Я остался в конторе один, прокручивая в голове все то, о чем только что говорил моим людям.

Дверь скрипнула, впуская в прокуренный кабинет немного свежего воздуха и запах меда. Аня вошла бесшумно, держа в руках две дымящиеся глиняные кружки. Она поставила одну передо мной, прямо на угол стола, заваленного черновиками, и я благодарно кивнул, не отрывая взгляда от эскиза топливного насоса. Горло саднило после долгих споров, и горячий сбитень был сейчас нужнее золота.

Она не стала отвлекать меня вопросами, просто опустилась на стул напротив. Мы помолчали, прислушиваясь к звукам затихающего праздника. Гармонь утихла, слышались только редкие голоса.

— Что будем делать с учениками? — спросила Аня. — Теми, что от Николая. Они рвутся в бой, говорят, что готовы на Алтай.

— На Алтай пока рано, — я отхлебнул сбитень. — Пусть хлебнут нашей реальности. Завтра отправлю их на тепляки к Фоме. Пусть посмотрят, как нефть добывается зимой, как срубы ставят, как печи топят. Им полезно понять цену топлива, прежде чем они начнут его жечь. Да и тепляки зимние для добычи золота им нужно пощупать да научиться с ними работать. А потом… потом будет и Алтай.

— Кстати, — Аня порылась в бумагах. — Ермолай спрашивал про карты. Ты обещал. Он парень толковый, но ему нужен ориентир. Идти в слепую за две тысячи верст — гиблое дело.

Я отложил карандаш и пододвинул к себе чистый лист ватмана. Алтай. Я помнил его туристом из двадцать первого века. Сплавы по Катуни, турбазы, восхождения. Сейчас там была дикая глушь, населенная староверами и беглыми.

— Нарисую, — кивнул я. — Прямо сейчас.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти спутниковые снимки и карты маршрутов. Река Чарыш. Песчаная. Ануй. Золото там было, я знал это точно. Рассыпное, богатое.

Перо заскрипело по бумаге, выводя изгибы рек.

— Вот здесь, — я поставил крестик в излучине. — Устье Ануя. А вот тут, выше по течению, пусть ищут выходы кварца. Я не топограф, Аня, и ГЛОНАССа у меня в голове нет.

— Чего нет? — спросила Аня.

Я отмахнулся:

— Не важно, но направление дам точное. Этого хватит, чтобы они не бродили кругами, а сразу начали бить шурфы в правильных местах.

Аня смотрела, как я рисую горы, которых она никогда не видела. Потом вздохнула и решительно накрыла мою ладонь своей.

— Ладно, географ. Мир подождет. Карты — это на весну. А у нас зима на носу. И без шлангов мы никуда. Ни охлаждение собрать, ни отопление запустить.

Она встала, расправляя складки своего простого платья.

— Завтра я пойду в кузницу к Архипу. Сама. Буду стоять над душой, пока он первую партию рукавов не запечет. Знаю я его: начнет с дорнами мудрить, потом решит, что пеньку надо по-особому крутить… Мне нужен результат, а не творческий поиск.

Я сидел на стуле и смотрел на нее. В тусклом свете лампы она выглядела уставшей, но невероятно красивой. Моя жена. Мой главный инженер. Человек, который думает о шлангах, пока я витаю в облаках дизелестроения.

— Ты моя правая рука, Аня, — сказал я серьезно. — Без тебя я бы тут закопался в деталях и забыл про главное.

Она улыбнулась, и усталость на миг отступила.

— Мы просто делим нагрузку, Воронов. Ты тянешь вверх, я держу фундамент.

— Тогда давай закрепим диспозицию, — я снова стал серьезным. — Я беру на себя Черепановых и блок цилиндра. Отливка такой штуки — это искусство, там каждый пузырек воздуха — приговор. Буду жить в литейке. Ты — курируешь шланги, котел и всю теплосеть. Если к холодам батареи не заработают, зимой придется топить по старинке.

— А Раевский? — спросила она.

— А Саша пусть пишет. Документация, чертежи, отчеты для Николая. Он в этом дотошный. И радиосвязь. Пусть наладит канал между нами и Фомой, чтобы мы не гонцов гоняли, а морзянкой перестукивались. Можно через Тагил, так проще будет. Пусть подумает, в общем.

Аня кивнула.

