Демьян приехал из Екатеринбурга за полночь. Я услышал стук копыт еще на подъезде к конторе — лошадь шла тяжело, будто несла не тщедушного приказчика, а чугунный памятник.

Ввалившись в кабинет, Демьян выглядел так, словно его пытали. Под глазами залегли тени, сюртук был припорошен дорожной пылью, а руки нервно теребили пуговицу.

— Достал, Андрей Петрович, — выдохнул он, опускаясь на лавку без приглашения. — Думал, душу дьяволу продам, но достал.

Он полез за пазуху и вытащил маленький, невзрачный замшевый мешочек. Положил на стол с такой осторожностью, словно это была не пыль, а ампула с нитроглицерином.

— Еврей-огранщик, Моисей Соломонович, сначала даже говорить не хотел. Сказал, что алмазную пыль только сумасшедшие покупают на вес. Говорит, это отход, мусор, но мусор священный. Пришлось… — Демьян замялся. — Пришлось припугнуть его вашим именем и намекнуть, что губернатор очень интересуется техническим прогрессом. Ну и заплатить.

— Сколько? — спросил я, развязывая шнурок.

Демьян назвал сумму. Я присвистнул. За эти деньги можно было построить новый сруб. Но в мешочке лежало то, что стоило намного дороже.

Я высыпал часть содержимого на лист бумаги. Серый, невзрачный порошок. На вид — обычная зола или тертая пемза. Но если приглядеться под светом лампы, можно было заметить хищные, холодные искорки.

— Полфунта? — спросил я, взвешивая мешочек на ладони.

— Тютелька в тютельку. Моисей Соломонович клялся бородой, что тут даже с походом.

— Молодец, Демьян. Иди отдыхай. Ты сегодня совершил подвиг.

Оставшись один, я еще раз посмотрел на порошок. Алмаз. Самый твердый материал на земле. И теперь нам предстояло заставить эту звездную пыль работать на нас.

Утром я пошел в механический цех. Там уже вовсю кипела работа. Мирон Черепанов стоял у верстака, разглядывая две детали.

— Вот, Андрей Петрович, — он протянул мне заготовки. — Сталь — лучшая, инструментальная. Каленая, звенит, если ногтем щелкнуть.

В одной руке у меня лежал плунжер — гладкий стальной палец. В другой — гильза, толстостенная трубка. На вид они казались идеальными. Блестящие и ровные, выточенные с любовью.

— Пробовал вставлять?

— Пробовал, — вздохнул Мирон. — Болтается.

Он взял плунжер и опустил его в гильзу. Деталь вошла туго, со свистом. Мирон покачал её пальцами — слышался отчетливый стук металла о металл.

— Зазор неровный, Андрей Петрович. В одном месте туго, в другом болтается. Если сюда солярку давануть под давлением, она найдёт слабое место и полетит во все стороны, только не в форсунку. Решето.

— Я знаю, Мирон. Станки свое дело сделали, теперь очередь за руками.

Я достал мешочек.

— Что это? — Мирон с любопытством сунул нос в замшу. — Порох?

— Лучше. Алмазная пыль.

Глаза механика округлились.

— Алмазная? Да вы шутите… Это ж сколько она стоит?

— Дорого. Но дешевле, чем неработающий двигатель. Смотри.

Я взял каплю густого масла, капнул на стеклышко. Подцепил кончиком ножа немного серого порошка, смешал. Получилась грязноватая паста.

— Мажь плунжер. Тонко и равномерно. Потом вставляй.

Мирон послушно выполнил. Плунжер вошел в гильзу с противным хрустом, словно песком по стеклу. Механика передернуло.

— Сердце кровью обливается, Андрей Петрович. Мы ж зеркало испортим.

— Мы его создадим, Мирон. Крути и вращай.

Он начал вращать плунжер. Скрип стоял такой, что у меня заныли зубы. Алмаз вгрызался в закаленную сталь, снимая микроскопические стружки, выравнивая неровности, которые не видел глаз, но топливо чувствовало.

