Рассказ о папах этого сложного «переходного периода» был бы немыслим без рассмотрения понтификата Григория I (590–604) — одного из трех римских епископов, удостоившегося в историографии эпитета «Великий». Его правление по праву считается одним из самых выдающихся эпизодов в истории папства вообще и папства раннесредневекового в частности. В определенном смысле именно с его понтификата для римской епископской кафедры и начинается этот самый период Средневековья, в продолжение которого западная церковь превратилась в мощнейшую социально-политическую силу, способную влиять на дела не только духовные, но и мирские.
Родившийся в Риме около 540 г., будущий папа Григорий принадлежал к одному из самых богатых и влиятельных местных родов — роду Анициев, — уже успевшему подарить римлянам не только целую вереницу политиков и администраторов разного ранга, но даже и двух пап, Феликса III и Агапита I. Получив лучшее по тем временам образование, наш герой сравнительно рано по примеру своих предков обратился к государственной службе и уже в возрасте тридцати лет стал префектом (то есть высшим должностным лицом) города Рима. Однако в 574 г. он неожиданно оставил свой пост и, основав в своих сицилийских и италийских поместьях несколько монастырей, добровольно принял монашеский постриг — в «собственной» обители св. Андрея на Целийском холме[174]. Такая решимость в пропаганде аскетических религиозных идеалов и обширный организаторский опыт новоиспеченного монаха, разумеется, не могли не привлечь внимания церковного руководства. В конце 578 г. по распоряжению Бенедикта I Григорий был произведен в диаконы, а спустя год, уже при Пелагии II, получил назначение на должность папского апокрисиария в Константинополе, откуда вернулся лишь через шесть лет (в конце 585 или в начале 586 г.) — по настоятельной просьбе понтифика[175].
В сфере ответственности Григория как советника Пелагия II находились в основном богословские и канонические вопросы — в частности, связанные с продолжающейся Аквилейской схизмой[176]. Тем не менее, за годы своей диаконской службы он получил возможность в полной мере оценить и иные сложности, волновавшие тогдашнюю римскую церковь. Главной такой «головной болью», без сомнения, являлись лангобарды, защититься от которых было тем более трудно, что византийское правительство и его представитель в Италии (экзарх) фактически оставили Рим на произвол судьбы. Из-за этого, едва взойдя на папский престол (после скоропостижной смерти своего патрона Пелагия[177]), Григорий почти сразу же вынужден был заняться вопросами обороны города и тем самым взвалить на себя обязанности не только церковного, но и гражданского и военного руководства. В 592 г. ему посчастливилось добиться перемирия с осаждавшим Рим Сполетским герцогом Ариульфом. Зимой следующего года (593/594) ценой большого выкупа и обещания ежегодной дани было достигнуто соглашение и с королем Агилульфом (590–615/616) (также осадившим Рим в ответ на военные «поползновения» греков). Таким образом, несмотря на явное недовольство императора Маврикия (никак не желавшего мириться с варварами) и даже противодействие его экзарха Романа, папа смог на какое-то время обезопасить свою столицу. В 599 г. по его инициативе и при посредничестве лангобардской королевы Теоделинды — главного «агента папского влияния» в Павии — с Агилульфом наконец удалось заключить мир, рассчитанный на целых тридцать лет[178]. К вящей радости Григория следствием этого примирения оказалось не только прекращение прямой военной угрозы, но и начавшийся в скором времени постепенный отказ лангобардских правителей от арианства.
Разумеется, подобное взаимодействие с варварами, все чаще решавшееся не столько войсками, сколько дипломатией и деньгами, вряд ли было бы возможно без восстановления папской финансовой независимости и платежеспособности. Именно поэтому еще одной большой заботой Григория I с самого начала его правления стала реорганизация церковных патримониев, разбросанных по Италии (с островами), Далмации, Галлии, Северной Африке. В первую очередь этим владениям предстояло измениться структурно. Начиная с 90-х гг. VI в. каждое из папских имений (patrimonium), находившихся, как и прежде, под управлением «ректоров», разделялось на части, именуемые massae; последние, в свою очередь, управлялись арендаторами-эмфитевтами, известными как «кондукторы» (conductor), и делились на еще более мелкие фрагменты — fundi. Обитавшие на землях «массы» колоны и мелкие свободные субарендаторы выплачивали своему кондуктору заранее оговоренные денежные взносы (pensio), которые вместе с его собственной рентой собирались фискальными агентами ректора (actionarii) и отправлялись в папскую «приходную кассу» (rationes ecclesiastici)[179]. Особое внимание в ходе своих преобразований папа Григорий уделил ректорам церковных владений — если раньше эти должности нередко доверялись мирянам (со всеми вытекающими отсюда последствиями для римской казны), то начиная с его понтификата управляющих патримониями, отныне строго подотчетных центральной церковной администрации, стали избирать исключительно из рядов клира (преимущественно из иподиаконов, диаконов, нотариев)[180]. В целях дополнительного контроля на местах папа также усилил контингент дефензоров, впервые объединив их в самостоятельную коллегию (schola defensorum) и добавив к их обязанностям периодическую инспекцию патримониев. Все эти меры позволили достаточно быстро наладить эксплуатацию земельных владений церкви и обеспечить римского епископа средствами, столь необходимыми и для возобновления регулярных продовольственных поставок в Рим, и для выкупа пленных, и для выплаты дани лангобардам, и для восстановления римских укреплений, — словом, для всего того, что ранее всецело входило в компетенцию светских властей. Впрочем, несмотря на такую активность Григорий никоим образом не стремился узурпировать светские политические прерогативы и демонстрировал неизменную лояльность по отношению к константинопольскому престолу вне зависимости от того, кто его занимал (давно знакомый папе Маврикий или свергнувший его мятежник Фока[181]).
