Падение Западной Римской империи в 476 г. прошло незамеченным для большинства современников и в течение долгого времени практически не воспринималось как сколь-нибудь значимое событие в истории Европы. Вместе с тем для судеб западного христианства дата эта была весьма важной. Она знаменовала собой официальное и окончательное уничтожение того государства, порождением и «слепком» которого в известном смысле была вся тогдашняя христианская церковь. С наступлением новой эпохи — эпохи варварских королевств — церковным структурам Запада, в том числе и апостольскому престолу, предстояло влиться и в новую систему отношений, радикально отличавшуюся от знакомого им упорядоченного римского социума. Правда, такое изменение политической обстановки вокруг римской церкви и необходимость приспосабливаться к новому окружению отнюдь не означали полного крушения идеи о верховенстве Рима. Утрата Вечным городом его традиционного политического значения, напротив, позволила ему окончательно превратиться в духовную столицу западного мира — стать тем христианским «Roma aeterna», о котором незадолго до свержения Ромула Августула рассуждал в своих посланиях и проповедях Лев I Великий, видевший в папском Риме подлинное воплощение «Града Божия» на земле. Впрочем, в начале рассматриваемого нами периода папский престол еще только готовился к этому превращению.
Еще задолго до смещения последнего западного императора по соседству с римскими епископами начали массово селиться адепты, казалось бы, давно побежденной арианской ереси. Так, около 409 г. на северо-западе Иберийского (Пиренейского) полуострова осел племенной союз свевов; в 413 г. на левом берегу Рейна в районе будущего города Вормс обосновались бургунды (впоследствии изгнанные гуннами); ариане-вестготы в 418 г. официально в качестве федератов заняли земли Галлии от Луары до Пиренейского хребта; наконец, в 435 г. имперские власти вынуждены были признать существование в Северной Африке самостоятельного королевства, основанного агрессивными и опасными (в том числе и для «никейской» церкви) вандалами. На фоне всего этого приход к власти в Италии еще одного варварского правителя — тем более сравнительно либерально настроенного по отношению к ортодоксальному клиру — скорее всего, почти не вызвал у современников удивления. А единственным раздражающим обстоятельством для римских первосвященников на первых порах, по-видимому, стало восстановление в их столице арианского епископства. Лишь семь лет спустя, уже после смерти папы Симплиция (март 483 г.), италийский король Одоакр (476–493) предпринял попытку вмешаться в жизнь римской епархии, присвоив себе контроль за ходом папских выборов (и сделав это якобы с ведома и разрешения покойного папы)[108]. Такая беспрецедентная мера, к тому же законодательно закрепленная, без сомнения, сильнейшим образом ущемляла традиционные права римского духовенства. Однако сопротивляться светской власти — тем более, власти варвара-арианина, только номинально подчинявшегося восточному императору[109], — у пап того времени явно не было возможности.
Но гораздо большей проблемой, отвлекавшей и от короля-арианина в Равенне, и от церковной дисциплины в западных епархиях, было для пап положение восточных церквей, большинство которых — несмотря на постановления Халкидонского собора — в 70-е гг. V в. вновь погрузилось в христологические споры.
В 482 г. восточноримский император Зенон (474–475, 476–491), опасаясь религиозного и политического сепаратизма монофизитских провинций, совместно с патриархом Акакием Константинопольским (471–489) выпустил в свет специальный «примирительный указ» — «Энотикон» (иначе — Генотикон, 'Ενωτικόν, He-noticon)[110]. Основной целью этого документа — содержание которого не было согласовано ни с тогдашним папой Симплицием, ни с другими иерархами, — было составление компромиссной вероучительной формулы, которая позволила бы примирить монофизитов и ортодоксов, а главное, предотвратила бы их столкновения в будущем.