— Вверх-вниз. И крути. Вверх-вниз. И крути.

Мирон вошел в ритм. Скрип сменился шелестом. Паста темнела, насыщаясь металлом.

— Чувствуешь? — спросил я через десять минут.

— Легче пошло, — кивнул он, вытирая пот со лба. — Притирается.

— Вынимай, мой керосином, мажь новую порцию. И снова.

Это была каторга. Настоящая, изматывающая и монотонная каторга. Мирон стоял у верстака час за часом. Его движения стали автоматическими: вставить, повернуть, потянуть на себя, толкнуть, повернуть. Вставить, повернуть…

К обеду его руки начали заметно дрожать. Пальцы побелели от напряжения.

— Дай сменю, — сказал я, отодвигая его.

Встал на его место. Взялся за скользкий от масла хвостовик плунжера. Металл был теплым от трения.

Движение за движением. Мыслям не за что зацепиться. Только ощущение сопротивления материала. Сначала оно грубое, рывками. Потом становится вязким, тягучим. Чем тоньше слой металла мы снимаем, тем плотнее садятся детали друг к другу.

Через два часа у меня заломило спину. Шея затекла так, что поворачивать голову приходилось всем корпусом.

— Ефим! — крикнул я старшему Черепанову, который возился с отливкой картера в углу. — Иди сюда. Вахта.

Мы работали в три смены. Один тер, двое отдыхали, курили, пили чай, разминали пальцы, и снова к верстаку. Солнце за окном клонилось к закату, тени в цеху удлинялись, а скрежет алмаза о сталь не прекращался ни на минуту.

Наступил вечер. Мы промыли детали в чистом керосине и вытерли ветошью.

Мирон вставил плунжер. Он вошел плотнее, уже без того предательского стука. Но когда механик перевернул гильзу, плунжер со звоном выпал на подставленную ладонь.

— Рано, — констатировал Ефим, качая головой. — Воздух пропускает. Солярку не удержит.

— Значит, завтра продолжим, — сказал я, убирая мешочек. — Это война на измор. Кто кого. Или мы железо, или железо нас.

Второй день превратился в день сурка. Скрип, запах масла, ломота в суставах. Мы молчали. Говорить было не о чем. Все слова были сказаны, оставалось только действие.

Мирон, обычно веселый и разговорчивый, стал похож на угрюмого робота. Он двигался экономно, берег силы. Ефим кряхтел, но тер с упорством старого вола, тянущего плуг по целине. Я старался не думать о том, сколько стоит каждая щепотка серого порошка, которую мы смывали в отработку вместе с металлической грязью.

К вечеру второго дня прогресс был заметен. Плунжер входил в гильзу с легким сопротивлением, словно проталкивал перед собой уплотненный воздух. Но все равно падал под своим весом слишком быстро.

— Не то, — пробормотал я, разглядывая матовую поверхность металла. — Еще не зеркало.

На утро третьего дня Мирон пришел в цех раньше всех. Вид у него был жутковатый — глаза красные, воспаленные, под ними темные круги. Видимо, не спал всю ночь, прокручивал в голове процесс.

— Андрей Петрович, — хрипло сказал он, едва я переступил порог. — Я тут думал… пока потолок разглядывал. Мы не туда идем. Паста грубая. Мы царапаем, а надо гладить.

Он взял щепотку порошка и растер её между пальцами.

— Чувствуете? Зерно. Оно режет. Нам нужно тоньше. Самую пыль взять. И давить сильнее. Чтобы плунжер входил туго, как пробка в бутылку.

— Рискуем заклинить, — возразил Ефим. — Прихватит — не выдерешь.

— Не прихватит, если с маслом. Рискнем, Андрей Петрович? Хуже уже не будет, всё равно пока решето.

Я кивнул.

— Давай, Мирон. Твое чутье еще ни разу не подводило.