— Кстати, про связь. На Невьянский нужно отбить депешу. Одной керамикой мы сыты не будем, Елизар хоть и старается, но его горшки такой напор нефти не выдержат, да и возить их неудобно. Бьются.

— Бочки? — спросила Аня.

— Бочки. Железные, клепаные или сварные, если там освоят. Пусть в Невьянске начинают катать металл и делать тару. Нам нужно много емкостей. Сотни. Нефть идет потоком, тепляки работают, а хранить негде.

— Сделаем. Сейчас напишу текст.

Я придвинул лист бумаги.

«НЕВЬЯНСК. СРОЧНО НАЧАТЬ ПРОИЗВОДСТВО ЖЕЛЕЗНЫХ БОЧЕК ПОД НЕФТЬ. ОБЪЕМ ДВЕСТИ ЛИТРОВ. ЧЕРТЕЖИ ПЕРЕДАМ С КУЗЬМОЙ. НАЧИНАЙТЕ ЛИСТОВОЕ ЖЕЛЕЗО ДЕЛАТЬ. МНОГО».

Я задумался и позвал Игната. То, что я хотел озвучить… у любого нормального человека в этом веке глаза на лоб полезут.

— Звали Андрей Петрович? — спросил Игнат, заходя в контору.

— Да, Игнат. Знаю, что только с города, но нужно гонца к Демьяну послать.

— Дак пошлем, раз надо.

— Тогда перепиши, Аня. — Я подал ей кусок листа, где делал пометки что нужно для производства.

Аня прочитала и присвистнула.

— Алмазная пыль? Мы что, решили украшать двигатель стразами?

— Притирка, Аня. Плунжерная пара. Сталь по стали. Чтобы добиться микронного зазора и зеркальной поверхности, никакой наждак не поможет. Только алмаз. Мы будем тереть эти детали, пока они не срастутся на молекулярном уровне.

— Демьян решит, что ты спятил, — хмыкнула она. — Сначала керосин вместо масла, теперь алмазы молотком крошить.

— Пусть привыкает Демьян. Он знает: если я прошу пыль от звезд, значит, она нужна, чтобы запустить телегу. Да и не осилят молотки алмазы крошить…

Я подписал бланк, промокнул чернила и загасил лампу. Комната погрузилась в темноту, лишь квадраты окон серели в лунном свете. Целый день провели в конторе, получается. В воздухе остался запах сгоревшего керосина и сладкого сбитня.

Мы вышли на крыльцо.

Ночь навалилась сразу — холодная и пронзительная, настоящая осенняя. Небо было таким чистым, что звезды казались колючими ледяными крошками, рассыпанными по черному бархату. Млечный Путь висел над тайгой огромным мостом.

Внизу, у уже почти догоревших костров, было тихо. Лишь где-то у казарм кто-то негромко, душевно выводил песню. Не пьяную, а тягучую и грустную. Прииск засыпал. Завтрашний гудок поднимет всех ни свет ни заря, и начнется новая гонка.

Я обнял Аню за плечи, чувствуя, как она дрогнула от ночной свежести, и притянул к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь, пряча нос от холода.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо сказал я, глядя на темные силуэты вышек.

— О чем? О том, что плунжер заклинит?

— Нет. Я думаю о том, что это был лучший день в моей жизни. Не из-за свадьбы, не из-за поздравлений. А вообще. И знаешь… завтрашний будет еще лучше.

— Почему? — её голос звучал глухо через ткань сюртука.

— Потому что завтра мы начнем делать невозможное. По-настоящему невозможное. Дизель, теплосеть, Алтай… Это же безумие, если подумать.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. В звездном свете её лицо казалось бледным и строгим.

— Мы всегда делаем невозможное, Андрей. Вся твоя жизнь здесь — это сплошное невозможное. Просто раньше ты делал это один, сжав зубы. А теперь — нет.

Она сжала мою руку.

— Пошли спать, инженер. Завтра тяжелый день. Нам нужно перевернуть мир, а это лучше делать выспавшись.

Мы вошли в дом. Дверь захлопнулась, и тяжелый засов встал на место с глухим стуком, отрезая нас от тайги, от звезд и от этого девятнадцатого века.

* * *

С момента свадьбы прошла неделя, и воздух на прииске изменился. Праздничный угар выветрился вместе с дымом костров, оставив после себя лишь легкую головную боль у самых нестойких и гору пустых штофов за баней. Снова настало время железа и огня.