Большую часть проблем, возникавших как в отношениях со светскими правителями, так и в делах сугубо церковных, папа Григорий I предпочитал решать посредством диалога и переписки — вновь, как и при Льве Великом, ставшей главным инструментом воздействия в руках св. Престола. Интенсивная переписка связывала Рим не только с Константинополем, но и с варварскими королевскими дворами Европы — с ее помощью папа общался с вестготским королем Реккаредом I (586–601)[182], с лангобардскими правителями Агилульфом и Теоделиндой, с королем Австразии Хильдебертом II и его матерью Брунгильдой и т. д. Постоянными корреспондентами Григория, разумеется, были крупные местные прелаты (например, Леандр Севильский) и папские викарии (Виргилий Арелатский), институт которых папа стремился всячески развивать и поддерживать, дабы хоть как-то восстановить влияние римской кафедры, пошатнувшееся в результате церковных споров середины VI в. Вообще, письма Григория I к различным церковным деятелям Европы и Северной Африки, отложившиеся в папских архивах, наглядно свидетельствуют о том, что он стремился тщательнейшим образом следить за состоянием поместных церквей (даже весьма условно признававших каноническое верховенство Рима), за соблюдением церковной дисциплины, за возможными случаями симонии и иных злоупотреблений[183]. Не меньший интерес с его стороны вызывало и распространение монашества (что вполне понятно, коль скоро папа и сам был монахом) — при этом основным предметом его «пастырской заботы» были монастыри именно западного образца, жившие по уставу св. Бенедикта Нурсийского. Монахов систематически привлекали для службы при папском дворе и выполнения различных ответственных поручений, ими же заполняли многочисленные вакансии римской церковной администрации[184] — так что и сам Латеранский дворец, по словам биографов, при Григории начал больше напоминать монастырь, нежели епископскую резиденцию.
Но, пожалуй, самым ярким проявлением организаторского таланта Григория I — и самым значительным элементом его наследия — оказались его инициативы в сфере миссионерства. Как когда-то и папы первой половины V в., Григорий обратил свое внимание на северо-запад Европы, — а точнее на бывшую римскую Британию, церковная жизнь в которой пришла в упадок за десятилетия господства варваров.
С приходом на земли Британии германских племен англов, саксов и ютов, исповедовавших язычество (20-40-е гг. V в.), многие островные церковные центры попросту перестали существовать. Христианство сохранялось по большей части в среде потомков романизированного населения — и преимущественно в западных областях острова, почти утративших контакты с материковой Европой. В этой ситуации большое влияние на британские христианские общины приобрели миссионеры из соседней Ирландии, чья церковная организация и традиции давно уже развивались самостоятельно, вне какой-либо связи с Римом. Различия между этой ирландской («кельтской») церковью и церковью римской, созидаемой и «окормляемой» папами, были в значительной мере формальными (вычисление даты Пасхи, форма монашеской тонзуры и пр.), но все же не позволяли думать о Британии как о полноценной части западного христианского мира, объединяемого вокруг престола ап. Петра.
В 595 г. на британские берега была направлена большая группа миссионеров (около 40 человек), призванная восстановить местную епископальную церковь, катехизировать христианское население по римскому образцу и крестить местных язычников. Как и во многих других начинаниях Григория I, основную роль в ней играли монахи (воспринимавшиеся как наиболее последовательные и ответственные «передатчики» папского замысла), а во главе миссии стоял аббат папского «домашнего» монастыря св. Андрея Августин — будущий св. Августин Кентерберийский[185]. Свои результаты эта поездка принесла уже в 597 г., через несколько месяцев после высадки Августина и его товарищей в Кенте. За сравнительно короткий срок крещение здесь принял не только король Этельберт I (591–616) (и ранее вполне терпимо относившийся к христианству)[186], но и множество его подданных, которое папа Григорий в своих письмах не без пафоса и некоторого преувеличения описал внушительными числом 10 000[187]. Дальнейшее распространение веры, восстановление церквей и основание новых монастырей и епархий шло своим чередом; между Кентербери и Римом наладилась постоянная переписка; а в 601 г. в Британию прибыли новые «миссионерские силы», среди прочего доставившие Августину Кентерберийскому паллий, что означало возведение его в сан архиепископа. Таким образом, «григорианская миссия» конца VI — начала VII в. положила начало постепенной интеграции Британии в мир западной церкви — и вдобавок в значительной степени предопределила религиозную консолидацию британских регионов, продолжавшуюся на протяжении нескольких последующих десятилетий.
Разумеется, далеко не все и не всегда в рамках этой сложной и многогранной церковной политики развивалось, как, по-видимому, рассчитывал Григорий. Так, неудача постигла его в очередной раз в попытках преодолеть Аквилейскую схизму. Несмотря на возобновление общения с некоторыми из епископов, подчиненных Аквилее, с самими новоявленными патриархами, базировавшимися с 568 г. на острове Градо, примириться так и не получилось. Не смог Григорий избежать и некоторых трений с Константинополем, которые возникали как из-за традиционного цезарепапизма византийских императоров (в частности, Маврикия, запретившего принимать постриг военным и государственным служащим), так и из-за амбиций восточного духовенства. Так, к примеру, вполне закономерное недовольство понтифика вызвало принятие константинопольским патриархом Иоанном IV Постником (582–595) титула «Вселенского патриарха», что явно нарушало канонические определения большинства предшествующих соборов, именовавшие главным иерархом христианской церкви именно папу — преемника ап. Петра[188]. В ответ Григорий I, — которому патриархи Александрии предлагали в отместку присвоить себе титул «Вселенского папы», — защищая свои представления о собственной высокой миссии, начал именовать себя «рабом рабов Божиих» (servus servorum Dei). Сформулированная таким образом концепция руководства церковью как служения богу стала достойным противовесом номинальному примату византийского патриарха, чей церковный авторитет, как неустанно указывали папы, покоился не на апостольском преемстве, а главным образом, на политической власти восточного императора и потому, по мысли Григория, не имел самостоятельной ценности. Ко всему прочему, такая позиция римского первосвященника — на контрасте с гордыней, охватившей константинопольских епископов, — заметно возвышала его в глазах западного духовенства и верующих, при этом не вовлекая его в какое-либо противоборство с восточными властями и клиром.