Мы просеяли остатки алмазной пыли через шелк. Взяли самую мелкую, летучую фракцию, которая оседала в воздухе серым туманом. Смешали с веретенным маслом.

Теперь работа изменилась. Не было хруста. Было лишь мягкое, плотное сопротивление. Плунжер приходилось вдавливать с усилием, проворачивать, преодолевая вязкость масла и металла. Мышцы горели огнем.

К обеду пальцы у меня свело судорогой. Я не мог разогнуть кисть, она застыла в форме краба, сжимающего невидимый цилиндр. Массаж помогал слабо.

— Мирон, смени, — прошипел я сквозь зубы.

Четвертый день начался с тишины. Мы боялись сглазить.

Около полудня Мирон, закончив очередной цикл, тщательно промыл детали. Продул их сухим воздухом. Капнул чистого масла на плунжер.

Он поднес плунжер к гильзе. Вставил кончик. Надавил.

Металл вошел в металл мягко, как в масло.

Мирон поднял гильзу вертикально. Отпустил плунжер.

Мы затаили дыхание.

Плунжер не упал. Он начал опускаться. Медленно и величественно. Словно во сне или в невесомости. Миллиметр за миллиметром, плавно скользя вниз под собственным весом, не встречая препятствий, но и не пропуская воздух.

Это было завораживающее зрелище. Совершенство геометрии, воплощенное в стали.

— Есть, — выдохнул Ефим. — Держит.

— Проверим, — сказал я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.

Я схватил со стола наш самодельный стенд — рычажный пресс, переделанный под проверку форсунок. Вкрутил гильзу. Вставил плунжер. Залил солярку в приемник.

На выходе прикрутил форсунку — простую, с одной дыркой, которую мы сверлили самым тонким сверлом, какое только нашли, а потом обжимали.

— Ну, с Богом.

Я налег на рычаг. Резко, всем весом.

Удар!

Воздух в цеху рассек резкий, свистящий звук.

Из носика форсунки вырвалась не струя и не капли. Вырвался туман. Облако мельчайшей топливной пыли, которое пробило стоявший в полуметре лист бересты насквозь, оставив в нем ровную, аккуратную дырочку, словно прожженную иглой.

Давление было чудовищным. Никаких утечек по плунжеру. Никаких мокрых пятен на гильзе. Топливо не смогло найти путь назад, между стенками пары, и было вынуждено с дикой скоростью протискиваться через сопло форсунки, разбиваясь в пыль.

— Работает… — прошептал я, глядя на отверстие в бересте. — Тут давление атмосфер за двадцать точно.

Мирон сполз по верстаку на пол. Он сидел, прислонившись спиной к ножке стола, и смотрел на свои руки.

Ладони у него были красные и воспаленные. Кожа на подушечках пальцев стерлась практически до мяса, блестела сукровицей. Он сжал и разжал кулак, морщась от боли, но на лице его блуждала счастливая, шальная улыбка.

— Четыре дня, Андрей Петрович… — прохрипел он. — Четыре дня мы её мучили.

— Это она нас мучила, Мирон, — я опустился рядом с ним, чувствуя, как адреналин отпускает, уступая место усталости. — Но мы её победили.

— В Англии, говорят, станки такие, что сами все делают… — мечтательно произнес Ефим, разглядывая пробитую бересту. — А мы тут на коленке…

— Вот именно, Ефим, — я хлопнул его по плечу. — У англичан есть станки и время. У них есть инженеры в белых перчатках. А у нас — только наше упрямство и алмазы. И вы, Черепановы.

Я посмотрел на них — сначала на отца, потом на сына.

— Вы сейчас стоите десяти их станков. Никакой немец, никакой англичанин не сделал бы это руками. А вы сделали.

Дверь скрипнула. Вошел Раевский. Он увидел нас, сидящих на полу, увидел лужу солярки и пробитую бересту. Всё понял без слов.

Молча достал свой журнал. Подошел к верстаку, где лежала, тускло поблескивая маслом, наша победа.