При написании «Энотикона» его авторы, император Зенон и патриарх Акакий, исходили из того, что унификация существующих христианских доктрин (ортодоксии и монофизитства) должна происходить на основе общего вероучительного наследия, а то, что их разъединяет, следует попросту опустить. Таким образом, основное содержание указа заключалось в подтверждении постановлений Никейского, Константинопольского и (I) Эфесского соборов, а о соборе Халкидонском (равно как и о его оросах, основанных на христологии папы Льва) не было сказано ни слова. При этом на продолжение богословских споров и создание каких-либо новых догматических определений накладывался категорический запрет. Успех этого мероприятия, представлявшийся его инициаторам несомненным, на поверку оказался более чем скромным. Будучи компромиссным решением, документ, по существу, не удовлетворил ни ортодоксов, ни монофизитов, поскольку не внес в толкование христианской доктрины ни одного конструктивного определения, а лишь перечеркнул уже достигнутые результаты.
До апостольского престола «Энотикон» дошел уже после смерти Симплиция, когда кафедру св. Петра занял новый папа — Феликс III (II) (483492), для которого появление этого эдикта было тем более удивительным, что его составление в течение долгого времени оставалось для Рима полнейшей тайной. Узнав о том, что догматическая формула «Энотикона» стала обязательной для всех восточных церквей, а Акакий уже приступил к смещению и вытеснению ортодоксальных епископов[111], Феликс направил в Константинополь специальное посольство и письменно призвал патриарха объяснить свои действия. Попытка эта оказалась, однако, безрезультатной. Акакий на папские призывы не ответил, а римские легаты, епископы Виталий и Ми-зен, были введены в заблуждение и то ли под давлением властей, то ли в результате подкупа приняли участие в патриаршей службе, в ходе которой в церковные диптихи было внесено имя александрийского монофизита Петра Монга («альтернативного» местного епископа)[112]. В ответ папа созвал в Риме собор и 22 июля 484 г. отлучил патриарха от церкви[113]. Акакий со своей стороны ответил тем же и вычеркнул из своих диптихов имя папы. Эти события положили начало так называемой Акакианской (или Акакиевой) схизме — первому в истории расколу между восточной и западной церквями, который продлился без малого 35 лет (484–519 гг.) и уже вскоре после своего начала послужил причиной сразу нескольких конфликтов, затронувших не только церковную, но и гражданскую сферу (и основательно запутавших жизнь папам).
Вопрос о каноничности подобных действий папы Феликса до сих пор привлекает внимание исследователей[114]. Ведь осуждение и обвинение в ереси в адрес патриарха Акакия прозвучали весьма категорично и без широкого обсуждения с представителями прочих поместных церквей (не говоря уже о созыве Вселенского собора). Впрочем, непринятие римским престолом «Энотикона» и всех, кто так или иначе был с ним связан, в данном случае следует рассматривать скорее как еще одну возможность для пап постулировать свое верховенство в рамках христианской Церкви (и особенно верховенство над Константинополем) — возможность, которую они не без проблем, но все же смогли реализовать, и отчасти именно благодаря изменившимся политическим условиям на Западе.