Весьма значимым оказалось для богословской и канонической традиции латинского Запада и литературное наследие Григория. В него вошли написанные папой в разные годы экзегетические сочинения (такие, как «Моралии, или Толкование на книгу праведного Иова», «Гомилии на Евангелие», «Гомилии на пророка Иезекииля»)[189], первый западный патерик «Диалоги о жизни и чудесах италийских Отцов и о бессмертии душ»[190], многократно изданное (и переведенное на греческий еще при жизни Григория) руководство по епископскому и священническому служению «Пастырское правило»[191]. Не будучи, по общему признанию исследователей, самостоятельным оригинальным мыслителем, Григорий, вместе с тем, популяризируя богословские построения выдающихся предшественников (в первую очередь св. Августина Гиппонского), сумел заложить авторитетный базис практически для всей теологической литературы Средневековья, авторы которой без устали цитировали и толковали его тезисы.
Резюмируя все сказанное о Григории Великом, можно с уверенностью утверждать, что несмотря на многочисленные внутрицерковные и политические сложности к концу своего понтификата этот выдающийся церковный деятель сумел добиться более чем заметных перемен в положении не только папского престола, но и всей западной церкви. Значение его идей и инициатив для последующего развития папской власти в самом деле трудно переоценить. Его многочисленные достижения в церковно-политической, экономической и административной областях, а также в области христианского просвещения, направленные сначала на преодоление кризиса римского епископального управления, а затем и на создание единой общеевропейской церковной системы, подчиненной св. Престолу, поставили его в ряд величайших деятелей в истории средневековой Европы.
Преемники Григория I, которые управляли церковью в первой трети VII в., — за исключением Сабиниана (604–606), ухитрившегося своими коммерческими нововведениями навлечь резкое недовольство римлян[192] — стремились в основном продолжать политику своего великого предшественника. Это проявилось как во внимании к церковной организации и администрации патримониев, так и в решении внутрицерковных конфликтов, поддержке миссионерской деятельности и в сравнительно мирных отношениях с византийскими властями. Вместе с тем, отсутствие соответствующих организационных талантов и системного видения основных церковных проблем не всегда позволяли им в полной мере развить григориевы начинания.
Одним из заметных достижений пап этого периода стало долгожданное налаживание контактов с Аквилеей, осуществленное при деятельной поддержке Равеннского экзарха. Предположительно в 607 г. папа Бонифаций III (краткий понтификат которого по иронии судьбы целиком уложился в этот год) восстановил евхаристическое общение с новым епископом Градо Кандидианом, выдвинутого духовенством, базировавшимся в византийской части Аквилейского патриархата. Однако к полному прекращению схизмы это, вопреки папским ожиданиям, не привело. Сторонники продолжения раскола — ригористы из числа епископов, остававшихся в лангобардских регионах патриархата, — не без интриг со стороны короля Агилульфа и герцога Гизульфа избрали себе альтернативного главу (патриарха Иоанна I)[193]. Таким образом, схизма поразила уже самих раскольников, разделившихся отныне на примирившуюся с Римом «Новую Аквилею» (с центром в Градо) и «Старую Аквилею» (с центром в Кормонсе, а позднее в Чивидале). Впрочем, дипломатические усилия св. Престола все же не прошли даром — уже к понтификату Гонория I (625–638) между двумя церквями (римской и староаквилейской) наметились тенденции к окончательному воссоединению.
Весьма значимо с точки зрения престижа апостольской кафедры было и формальное подтверждение примата римского епископа над остальными вселенскими иерархами, которого папа Бонифаций III (ранее бывший ближайшим и наиболее ценным сотрудником Григория I) добился от императора Фоки. Для уточнения процедуры передачи епископской власти и, вероятно, для спасения римской церкви от возможных схизм (что также сказывалось на папском влиянии и репутации) тот же Бонифаций в ходе Римского поместного собора подписал распоряжение, запрещавшее вести какие-либо переговоры (и разговоры) о возможных кандидатах на епископскую кафедру при здравствующем епископе, а также предписывавшее приступать к выборам нового папы (и других епископов) не ранее, чем через три дня после смерти предшественника[194].
Наконец, свое продолжение в деятельности преемников Григория Великого нашли и его миссионерские начинания. Такие папы, как Бонифаций IV (608–615), Бонифаций V (619–625), Гонорий I, активно переписывались с британскими иерархами и консультировали их по вопросам обустройства местной церкви (при этом иногда и в очном порядке — например, при посещении Рима епископом Меллитом Лондонским в 610 г.)[195]. Разумеется, не иссякали и ставшие традиционными потоки корреспонденции между Латераном и прочими адресатами — духовенством Галлии и Испании, лангобардскими королями, правителями Гептархии (например, королем Нортумбрии Эдвином[196]). Эта переписка позволяла папам вновь и вновь напоминать о своем вероучительном авторитете, вмешиваться в отдельные политические вопросы и т. д.