Я вышел во двор, на ходу застегивая тулуп. Ночи стали холодными, осень подкрадывалась незаметно, дыша инеем на пожухлую траву. У литейки уже суетились тени. Кузьмич, похожий на древнего лешего в своем прожженном кожаном фартуке, что-то орал подручным, размахивая длинной шуровкой. Архип, огромный и мрачный, как скала, таскал корзины с шихтой, засыпая их в жерло печи.

— Раздувай! — гаркнул Кузьмич. — Не жалей ветра! Ему дыхание нужно, а не зевота!

Меха ухнули, и из трубы вырвался столб рыжего пламени с искрами.

Я подошел ближе. Вагранка гудела, набирая жар. Это был примитивный, но чертовски эффективный зверь, которого мы собрали из кирпича и железных стяжек. Сегодня мы кормили его особенной диетой. Чугун — наш, уральский, серый. Лом стали — для вязкости. И тот самый марганец.

— Андрей Петрович, — Кузьмич заметил меня, но не отвлекся от созерцания летки. — Готовы мы. Форма просохла, звонкая стоит.

В углу цеха, на песчаной подушке, возвышалась опока. Громоздкий ящик, стянутый болтами. Внутри него пряталась пустота, которая должна была стать сердцем дизеля. Форма была песчано-глинистая, высушенная до каменной твердости. Мы сушили её трое суток, разводя вокруг костры, чтобы выгнать малейшую влагу.

— Главное, чтобы стержни не поплыли, — буркнул Архип, вытирая пот со лба.

Внутри формы находилась сложная конструкция из стержней — специальных вставок из особо прочного песка с крепителем. Они должны были создать полости: цилиндр, каналы охлаждения, масляные магистрали. Если хоть один стержень треснет или сдвинется под напором расплавленного металла — всё, блок в переплавку.

— Не каркай, кузнец, — огрызнулся Кузьмич. — Я эти земли месил, когда ты еще под стол пешком ходил.

Раевский стоял чуть в стороне, прижимая к глазу оптический пирометр. Он выглядел здесь чужеродно, в своем сюртуке и с блокнотом, среди потных мужиков и копоти, но его роль была критической. Кузьмич определял температуру «на глаз», по цвету свечения, а Саша переводил это в градусы для истории и статистики.

— Тысяча двести… — пробормотал Раевский. — Еще мало. Надо тысяча триста пятьдесят минимум, чтобы текучесть была. Каналы тонкие.

Кузьмич сплюнул в песок.

— Учи ученого. Вижу, что густой пока. «Кисель» идет.

Мы ждали еще час. Вагранка ревела, пожирая кокс. Металл внутри плавился, смешивался, превращаясь в «суп», от которого зависело наше будущее.

Наконец Кузьмич кивнул.

— Пора. Пробивай летку!

Архип ударил ломом. Глиняная пробка вылетела, и огненная струя ударила в разливочный ковш. Яркий, нестерпимо белый свет залил литейку, заставив отшатнуться и прикрыть глаза рукой. Жар ударил в лицо плотной, горячей волной, опаляя брови.

Ковш наполнился. Двое рабочих подхватили его на длинных ручках-носилках.

— Пошли, пошли, ножки не волочим! — командовал Кузьмич, идя рядом и словно гипнотизируя металл взглядом. — Ровно лей! Не плюхай!

Металл полился в литник формы. Густой, тяжелый поток. Воздух вокруг дрожал. Из выпоров — отверстий для выхода газов — с шипением вырывались сизые струйки дыма. Это горели связующие вещества в стержнях.

Я считал секунды. Раз, два, три… Если залить слишком быстро — размоет форму. Слишком медленно — металл остынет и не заполнит тонкие каналы водяной рубашки.

— Стоп! — скомандовал Кузьмич, когда металл показался в прибыли. — Зеркальце накрой! Уголька подсыпь!

Рабочие быстро набросали древесного угля на открытую поверхность металла, чтобы он остывал медленнее и питал отливку при усадке.

Всё. Теперь только ждать.

Сутки мы ходили вокруг этой остывающей глыбы песка и железа, как коты вокруг сметаны. Форма была горячей, от неё пышало, как от печки.

— Остыла уже, поди, — который раз говорил Архип на следующее утро.