В 488 г. император Зенон в нарушение прежних договоренностей с Одоакром, предложил занять территории его королевства — Рецию, Норик и Италию — племенному союзу остготов (на правах федератов квартировавшему в Паннонии, Македонии и Мёзии). Формальным поводом для этого стала предполагаемая поддержка Одоакром мятежного восточноримского полководца Илла, неоднократно оспаривавшего власть Зенона[115]. С этого момента Италия стала ареной новой кровопролитной войны, которая продолжалась пять лет (488–493 гг.) и почти полностью разорила страну, повергнув ее в состояние жесточайшей разрухи. Крупные города, в том числе Рим, почти опустели, повсюду свирепствовал голод; большие потери понесло и местное духовенство, ряды которого за время боевых действий, судя по данным источников, существенно поредели. Никакой помощи италийскому населению с Востока организовано не было, так что мы можем предположить, что своей политикой Зенон мог преследовать сразу несколько целей: с одной стороны, его интриги позволяли удалить с территории Восточной империи опасных и непредсказуемых варваров, с другой — должны были подтолкнуть упрямого папу к поиску поддержки ценой вероучительного компромисса. Но все оказалось напрасно. Ни какое-либо давление, ни бедственное положение Италии и самого Рима, к началу 90-х гг. V в. потерявшего около половины своих жителей, не могли заставить римского епископа пойти на попятную в вопросах веры. Более того, пришедший на смену инициатору раскола, Феликсу III, Геласий I (492–496) — бывший не только способным руководителем, но и видным богословом, — отстаивал халкидонскую теологию с еще большим пылом, чем его предшественник. В своих посланиях и трактатах (таких как «Gesta de nomine Acacii», «De duabus naturis in Christo», «Tomus de anathematis vinculo»)[116] он последовательно рассматривал и опровергал главные тезисы учения монофизитов, что, естественно, не могло не задеть промонофизитски настроенное, лояльное императорам восточное духовенство. Со своей стороны, власти Восточной Римской империи — как и раньше, опасавшиеся провинциального сепаратизма — также не способствовали устранению раскола. Таким образом, несмотря на то, что к весне 492 г. все фигуранты изначального конфликта (патриарх Акакий, Петр Монг, император Зенон, папа Феликс и пр.) уже покоились в могиле, схизма, разделившая Вселенскую церковь, по-прежнему продолжалась.
Следует отметить, что в переписке с константинопольским двором папе Геласию I суждено было не только представить «римское видение» акакианской проблемы, но и во многом заложить основы для всех будущих (средневековых) спекуляций на тему примата римского престола как по отношению к другим церквям, так и по отношению к светским правителям. В этом смысле особый интерес для историков представляет папское письмо императору Анастасию I (491518) от 494 г., в котором Геласий — в развитие мыслей своего великого предшественника Льва I (восприятие наследия которого отчасти и «подготовило» Акакианскую схизму) — рассуждает о соотношении прерогатив и полномочий мирской власти (regalis potestas) и власти епископской (auctoritas sacrata pontificum)[117].
Помимо досадного раскола и пререканий с Константинополем папе Геласию уже с первых дней понтификата пришлось решать и проблемы отнюдь не религиозного свойства — речь шла о восстановлении церковных владений, помощи пострадавшим от войны жителям Рима и его окрестностей, восполнении кадровых потерь италийской митрополии. В большинстве подобных дел залогом успеха служили обширные ресурсы, накопленные римской кафедрой в предшествующие десятилетия. Но не менее важным оказалось и политическое чутье папы. Именно оно уже в 493 г. (сразу же после устранения Одоакра) подтолкнуло его к безоговорочному признанию нового правителя Италии — остготского короля Теодориха (493–526). Последний, несмотря на свою принадлежность к арианству, отчетливо сознавал специфику завоеванного им региона и потому считал необходимым сохранять мир с местным ортодоксальным епископатом. Вдобавок между ним и Геласием со временем завязались вполне теплые, почти дружеские отношения, а это не только облегчило умиротворение Италии, но и во многом компенсировало папе отсутствие политической поддержки со стороны Востока, фактически «подарив» римскому престолу первого союзника (!) из числа варваров[118]. Такое начало позитивного общения с новыми обитателями Запада, без сомнения, стало очень важной вехой в истории раннесредневековой церкви и папства — однако ближайшие его последствия были несколько неоднозначными.