Таким образом, дело Григория I продолжало жить… Прервать этот процесс постепенного распространения папского влияния на регионы Западной Европы в конце 30-х гг. VII в. удалось лишь византийским императорам, которые на фоне внешнеполитических проблем (арабских завоеваний) вновь озаботились вопросом религиозного единства Империи и по примеру Юстиниана I выдвинули новые требования к христианским церквям, включая по-прежнему подвластный им Рим. Для папского престола выход из этого очередного инспирированного властями кризиса затянулся на долгие годы. Тем не менее, по прошествии примерно двадцати лет, когда наиболее ожесточенные догматические споры на Востоке (да и карательные мероприятия властей) пошли на убыль, понтифики снова смогли со всем возможным вниманием обратиться к делам Запада. К середине 60-х гг. VII в. «в активе» апостольской кафедры оказалось долгожданное признание римских богослужебных практик и верховенства св. Престола над церквями Британии (в результате синода в Уитби, состоявшегося в 664 г. по инициативе нортумбрийского короля Освиу). В середине 80-х гг., в краткий понтификат Иоанна V (685–686), подтверждение получила юрисдикция пап над епархиями Сардинии и Корсики. В 689 г. — в развитие все той же григорианской миссии — в Риме состоялось крещение еще одного англосаксонского правителя, короля Уэссекса Кэдваллы[197] — так что можно было сказать, что христианство и церковные отношения римского образца уже всерьез «пустили корни» в сознание британских властителей и населения. При этом в своем поощрении миссионерства папы отнюдь не ограничивались одной лишь Британией. Так, папа Конон (686–687), по некоторым данным, в 686 г. рукоположил в епископы ирландского монаха Килиана, отправившегося проповедовать христианство на землях Франконии. Не отставал от предшественника и деятельный и энергичный папа Сергий I (687–701), креститель Кэдваллы. В начале 690-х гг. он благословил на проповедь среди язычников-фризов бенедиктинского монаха из Нортумбрии Виллиброрда, действовавшего под покровительством франкского майордома Пипина II Геристальского (688–695)[198].
Подобные начинания, что очевидно, позволяли не только распространить папское влияние до самых границ известного прежде «римского мира», но и продемонстрировать заинтересованность св. Престола в расширении и процветании франкского королевства (способного в перспективе стать для Рима надежным партнером). Единственным, что заметно омрачало эту череду папских успехов во второй половине VII в., была ситуация с церквями самой Италии — в частности, продолжающаяся «частичная» Аквилейская схизма, а также кризис в отношениях с Равеннской епархией, которая в 666 г. обрела автокефалию по решению императора Константа II (641–668). Впрочем, к самому концу столетия справиться в основном удалось и с этими многолетними проблемами: в 693 г., с торжественным рукоположением в Риме епископа Дамиана, был восстановлен подчиненный статус Равенны, а в 700 г. под давлением лангобардского короля Куниперта (688/689700) вернулась под контроль пап и Старая Аквилея[199].
По иронии судьбы именно в это время «у руля» римской церкви друг за другом встали несколько пап восточного происхождения — сирийцев и греков — главным образом из числа беженцев, вынужденных покинуть земли имперских провинций из-за приближения новых, доселе невиданных завоевателей — арабов. Однако к возвращению папства в орбиту влияния Восточной империи это отнюдь не привело. Напротив, при сохранении относительной «тактической лояльности» Константинополю основные церковно-политические интересы «восточных» пап неуклонно смещались на Запад. Это проявлялось и в описанных выше попытках распространения веры на неизведанных варварских территориях, и в интенсивных контактах с королевскими дворами, и в насаждении новых (идущих от Григория Великого) и общих для всех западных церквей литургических традиций, и даже в возобновлении церковного строительства в апостольской столице. Свое будущее преемники св. Петра, очевидно, связывали уже не с уходящей в прошлое Римской империей в ее восточном варианте, а с новыми народами и государствами Европы.
Тем временем, пока понтифики искали пути развития и применения наследию Григория I, Восточная Римская империя вновь, как и в VI в., погрузилась в религиозный кризис. По своей сути он был продолжением все тех же догматических дискуссий, которые разразились еще в пору Халкидонского собора (451) и со временем послужили причиной целого ряда церковных расколов и политических катаклизмов. На этот раз поводом для возобновления христологической полемики стало стремление властей сплотить имперские провинции перед лицом внешней угрозы. На рубеже 20-30-х гг. VII в. император Ираклий (610–641), теснимый врагами сразу на нескольких направлениях, решил навсегда положить конец спорам между подвластными ему диафизитами-халкидонитами и миафизитами-антихалкидонитами. Основой для компромисса между ними должны были стать идеи константинопольского патриарха Сергия I (610–638), рассуждавшего в своих сочинениях сначала о «двух природах, но одной энергии» (моноэнергизм), а затем — после соответствующей критики со стороны других иерархов — об одной «воле» Иисуса Христа. Подобная формула (вошедшая в историю как доктрина монофелитства) позволяла разом привлечь на сторону официальной церкви, — а значит, привести к повиновению властям — большое число монофизитов в Сирии, Египте и Армении и потому была с восторгом встречена императором (даже несмотря на возражения таких деятелей, как Софроний Иерусалимский). В 638 г. учение патриарха Сергия было облечено в форму императорского эдикта, известного как «Эктесис» или «Изложение веры» («Έκθεσις»), и направлено главам основных христианских церквей.