Он начал зарисовывать плунжерную пару. Штрихи ложились на бумагу ровно и точно. Под рисунком он вывел дату и добавил приписку своим каллиграфическим почерком: «Деталь точнее любого часового механизма, изготовленная в сибирской тайге вручную. Давление впрыска превышено расчетное. Герметичность абсолютная».

Я встал, достал мешочек. Там, на дне, сиротливо перекатывалась серая горстка. Треть от того, что привез Демьян.

Я бережно затянул шнурок и убрал алмазную пыль обратно. Этот порошок теперь стоил дороже золота, которое мы мыли на реке. Золото можно найти. А без этой пыли наш дизель остался бы грудой мертвого железа.

— Теперь корпус, — сказал я. — Сердце мы сделали. Осталось собрать тело.

* * *

Аня стояла посреди бедлама цеха, уперев руки в бока. На щеке у неё красовалась черная полоса мазута, волосы выбились из-под платка, а взгляд был таким, что даже Архип старался лишний раз не попадаться ей на глаза.

— Тяни, Прошка! — командовала она. — Ровнее! Не мотай как портянку на ногу! Это вена для двигателя, а не тряпка!

Прошка и Сенька, наши мастера по резиновым делам, пыхтели у верстака. Технология выглядела со стороны примитивно, но дьявол, как всегда, крылся в деталях.

Стальной прут — дорн — густо намазывали свиным салом. Сало шипело, плавилось от тепла рук, но создавало ту самую пленку, благодаря которой резину потом можно было снять, а не отдирать зубами.

— Теперь ленту, — Аня кивнула на длинную полосу сырой резины, которую только что раскатали вальцами. — Внахлест. Плотно. Чтобы воздух не попал. Попадет пузырь — рванет к чертям.

Парни начали обматывать прут. Черная лента ложилась виток к витку, блестящая и липкая.

— Стоп! — крикнула Аня, подлетая к верстаку. — Слабина! Переделать.

— Анна Сергеевна, да тут всего чуть-чуть… — заныл Сенька.

— Чуть-чуть считается, когда сахар в чай сыпешь. А здесь давление. Разматывай.

Сенька тяжело вздохнул, но спорить не стал. Переделали.

Дальше шла пенька. Обычная конопляная веревка, пропитанная той же мазутной смесью. Она должна была стать скелетом нашего шланга, его мышцами.

— Туго плети! — наставляла Аня, пока пальцы парней мелькали, как у заправских кружевниц, только вместо тонких ниток была грубая бечева. — Это корсет. Он должен держать давление, как плотина воду.

У меня невольно дернулся уголок рта. Корсет. Видимо, воспоминания о мадам Дюбуа и её пыточных инструментах давали о себе знать даже здесь, среди железа и мазута.

Первая партия из шести шлангов, похожих на толстых черных змей, отправилась в земляную печь.

Это было нехитрое сооружение — яма, обложенная кирпичом, с топкой сбоку. Температуру там держали «на глазок», но Аня притащила свое ноу-хау. Медный стержень с насечкой.

Она сунула его в отдушину, подождала минуту, вытащила. Медь потемнела до определенного оттенка.

— Мало, — констатировала она. — Подкинь угля, Архип. Градусов десять не добираем.

Архип, ворча что-то про «аптекарские весы» и «женские капризы», швырнул в топку лопату антрацита.

Шесть часов ожидания тянулись, как зубная боль. Мы ходили кругами, пили чай, который казался на вкус как та самая резина, и смотрели на солнце.

— Вынимай!

Дверцу открыли. Пахнуло жаром и серой.

Шланги были горячими и упругими на ощупь. С дорнов их сбивали киянками. Сначала шло туго, резина скрипела, сопротивлялась, но сало сделало свое дело — с громким «чпок!» стальной прут вылетел из первого шланга.

Аня тут же схватила еще дымящееся изделие, заглянула внутрь.

— Зеркало, — удовлетворенно кивнула она. — Гладкое, как лед. Ну что, на испытания?