— Не трожь! — бил его по рукам Кузьмич. — Рано выбьешь — «отбел» пойдет, чугун хрупкий станет, как стекло. Пусть томится. В собственном соку.

Когда наконец дали добро, и рабочие начали разбивать опоку кувалдами, я стоял, скрестив руки на груди, и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

Песок осыпался, обнажая темно-серое, шершавое тело блока.

Кузьмич, вооружившись щеткой, начал счищать пригоревшую землю.

— Ну… — протянул он. — С виду вроде ничего.

Он взял молоток и легонько тюкнул по боку отливки. Звук был глухой.

— Что такое? — напрягся я.

Кузьмич нахмурился. Он полез проволокой в каналы охлаждения. Проволока уперлась.

— Засор? — спросил Раевский.

— Нет, барин. Не засор. — Кузьмич выпрямился, вытирая руки ветошью. — Непролив. Остыл металл. Тонкие стенки, далеко бежать, вот он и встал на полпути. Каналы закрыты.

Я подошел, потрогал шершавый бок. Брак. Столько угля, столько труда, марганец драгоценный — и всё зря. Рубашка охлаждения не пролилась. Запусти такой двигатель — перегреется и заклинит через пять минут.

— Переплавка, — коротко бросил я.

— Говорил я, — заворчал Кузьмич, сплевывая. — Узко там! Как у девки… кхм. Не лезет туда металл самотеком, вязнет! Надо каналы шире делать!

— Шире нельзя, — возразил Раевский. — Стенка цилиндра ослабнет.

— Тогда форму греть надо! — рявкнул старый мастер. — Чтоб как в бане было!

Следующие два дня прошли в лихорадочной подготовке. Форму переделали. Каналы чуть спрямили, убрали острые углы, где металл мог завихряться и терять температуру.

Перед заливкой мы грели опоку так, что к ней подойти было нельзя. Обложили горячими слитками, накрыли железными листами.

— Архип, — сказал я кузнецу. — А что, если центробегом? Раскрутить форму?

— На чём, Андрей Петрович? — Архип скептически посмотрел на меня. — На моём горбу? Это ж бандура в десять пудов. Станок нужен, балансировка. Улетит в стену — убьет кого-нибудь. Ладно еще без чугуна. А когда с ним — так еще и брызги горячие…

Я вздохнул. Верно. Нет у нас пока такой техники. Приходится брать хитростью.

Вторая заливка прошла нервно. Металл плеснул через край, чуть не обварив ногу подмастерью. Кузьмич матерился так виртуозно, что заслушался бы даже боцман пиратского брига. Но залили.

Снова сутки ожидания. Снова этот томительный зуд в пальцах.

Когда сбили песок и очистили отливку, она выглядела идеально. Ровная, серая и тяжелая.

Кузьмич простукал её молоточком. Звон!

— Есть! — выдохнул он. — Пролилось!

Мы потащили блок на свет, к воротам. Я начал осматривать верхнюю плоскость, ту, к которой должна прилегать головка цилиндра.

И увидел её.

Тонкая, едва заметная волосяная линия. Трещина. Она шла от гильзы к краю блока. Прямо по самому напряженному месту.

— Твою мать… — прошептал я.

Архип наклонился, пригляделся.

— Лопнул, зараза.

— Усадку дал неравномерную, — констатировал Кузьмич убитым голосом. — Сверху тонко, снизу толсто. Снизу остывало долго, сверху схватилось сразу. Вот его и порвало. Натяжение металла.

Двадцать атмосфер сжатия. При первом же такте этот блок разлетится на куски, как шрапнель.

Я сорвал с руки брезентовую рукавицу и швырнул её об земляной пол. Пыль взметнулась облачком.

— Да что ж за проклятье-то такое! — заорал я, чувствуя, как отчаяние подкатывает к горлу. — Мы так до весны будем лить! Угля зря палим, времени нет!

Мужики молчали. Они понимали мою злость. Труда жалко.

Мирон Черепанов, который всё это время тихо стоял в сторонке, подошел, поднял мою рукавицу, отряхнул её от пыли и протянул мне.

— Андрей Петрович, — сказал он спокойно, глядя мне в глаза. — Не горячитесь. Железо крика не любит. Третий раз — наш будет. Мы поняли ошибку.