В Рим императорский эдикт был доставлен с некоторым опозданием — в самом конце 638 или начале 639 г. — и почти сразу же вызвал грандиозный скандал, поставивший под угрозу не только общение с Константинополем, но и репутацию самого св. Престола. Дело в том, что папа Гонорий I, к которому константинопольский патриарх обращался еще до публикации «Эктесиса», по всей вероятности, не придал значения очередным богословским построениям восточных отцов или же стал жертвой не совсем точного перевода с греческого — и потому не выразил несогласия с планами Сергия и Ираклия, de facto «пропустив мимо ушей» их явные еретические идеи. Однако его преемник Северин, который уже получил возможность ознакомиться с «Эктесисом» (после смерти Гонория), по-видимому, отнесся к тексту гораздо более критично (хотя и находился под сильным давлением со стороны экзарха Исаака)[200]. Такого же мнения оказался и следующий папа, Иоанн IV, специально созвавший в Риме собор для осуждения не только самого императорского эдикта, но и его ярого сторонника, патриарха Пирра I (преемника Сергия I)[201]. Наконец, в защиту ортодоксальной доктрины (а заодно и Гонория, посмертно страдавшего из-за своей невнимательности[202]) выступил и папа Теодор I (642–649) — грек по происхождению и земляк Софрония Иерусалимского. Едва взойдя на престол, этот понтифик написал юному императору Константу II (641–668) письмо с требованием немедленной отмены «Эктесиса» в соответствии с предписанием Иоанна IV и последней волей Ираклия (который перед смертью ухитрился дезавуировать собственный эдикт (!)). Аналогичное послание было направлено и новому константинопольскому патриарху Павлу II (641–653), которого папа вдобавок отказывался признавать без официального низложения его предшественника (бежавшего в Африку Пирра I)[203]. В этой ситуации, видя, что религиозные инициативы его предшественников повлекли за собой только новые расколы и путаницу среди церковного руководства, император Констант попытался урегулировать сложившуюся ситуацию и в 648 г. опубликовал очередной догматический эдикт — «Типос» («Τύπος») — отменявший «Эктесис» и навсегда запрещавший любые дискуссии о волях и энергиях Христа. Однако и это новое постановление не принесло желаемого религиозного мира…
По своему характеру эдикт Константа II был во многом подобен «Энотикону» (482 г.), отношение к которому со стороны Апостольского престола (да и со стороны других христианских кафедр) было общеизвестно. Но константинопольская администрация не желала признавать очередного провала своей церковной политики. Отказавшийся подписать «Типос» папский апокрисиарий Анастасий был схвачен и выслан в Трапезунд. А латинская часовня во дворце Плацидии (официальной резиденции папских представителей) была закрыта — что также не способствовало примирению с Римом. Что касается отношения к «Типосу» самого папы Теодора I, то оно, скорее всего, было сугубо отрицательным, но довести его до сведения константинопольского двора он, по-видимому, так и не успел.
Преемник Теодора I, Мартин I (649–653, ψ655), попытался отстоять свою точку зрения на христологическую догматику уже не столько в полемической переписке, сколько путем открытого игнорирования имперских властей. Взойдя на римскую кафедру без соответствующего утверждения константинопольского двора (в июле 649 г.)[204], решительный и принципиальный папа уже через пару месяцев (в октябре 649 г.) организовал в Латеране церковный собор, призванный изучить и осудить доктрину монофелитов, а также императорский «Типос». При этом в соборе приняли участие не только 105 западных церковных иерархов, но и группа греческих клириков, изгнанных из Империи за свои догматические убеждения (например, св. Максим Исповедник)[205]. Конфликт с Византией еще более обострился, когда определения Латеранского синода, вместе с посланиями самого Мартина, были переданы в Константинополь. В ответ на призывы отказаться от ереси разгневанный Констант II приказал арестовать папу и с этой целью направил в Италию нового экзарха, Олимпия. Впрочем, из-за сопротивления поддерживавшего Мартина I италийского клира полицейская операция на территории Римского дуката оказалась весьма непростой[206]. И лишь летом 653 г. экзарху Феодору Каллиопе удалось, наконец, захватить упрямого понтифика (17 июня) — он был арестован и переправлен на остров Наксос, а затем в Константинополь, где и предстал перед императорским судом. Обвиненный в незаконном захвате римской епископской кафедры и государственной измене, папа оказался вскоре сослан в Херсонес (март 654 г.)[207].
Напуганное участью Мартина I римское духовенство не решилось идти на дальнейшую конфронтацию с Константинополем и, пользуясь тем, что папа был осужден как простой уголовный преступник, уже в августе 654 г. единодушно одобрило предложенную императором кандидатуру нового понтифика — им стал престарелый римлянин Евгений I (654–657). Избранный в нарушение канонов еще при жизни предшественника (и к тому же под давлением имперских властей), этот новый первосвященник практически сразу же после своего выдвижения выразил готовность принять любую компромиссную вероучительную формулу, предложенную восточной церковью. Однако, несмотря на такую примиренческую позицию римского престола, все попытки унифицировать догматику вновь с треском провалились[208].
Долгожданное примирение между Востоком и Западом стало возможным лишь в конце 50-х гг. VII в. К этому времени резкое изменение внешнеполитического положения Византии и целый ряд поражений, нанесенных ей арабами, привели к тому, что религиозные проблемы, по сути, отошли для восточных властей на второй план.
Не располагало к эскалации церковного конфликта и фактическое отторжение от Империи большинства ближневосточных провинций, население которых, собственно, и составляли безуспешно замиряемые правительством монофизиты. Все это в совокупности делало дальнейшую догматическую полемику — и, тем более, репрессии в отношении римского клира — абсолютно бессмысленной и бесперспективной. В 657 г. в Константинополь прибыло посольство нового папы Виталиана (657–672), которое было, если не с энтузиазмом, то, по крайней мере, благосклонно принято как императором Константом II, так и патриархом Петром (654–666). Папские дипломаты получили от константинопольского двора щедрые подарки, а имя понтифика — впервые со времен Гонория I — было торжественно включено в церковные диптихи.