Мы притащили ручной насос — тот самый, которым опрессовывали котлы. Натянули шланг на штуцер, затянули проволокой (хомутов нормальных пока не было).

— Давай воду, — скомандовал я.

Сенька налег на рычаг.

— Держит… — комментировал Раевский, стоя с блокнотом.

Шланг лежал на столе, черный и спокойный.

— Качай еще…

Шланг чуть напрягся, расправился, как сытая пиявка.

— Не выдержит…

БАХ!

Звук был мокрым и хлестким, как удар кнутом по луже.

Меня обдало брызгами с ног до головы. Грязная, ржавая вода из насоса ударила фонтаном, заливая чертежи, верстак и Анино платье.

Шланг лопнул посередине. Его раздуло пузырем, пенька не выдержала, разъехалась, и резина сдалась.

В наступившей тишине было слышно только, как капает вода с моего носа на пол.

Сенька втянул голову в плечи, ожидая разноса.

Аня медленно вытерла лицо рукавом, размазывая мазут по щеке еще гуще. Убрала пальцем какую-то черную крошку, попавшую на губу.

— М-да, — сказала она спокойно, глядя на рваные лохмотья резины. — «Корсет» слабоват. Одного слоя мало. Пенька поползла.

Она повернулась ко мне. В глазах не было ни расстройства, ни паники. Только расчет инженера, который получил отрицательный результат эксперимента.

— Андрей, ты прав был. Крест-накрест надо. Диагональ.

— Прав, — кивнул я, отжимая полу сюртука. — Физику не обманешь. Один слой работает на растяжение в одну сторону. Давление ищет слабину и находит. Нужна сетка.

Вторая попытка началась с утра.

Теперь Сенька и Прошка пыхтели вдвое усерднее.

— Угол девяносто! Прямой! — командовала Аня, стоя над ними с транспортиром (школьным, деревянным, конфискованным у Тихона Савельевича). — Не шестьдесят, не сто! Девяносто! Это равновесие сил!

Первый слой мотали слева направо. Второй слой — справа налево. Получилась жесткая, плотная рубашка, похожая на «чулок», в который затягивают ногу при переломе.

Снова печь. Снова шесть часов нервотрепки и запаха серы.

Когда мы снова стояли у насоса, атмосфера была наэлектризована похлеще, чем воздух перед грозой.

— Давай, — кивнул я Сеньке. Тот качнул несколько раз.

Шланг даже не шелохнулся. Лежал жестко, как палка.

— Еще пару раз…

Тишина. Только скрип рычага насоса и тяжелое дыхание качающего.

— Еще!

Шланг приподнялся и натянулся.

— Стоп, — сказала Аня, осмотрев шланг, а потом добавила. — Еще разок и хватит. Архип, тащи кипяток.

Кузнец принес ведро с горячей водой, которую мы залили в систему через воронку. Шланг нагрелся, стал мягче на ощупь, от него пошел пар.

— Давление падает? — спросил я.

— Держит, — ответил Раевский.

Аня подошла к шлангу. Он был под достаточно сильным давлением. Очень сильным для самоделки из мазута и веревки. Она взяла его руками и, не обращая внимания на жар, начала гнуть. Скручивать. Сжимать.

— Живой, — пробормотала она. — Не трещит. Пенька держит. Слышите? Не хрустит внутри. Слои спеклись.

Она обернулась к нам, и ее лицо осветилось торжествующей улыбкой.

— Есть контакт, господа присяжные заседатели.

Но тут же, словно в насмешку, на стыке шланга и железной трубы появилась предательская капля. Потом вторая. Тонкая струйка воды побежала по металлу.

— Сочится, — упавшим голосом сказал Сенька. — Опять брак?

— Не брак, — я подошел ближе. — Шланг держит. Стык течет. Проволока не обжимает равномерно, режет резину, а герметичности не дает. Нужен хомут. Широкий и плоский.

