Неизменный бог путешественника – толстенький круглоголовый старичок с прозрачным, дымчато-золотистым тельцем, поблескивающим в лучах послегрозового солнца. Его ножки стянуты незаметным длинным одеянием, отчего шагать он не может, и приходится тому, кто шагает по дороге, нести его на себе… Однако он способен, движимый внутренней силой, сам устремиться в свет. Его мантия скрывает очертания фигуры и конечности… если они вообще имеются. Ибо божеству совершенно не обязательно принимать человеческий облик. А уж если и воплощаться в каком-нибудь теле, то следовало бы сотворить себе не по паре рук и ног, а сразу по десять-двенадцать, торчащих во все стороны из плеч и чресел, – и катись себе колесом по дороге! Но по линиям складок на одежде можно угадать ручки со сцепленными пальчиками, сложенные на груди, – там, где должно быть сердце. Вот только вместо сердца у него пустота. Чувства ему неведомы. С давних пор считалось, что сердце – орган, отвечающий за любовь. Различали «слова, рожденные сердцем» и «слова, рожденные рассудком». Настало время пересмотреть божественную анатомию. Кажется, еще никому не приходило в голову боготворить мозг; он ведь заточён в черепной коробке, он узник, замурованный в темнице. Но тогда чему или кому мы обязаны способностью воспринимать Другого, ощущать нечто абсолютно иное?! Уж точно не в кишках и не в желудке зарождается это чувство! Это свечение в мускулах, это зеленовато-золотистый отсвет, промелькнувший в суровом взгляде… мой маленький божок есть свет и насмешливое величие… На его круглом, морщинистом, рябом личике навечно застыла хитроватая ухмылка. Он совсем не внушает положенного благоговения.

Не знаю, кого именно хотел изваять мастер: китайского проповедника буддизма или даосского мудреца. Одно можно сказать наверняка: ни иудейские притчи, ни заповеди Христа ему были неведомы. Да это и неважно. У образа божества нет четких канонов, и потому я волен наделить моего божка самыми необычайными свойствами. В недрах его черепной коробки, в чертогах разума, имеется некая область, сияющая ярким, переливчатым светом, приглашающая поселить в ней всё, даже мимолетные, мысли… Вот таким будет мой карманный божок путешественника. Незаменимый атрибут странника, коим я становлюсь. Свободный от догм, он не станет тяжелой ношей для моих мулов. Отныне я буду приписывать ему все божественные решения: подобно молнии над Синайской горой, они будут переноситься из моей головы в его и последовательно опровергаться всё новыми и новыми «заветами». А поскольку мой божок соткан из драгоценной материи, я уверен, что всё это примет благородные оттенки подернутого патиной золота, фактуру дымчатого хрусталя, испещренного внутренними пустотами, нежно-золотистого кристалла, полного страстей, скрывающихся под ледяным блеском.