Впрочем, до полного взаимопонимания с Константинополем было еще довольно далеко — и это проявилось уже во время ответного визита Константа II в Рим, когда подручные императора в буквальном смысле разграбили папскую столицу, вывезя из нее практически всю медь и бронзу[209]. Примирение с папой также не остановило Константа от того, чтобы — в русле традиционной цезарепапистской политики византийских властителей — попытаться нарушить папскую юрисдикцию на севере Италии, в марте 666 г. признав за Равеннской церковью автокефалию. Впрочем, терпеть подобные притеснения со стороны светской власти папе предстояло недолго. В сентябре 668 г. император Констант был убит в Сиракузах в результате заговора. Новый правитель Византийской империи Константин IV Погонат (668–685) — пришедший к власти не без поддержки со стороны римской кафедры — заметно изменил свою политику по отношению к Риму и церкви в целом. Это не замедлило сказаться на внутренней жизни Апостольского престола, позволив папам (таким как Адеодат (II) (672–676) и Домн (676–678)) наконец-то отвлечься от конфликтов с Востоком и вернуться к западным церковным делам.
Окончательное восстановление отношений между церквями Востока и Запада последовало в понтификат Агафона (678–681), которого император Константин IV пригласил к участию во всецерковной епископской встрече, призванной раз и навсегда решить вопрос о монофелитской ереси. После предварительных консультаций с западным духовенством и целого ряда поместных синодов — в том числе в Хетфилде и в Риме (март 680 г.)[210] — делегация св. Престола отбыла в Константинополь, где и были организованы заседания очередного церковного съезда, вошедшего в историю как III Константинопольский собор.
Постановления созванного таким образом VI Вселенского собора, отличавшегося от всех предыдущих своей исключительной продолжительностью (с ноября 680 г. по сентябрь 681 г.), — носили двойственный характер[211]. Главным результатом этого представительного собрания стало полное и безоговорочное осуждение всех восточных иерархов, способствовавших созданию и распространению монофелитского учения (константинопольских патриархов Сергия I, Пирра I, Павла II, Петра, а также Кира Александрийского, Макария Антиохийского, Феодора Фарранского и др.). Анафеме подвергся и папа Гонорий I — правда, не как ересиарх, а как предстоятель, не организовавший должного отпора ереси. В то же время об истинных виновниках появления монофелитства — императорах Ираклии и Константе II — собор по какой-то причине умолчал. Обошли вниманием соборные отцы и вопрос о мученичестве таких защитников ортодоксальной веры, как папа Мартин I и Максим Исповедник…
Решения III Константинопольского собора, хотя и не изменили зависимого положения римской церкви, официально по-прежнему остававшейся в подчинении Империи, — вместе с тем ознаменовали собой начало нового периода относительно мирного сосуществования папства со светской властью, которое в продолжение последующих тридцати лет было нарушено лишь дважды: в 692 и 711 гг. Связаны эти «тревожные моменты», как обычно, были не столько с догматическими и каноническими вопросами, сколько с желанием полного контроля над церковью со стороны правителей, воцарившихся в Византии в очередной ее «смутный» период. Первый из них — Юстиниан II Ринотмет (685695, 705–711) — попытался принудить римских епископов сначала к участию в так называемом Трулльском соборе (691/692), а затем и к подписанию его постановлений, призванных дополнить определения II и III Константинопольских соборов[212]. Со своими требованиями выступил и свергнувший Юстиниана (во второй раз) узурпатор Филиппик Вардан (711–713) — ярый приверженец монофелитства, который выступал за немедленное принятие своей еретической веры представителями всех христианских церквей Империи. Однако все репрессивные меры, направлявшиеся этими василевсами против папского престола — включая и военные операции равеннских экзархов и поездку протоспафария Захарии — как правило, оказывались безрезультатными. Подобные неудачи византийских властей вполне отчетливо свидетельствовали об уже совершившейся политической переориентации не только самого римского престола, но и значительной части римского и италийского общества, за полтора столетия основательно уставшего от прихотливого и деспотичного «восточного стиля» руководства и теперь почти неизменно становившегося на защиту папы перед лицом имперских чиновников и военных. Последним папой, посетившим Константинополь[213], был Константин (708–715), который прибыл в столицу Империи по приглашению восстановленного на престоле императора Юстиниана II. Впрочем, визит его (с октября 710 г. по октябрь 711 г.), несмотря на четко озвученные императорские пожелания (об утверждении трулльских канонов, проигнорированных прежними папами Сергием I, Иоанном VI, Иоанном VII и Сизиннием), завершился фактически ничем[214].