— Архип! — крикнула Аня. — Медь есть?

— Найдется, коль поискать.

— Куй кольца. По диаметру шланга, но чуть меньше. Нагреем, насадим, остынет — обожмет намертво. Как обруч на бочке.

К вечеру мы победили и эту течь. Медное кольцо, остывая, впилось в резину, впечатав её в железо штуцера так, что их теперь можно было разлучить только ножовкой.

Прошло две недели. Октябрь вступил в свои права ледяными дождями и утренними заморозками, которые превращали грязь в камень.

В углу цеха росла горка из черных, упругих змей.

— Двадцать штук, — докладывала Аня, сверяясь со своим журналом. — Диаметры разные. Дюйм, полдюйма, два дюйма. Хватит и на радиатор дизеля, и на разводку отопления в школе, и даже Фоме на перекачку останется.

Раевский, заглянув в ее записи, уважительно покачал головой.

— Анна Сергеевна, у вас тут немецкий порядок. Дата, номер партии, температура запекания, давление на разрыв… С такой документацией хоть в Академию Наук.

— В Академию потом, — отмахнулась она. — Сначала тепло в дома дадим. А то дети в школе мерзнут, чернила густеют. Андрей, тепляки как?

— Работают, — ответил я, разворачивая депешу, которую только что привез гонец от Фомы. — Нефть идет. Говорит, ночью уже минус был, а внутри срубов — Тепло. Печи гудят, нефть жидкая, как вода. Только вот беда…

— Какая?

— Бочки. Тара кончилась. Лить некуда. Они там вычерпывают быстрее, чем мы успеваем вывозить.

— Скажи Анютке, пусть на Невьянский отстучит как там наши бочки. Начали катать листовое железо? Пусть скажет, что бочки нужны уже вчера. Сварные или клепаные — плевать, лишь бы не текли. Объем заказа — сотня в неделю.

Аня хмыкнула.

— Сотня? Они там взвоют.

— Не взвоют. А взвоют, так лично приеду и буду над душой стоять, чтоб быстрее делали.

Тем временем на дворе происходила своя революция.

Семён запрягал лошадь в телегу. Но колеса на ней были не обычные, деревянные с железным ободом, которые гремят по камням, вытрясая душу, а наши. Широкие, черные бублики на деревянных ступицах.

Делать это было сложно, но мы смогли.

— Ну-ка, пошла! — прикрикнул Семён, стегая конягу.

Телега стронулась. Она не загрохотала, а мягко покатилась. Грязь, уже подмерзшая, хрустела под резиной, но колеса не проваливались. Ширина протектора — в две ладони — держала груз на поверхности.

— Андрей Петрович! — крикнул Семён, делая круг по двору. — Как по пуху еду! И лошади легче, не вязнет воз!

— К зиме делай еще шире, — скомандовал я. — Снег ляжет глубокий. Нам нужны «снегоходы». Чтобы не резало наст, а топтало его.

— Сделаем!

Жизнь на прииске вошла в ритм, похожий на работу того самого дизеля, который мы строили. Такт за тактом. Сжатие — работа — выпуск.

Куб Гришки и Васьки дымил круглосуточно. Вонь стояла страшная, но это был запах денег и независимости. Керосин — в одну бочку, солярку — в другую, мазут — в яму для Аниных экспериментов. Ни капли мимо.

Я стоял у окна конторы, глядя на этот муравейник, и чувствовал странное спокойствие. Мы обросли жирком. У нас были запасы. У нас была технология. У нас были люди, которые верили в черную резину больше, чем в крестное знамение.

Оставалось собрать всё это в кучу и заставить железное сердце биться самостоятельно. Без пара и угля.

— Аня, — позвал я, не оборачиваясь.

— М? — она сидела за столом, сводя дебет с кредитом.

— Готовь «Ефимыча». Завтра едем в Невьянск. Заберем партию бочек и… блок. Кузьма должен был закончить расточку. Пора собирать Франкенштейна.