— Какую ошибку, Мирон? Физику не обманешь. Сложная форма. Слишком сложная для литья в землю одним куском.

Тут подал голос Ефим Черепанов, отец Мирона. Он сидел на перевернутом ящике, вертя в руках щепочку.

— А зачем одним куском, Андрей Петрович? — спросил он скрипучим голосом. — Вы ж сами говорили — ремонтопригодность.

— Ну?

— Так разделите. Отлейте нижнюю часть — картер и рубашку — отдельно. А верх, крышку эту, головку, как вы её зовете — отдельно.

Я замер.

В современных двигателях блок и головка — это разные детали. Между ними прокладка. Обе части притягиваются болтами. Это же азбука! А я уперся в моноблок, как на старых судовых дизелях, пытаясь отлить всё сразу, чтобы избежать лишних стыков и прокладок. Боялся, что прокладку выбьет давлением.

— Болты… — пробормотал я. — Шпильки нужны каленые. Много шпилек.

— Наточим, — кивнул Мирон. — Резьбу нарежем мелкую, чтоб держала мертво. А между ними прокладку положим. Ту самую, резиновую с асбестом, или медную отожженную. И обожмем.

Я хлопнул себя по лбу.

— Ефим, ты гений! Конечно! Раздельное литье! Усадка будет меньше, формы проще, контроль легче!

Работа снова закипела.

Кузьмич, ворча что-то про «конструкторов, у которых семь пятниц на неделе», начал готовить новые смеси. На этот раз он не подпустил к замесу никого. Сам сыпал песок, сам добавлял глину, а потом достал из кармана тряпицу.

— Что там, Кузьмич? — спросил я.

— Не вашего ума дело, Андрей Петрович, — хитро прищурился он. — Дедово знание. Приправа. Чтоб чугун был плотный, как камень, и вязкий, как мед.

Он сыпанул в ковш перед разливкой какой-то серый порошок. Я не стал спрашивать. Может, графит. Может, ферросилиций. А может, толченый рог единорога. Главное, чтоб результат.

Третья плавка была спокойной. Без суеты. Опыт уже был.

Блок отлили первым. Потом, в малую опоку — головку. Простую, как кирпич, с отверстиями под клапана и форсунку.

Когда через сутки мы вскрыли формы, Кузьмич даже не стал стучать молотком. Он просто провел ладонью по еще теплому металлу и улыбнулся в прокуренные усы.

— Вот теперь — дело.

Блок был чистый. Ни раковин, ни трещин. Каналы — как на чертеже. Головка — плоская, ровная.

Кузьмич взял молоток и ударил по приливу литника, отбивая его. Звук был чистый, долгий и певучий.

— Звенит, — удовлетворенно сказал он. — Плотный чугун.

— Вот и всё, Андрей Петрович, — сказал он, смущенно отводя глаза, когда я в порыве чувств сгреб его в охапку и потряс. — Чего уж там… Работа и работа. Железо, оно ласку любит и терпение.

Теперь начиналось самое ювелирное.

Мирон Черепанов уже колдовал над токарным станком. Мы притащили блок в механический цех.

— Расточка, — сказал Мирон, промеряя грубое отверстие цилиндра. — Снять надо миллиметров пять, до чистового размера. И чтобы зеркало было.

Это была задача не для слабонервных. Резец должен пройти весь путь, не дрогнув, не оставив ни одной царапины. Конусность и овальность должны быть нулевыми. Иначе компрессия уйдет в картер, и дизель не заведется.

— Приступай, Мирон. Не спеши. Снимай по «сотке».

Пока токарный станок грыз чугун, снимая тонкую стружку, в соседнем углу цеха раздавались удары, от которых вздрагивала земля.

Там Архип ковал коленвал.

Это была не отливка. Это была поковка. Из цельного куска стали, выбранного из лучших запасов. Архип грел заготовку, а потом молот — наш паровой молот, который мы запустили еще весной — бил по раскаленному металлу, уплотняя структуру.

Бум! Бум! Бум!

Каждый удар был как удар пульса.

Архип поворачивал заготовку клещами, формируя колена, шейки, противовесы. Он был весь мокрый, черный от копоти, мышцы перекатывались под кожей как канаты. Это была грубая сила, превращающаяся в точную механику.

Я смотрел на это и понимал: мы рождаем Зверя. Настоящего. И сердце его уже начинает биться.