Гораздо больше умы пап с самого начала VIII в., как кажется, занимали заботы сугубо западные. Это касалось и продолжающихся контактов с англосаксонскими правителями (в 709 г. по следам Кэдваллы в Рим для пострига прибыли Кенред Мерсийский и Оффа Эссекский[215]), и дальнейшего распространения веры (в рамках миссии Винфрида-Бонифация с 719 г.), и отношений с лангобардами. Последние, как и прежде, отличались крайней нестабильностью, обусловленной как специфическими географическими условиями, так и религиозно-политической ситуацией (несмотря на все усилия Рима в среде варваров все еще сохранялось арианство и даже элементы язычества (!)). Так что в первые годы столетия папе (Иоанну VI) стоило немалых сил и средств унять натиск со стороны беневентского герцога Гизульфа I, вторгшегося в Кампанью[216]. Следующий папа, Иоанн VII, счел за лучшее обезопасить себя дипломатическим путем и заключил с лангобардским королем Арипертом II (702–712) мирный договор. Одновременно с этим соглашением под контроль римских епископов были возвращены некоторые земельные владения церкви, расположенные в районе Коттийских Альп и отторгнутые в ходе завоевания византийской Лигурии королем Ротари (636652) шестьюдесятью годами ранее[217]. Такое восполнение имущественных потерь было для папского престола как нельзя кстати, поскольку к концу VII в. папы уже лишились части своих патримониев в результате арабских завоеваний в Северной Африке, а имения на Балканском полуострове постоянно тревожили своими набегами авары и славяне. Между тем, траты римской кафедры отнюдь не уменьшались: понтифики по-прежнему опекали неимущих обитателей Рима, содержали столичный клир и церковную администрацию, занимались строительством и реставрацией церквей, монастырей и кладбищ, — а начиная с правления Сизинния вдобавок всерьез задумались о необходимости ремонта римских городских стен[218].
Однако мир вокруг папского престола царил недолго. В 717 г. соглашение, неукоснительно соблюдаемое и преемником Ариперта II Лиутпран-дом (712–744), и папами Константином и Григорием II (715–731), оказалось нарушено. Против остатков «греческих» владений на Тирренском побережье и в Пентаполе выступили одновременно герцог Беневента Рамуальд II и герцог Сполето Фароальд II. Переговоры с участием Григория II, перемежавшиеся боевыми действиями, затянулись на несколько лет (717–725 гг.). А в 726 г. в Италию пришло известие из Константинополя, еще больше обострившее и осложнившее папско-лангобардские отношения. Задавшись целью укрепить свою власть, а заодно ограничить привилегии и богатства церкви и облегчить взаимодействие с мусульманским миром, император Лев III Исавр (717–741) издал серию постановлений о запрете почитания икон и всех возможных изображений святых. Начавшееся таким образом Иконоборчество (или Иконоклазм) вызвало однозначное неприятие со стороны Рима. Папа Григорий II немедленно собрал церковный синод, осудил уничтожение священных изображений и направил к константинопольскому двору два послания («Litteras vestrae», «Accepimus vestri»)[219]. Лангобарды же, в свою очередь, увидели в ситуации возможность для окончательного вытеснения византийцев с Апеннинского полуострова. Впрочем, к союзу между ними и св. Престолом это не привело — при всем недовольстве политикой конкретного императора Григорий по-прежнему (по примеру своего великого тезки) демонстрировал верность Империи. Лишь в 729 г., после провала всех интриг экзарха Евтихия (пытавшегося привлечь лангобардов для расправы с римскими «упрямцами») между папой и Лиутпрандом было достигнуто перемирие, закрепленное передачей римской кафедре города Сутри с прилежащей территорией[220].
Со смертью Григория II, прекратившей действие перемирия, обстановка в Италии накалилась с новой силой. Следующий папа — Григорий III (731–741) — попытался сыграть на противоречиях и конфликтах между самими лангобардскими правителями (королем и герцогами), попутно продолжая осуждать церковную политику Льва III и тем самым провоцируя его на новую агрессию. И хотя основные планы императора по принуждению римской кафедры к покорности с треском провалились (вместе с крушением византийского флота в Адриатике), ответный удар не заставил себя ждать. В 733 г., получив постановления очередного римского собора (731 г.), Лев Исавр конфисковал папские патримонии в Калабрии, Сицилии и Иллирии, а затем и вовсе передал эти области в юрисдикцию константинопольского патриарха. Для св. Престола эта потеря оказалась более чем ощутимой — ведь юг Италии и сицилийские имения в течение долгого времени представляли собой один из основных источников папского дохода. Вдобавок фактически сведены к нулю были многолетние (развивавшиеся с IV в.) усилия понтификов по поддержанию своей канонической власти на Балканах. Политика Григория III в отношении лангобардов также не принесла сколь-нибудь заметного успеха — попытки папы заручиться поддержкой своевольных герцогов Беневента и Сполето в большинстве своем лишь раздражали короля Лиутпранда и подталкивали его к новым нападениям на Римскую область и Равеннский экзархат[221]. Франки же, в лице майордома Карла Мартелла, на папские мольбы о помощи («Ob nimium dolorem», 739 г.) по существу не откликнулись[222]…
В создавшейся ситуации преемник Григория III, Захария (741–752) — последний из «восточных» пап и первый, кто не обратился за подтверждением своего сана ни в Константинополь, ни в Равенну[223], — вынужден был действовать с исключительной осмотрительностью. Отказавшись от союзов с лангобардскими герцогами (прежде всего с мятежным Тразимундом II из Сполето), он заключил новый мирный договор с Лиутпрандом (742 г.) и таким образом не только устранил на несколько лет военную угрозу Риму, но и сумел вернуть под свой контроль некоторые утраченные ранее церковные имения и города Римского дуката (Амелию, Орте, Бомарцо и пр.)[224]. Долгожданным миром папе удалось воспользоваться в полной мере: он постарался восстановить по мере возможности финансовое положение св. Престола, частично реорганизовал оставшиеся у римской кафедры патримонии, создав в окрестностях Рима так называемые do-musculta — укрупненные поместья, предназначенные для обеспечения именно римского духовенства. Рассудительность и осторожность Захарии позволили ему, вопреки всевозможным опасениям, поддерживать сравнительно мирные отношения и с Константинополем — даже несмотря на то, что по Империи прокатилась очередная смута (741–742 гг.), а на престол взошел наследник Льва Исавра, ярый иконоборец Константин V Копроним (741–775). Более того, видя отсутствие какой-либо явной конфронтации между римской кафедрой и экзархом (все тем же Евтихием), имперское правительство в 740-е гг. снизошло до того, чтобы пожаловать понтифику земельные владения в районе Нормы и Нинфы (на юге Лация)[225].
