И вот я, наконец, у подножия замысла, у подножия горы, на которую мне предстоит взойти. Я предвижу дуновение возносящих к небесам словесных потоков, и ветер с вершин, и созерцание долины, и покорение высоты, и взмах крыла… Но устоит ли это восторженное чувство, когда начнется настоящее восхождение? Я у подножия самой что ни на есть реальной горы. Так кто же кого потащит наверх и кто выдохнется быстрее – поэт или альпинист?

Я прекрасно понимаю, что и того, и другого уже обошли, опередили, превзошли. Этой горой уже не раз воспользовались. Девственная вершина лишилась непорочности. Хорошенькое начало для поэта – едва вырвавшись на простор, он тут же пошел на попятную. Но альпинисту на всё это наплевать, он уже бодро шагает по тропе. Она поначалу не взбирается в гору, а, наоборот, спускается вниз, в долину. Приходится смириться, идти проторенной дорогой (ведь другой-то нет), пусть даже ведет она в обратную сторону от цели; но вот тропа устремляется вверх, набирает разбег. Как же радостно подниматься, всё сильнее ощущая вес собственного тела, каждый шаг как толчок, как преодоление… Я даже немного ускоряю темп, стараясь заступать как можно выше.

Почему бы не оказаться на вершине одним прыжком? Оттолкнуться со всей силы и взмыть ввысь, разом преодолев это трудное, протяженное препятствие. Идея так увлекает меня, что я сбиваюсь с пути. Я застреваю в колючих зарослях, и до меня доносится отдаленный перезвон колокольчиков моих мулов. Они бредут по тропе шагах в ста от меня, выполняя свою каждодневную работу: двенадцать часов в пути с двумя сотнями фунтов поклажи на спине. А я несу лишь вес собственного тела. Мой опрометчивый прыжок был лишен всякого изящества. Теперь придется последовать за ними. Но куда они идут? Ведь вершина, на которую мы должны подняться, расположена строго на юге… а они вдруг сворачивают в сторону от этого благородного[4] направления. Я решительно останавливаю колонну.

– Куда мы идем?

Погонщик показывает на юг, туда, где небосвод венчает полуденное солнце.

– Тогда почему мы движемся не в ту сторону?

Он удаляется, не сказав ни слова, даже не улыбнувшись. Он собирается пойти окольным путем… Позволить ему идти дальше? Объяснить, что он рушит мою честную игру? Уводит в сторону от замысла, ради которого я ступил на эту дорогу?

Мне предлагается отступить?! Но не будем больше искать ответы у слов и раздувать их значения, не то они в конце концов лопнут от смеха… Этот человек с достоинством идет своим извилистым путем… Но мое воображение рисовало совершенно иной образ горы, покоряющейся высшей воле: я мыслил перекинуть воздушный мост из искрящегося льда и воспарить к вершине, набирая воздух полной грудью, так чтобы каждый вдох подхватывал меня и возносил всё выше… А теперь я еще дальше от цели…

Кажется, я смешал два понятия: «Вознесение» и «Успение». Какая нехитрая игра слов! Оба этих слова начинаются с заглавной буквы и даже созвучны. Первое – это миг восхождения во славе бестелесного божества, одним махом взлетающего на небеса, в тот момент, когда ошарашенные солдаты в римских шлемах осматривают его опустевшую погребальную пещеру. Успение же описывает совсем другой процесс!

И тем не менее я должен засвидетельствовать: слова эти обладают чудодейственным свойством, облегчающим путь наверх. Пока я над ними размышлял, они продемонстрировали свою, известную с незапамятных времен, подъемную силу… И вот я уже намного выше, чем был в начале восхождения.

Чтобы в этом убедиться, сверяюсь с барометром-высотомером. Это устройство, похожее на здоровенные карманные часы, становится свидетелем моих «вознесений». Прибор показывает высоту 2700. А начинал я с отметки 520. Мне известно, что необходимо достичь 3030. Неумолимая точность этих цифр озадачивает. Но совершенно невозможно перестать за ними следить. Теперь я смотрю не на дорогу и не на простирающуюся внизу долину (возможно, великолепную, какую мне никогда больше не суждено увидеть), а на шкалу, и почти на каждом шагу проверяю показатели. Осталось всего 200… 150… 130… бездушные и точные цифры. Мое сердце, грудная клетка, голова, покачивающаяся в такт движению, принимают правила игры и подчиняются ритму подъема. Я почти не ощущаю биение пульса в висках. Дышу медленнее, мысли утихают. Колени и бедра, внезапно получившие огромную значимость, превращаются в плавно скользящие шкивы, соединенные друг с другом живой ременной передачей. Глаза отвлекаются от созерцания, их интересует лишь продвижение стрелки по кругу, подобно тому как в ожидании поезда мы не в силах отвести взгляд от циферблата вокзальных часов… Чтобы освободиться от этого наваждения, я запрокидываю голову вверх (бессмысленное и к тому же болезненное движение) и пытаюсь угадать, куда же я иду, но передо мной лишь заросшая зеленым кустарником котловина, со всех сторон окруженная высокими горами, за которыми наверняка прячутся другие горы – пониже… и не видно ни тропы, ни той вершины, откуда, наконец, я брошу взгляд через перевал…