Таким образом вторая половина понтификата Захарии (740-е — 750 г.) протекала в обстановке относительного затишья. И лишь на исходе его правления в жизни римской кафедры случились события, которым уже в скором времени предстояло фактически «перевернуть» историю не только папства, но и почти всей Западной Европы. В определенном смысле предпосылкой к этим событиям стало то деятельное участие, которое папы с начала VIII в. проявляли по отношению к европейским миссионерам — и в первую очередь к Бонифацию (Винфриду), в течение многих лет проповедовавшему христианство среди саксов, тюрингов, фризов и пр. Его активность в регионах к востоку от франкских границ (а значит в зоне непосредственных интересов франкского королевства) неуклонно возрастала: в 722 г. он был рукоположен в епископы, в 731 г. получил из рук Григория III архиепископский паллий, а чуть позже и полномочия папского легата в землях франков (738 г.) и, наконец, в 747 г. был провозглашен архиепископом Майнца и примасом Германии[226]. Поэтому не приходится удивляться, что именно этого влиятельного и энергичного духовного деятеля и его учеников сын Карла Мартелла, майордом Пипин Короткий (741–751) выбрал в качестве помощников для осуществления своего амбициозного замысла — присвоения франкского престола.
Согласно источникам, в 750 г.[227] Пипин (успешно объединивший к тому времени всю территорию королевства) направил к папскому двору посольство с участием сподвижника Бонифация Бурхарда Вюрцбургского. В специальном послании, переданном папе Захарии, содержался вопрос «о королях франков, которые происходили из королевского рода и назывались королями, но не имели в королевстве никакой власти кроме той, что их именем подписывались хартии и привилегии; королевской же власти у них вовсе не было, но они делали все, что желал майордом <…> Папа Захария апостольской властью дал им ответ: ему кажется лучше и полезнее, чтобы назывался и был королем тот, кто имеет в королевстве власть, нежели тот, кто ложно зовется королем. Так упомянутый понтифик повелел королю и народу франков, чтобы Пипин, пользующийся королевской властью, назывался королем и был возведен на королевский престол. Так и было сделано. Помазание совершил святой архиепископ Бонифаций в городе Суассон [в ноябре 751 г. — И. П.]. Хильдерик же, ложно именуемый королем, был пострижен в монахи и отослан в монастырь»[228].
Соучастие в смене власти у франков оказалось для папского престола делом весьма выгодным — и, как показали дальнейшие события, весьма своевременным. Еще в 749 г. лангобардский престол в Павии занял наследник Фриульского герцогства Айстульф (749–756), сторонник крайне агрессивной политики по отношению к оставшимся византийским владениям в Италии. В 751 г. он полностью захватил территорию Равеннского экзархата (изгнав последнего экзарха Евтихия), а затем, в нарушение лиутпрандова мира (742 г.), обратился против Рима. Впавшему в панику новому папе Стефану II (III) (752–757) в этих условиях не оставалось ничего иного, как попросить о помощи новообретенных союзников-франков. В середине ноября 753 г., после неудачных переговоров с Айстульфом, которых настойчиво требовал Константинополь, он отважился на беспрецедентный для римских епископов шаг — преодолев Альпы, выехал в Галлию с тем, чтобы лично встретиться с королем Пипином[229].
Чувствуя себя, по-видимому, в долгу перед предыдущим папой, Пипин Короткий (получивший к тому же повторное помазание на царство и титул «римского патриция»[230]) почти без промедления откликнулся на просьбы Стефана[231].
Уже в конце лета 754 г. он выступил в поход на Италию и разбил войско Айстульфа, принудив того к обещанию вернуть захваченные земли экзархата и Пентаполя (первый Павийский договор). Однако стоило франкской армии удалиться обратно за Альпы, как лангобарды разорвали все соглашения и вновь двинулись на Рим. Новые папские мольбы о помощи, составленные на этот раз от имени самого ап. Петра (!), прозвучали уже в начале 756 г. (послание «Petrus vocatus apostolus»[232]). А в июне того же года войско Пипина опять нанесло поражение силам Айстульфа (второй Павийский договор). При этом территории, возвращенные вероломным лангобардским правителем (Равенна и города экзархата, Пентаполь, Эмилия и пр.), оказались в обход византийских интересов переданы «в дар» св. Петру и римской церкви[233]. Так с легкой руки франкского короля на карте средневековой Европы практически в одночасье возникла не просто сеть церковных поместий и ферм, служащих прокорму римского «клира и мира», а вполне самостоятельное, достаточно четко очерченное государственное образование под контролем римской епископской кафедры — Патримоний св. Петра (или Папское государство).
Так длившееся более полутора столетий постепенное и осторожное сближение с варварским франкским королевством и увенчавший его «Пипинов дар» положили начало новой эпохе в истории папства и западной церкви[234] — эпохе развития новых экклезиологических и теократических идей, эпохе наращивания папского политического влияния, эпохе тесных связей и взаимодействия св. Престола с европейскими светскими властями. Между тем, постоянные контакты с Восточной империей, когда-то служившей основным гарантом существования римского епископа, необратимо уходили в прошлое. Преемник Стефана II, папа Павел I (757–767) о своем избрании оповещал уже не константинопольский двор, а франкский[235].