Со смертью Геласия I на римскую кафедру был избран менее искушенный в богословии и менее принципиальный Анастасий II (496–498), выдвижение которого, по-видимому, было продиктовано желанием какой-то части римского «клира и мира» вновь сблизиться с восточной церковью. Едва взойдя на престол, новый папа направил императору Анастасию I послание, в котором, среди прочего, выражал надежду на восстановление церковного единства («Epistola Anastasii Papae II Urbis Romae ad Anastasium Imperatorem»)[119]. Формально позиция Анастасия II по отношению к восточным раскольникам ничем не отличалась от позиции его предшественников — Феликса III и Геласия I, — однако тон его письма был менее категоричен, на что в Константинополе не могли не обратить внимания. Весьма многообещающим для восточных иерархов должно было выглядеть и возобновление в 497 г. контактов между папой и епископом Андреем Фессалоникийским (осужденным при Геласии за поддержку патриарха Акакия[120]). В то же время у большинства римского духовенства такие чрезмерно «примиренческие» порывы Анастасия II вызывали нарастающее раздражение[121]. Скандал разразился на фоне переговоров, для которых в Константинополь направились совместно папские легаты, епископы Кресконий и Герман, и посланцы Теодориха. Последние рассчитывали получить от императора подтверждение за своим правителем королевского титула и прав на Италию. Однако император Анастасий I увидел в ситуации более выгодные для себя перспективы. Он заявил, что готов признать Теодориха королем в том случае, если Рим в обмен подпишется под «Энотиконом». Реакция папских легатов на это предложение осталась неизвестной. Но возглавлявший светское посольство сенатор Руфий Постумий Фест, вступив с имперскими властями в тайные переговоры, поручился Анастасию I, что сумеет склонить папу к принятию предложенных условий[122]. Уверившись в скором торжестве своей религиозной политики, император подтвердил законность остготского господства над Италией (498 г.) и начал ждать результатов сенаторской авантюры. Но едва послы папы и Теодориха, двинувшись в обратный путь, ступили на италийскую землю, как папа скоропостижно скончался.
Попытка примирения с еретиками-монофизитами не пошла папе Анастасию впрок. Его имя не было включено в римские мартирологи, а подозрение в сговоре с погрязшими в ереси восточными властями сделали его вторым после Либерия (попавшего в аналогичную ситуацию) не канонизированным папой. А сама его смерть (как и смерть его тезки императора Анастасия в июле 518 г.[123]) буквально сразу же обросла мифами и сплетнями, заставив народ говорить о знаках божественного провидения.
Сориентировавшись в ситуации, сенатор Фест, верный договоренности с императором, начал действовать сразу же после похорон папы Анастасия и с помощью привезенного из Константинополя золота подкупил часть римского клира с тем, чтобы преемником умершего был выдвинут римский архипресвитер Лаврентий — обещавший, со своей стороны, в благодарность подписать «Энотикон». В результате в день епископских выборов, 22 ноября 498 г., римское духовенство разделилось надвое. Меньшая его часть (поддерживаемая Фестом и римской знатью) направилась в церковь Санта-Мария-Маджоре, где папой был избран Лаврентий (498–499; 501–506); большая же часть (выступавшая против продолжения компромиссной политики Анастасия II) обосновалась в соборе св. Петра, где был выдвинут диакон Симмах (498–514)[124]. Так на период с 498 по 506 г. в Риме на Акакианскую схизму наложилась схизма Лаврентьевская…
События в Риме принимали все более драматический характер. Начавшиеся сразу же после двойных выборов отдельные уличные столкновения между приверженцами Лаврентия и Симмаха быстро переросли в открытую гражданскую войну, как и во времена Дамаса I, сопровождавшуюся кровавыми сражениями на улицах, погромами и захватом церквей. Прекратить беспорядки удалось лишь королю Теодориху, который в феврале 499 г. призвал обоих кандидатов к себе в Равенну и, изучив суть дела, оставил папский престол за Симмахом — за которого выступило большинство выборщиков (для обеспечения порядка остготский король также направил в Рим военный отряд и сам провел там около полугода).
На какое-то время обстановка вокруг апостольского престола вновь стала спокойной.
Однако сенатор Фест и его провизантийски настроенные сторонники не оставляли своих намерений. Сфабриковав против Симмаха ложные обвинения в узурпации епископской кафедры и нарушении церковной дисциплины[125], они вновь обратились к Теодориху. Последний, впрочем, — к счастью для папы — не желал лично вмешиваться во внутренние дела Церкви и предоставил решать участь Симмаха синоду италийских епископов, который и был созван в октябре 502 г. Собравшиеся на нем иерархи были единодушны в оправдании своего несправедливо обвиненного патрона и уже 23 октября провозгласили его единственным законным папой, добавив к этому особое каноническое определение, согласно которому понтифик объявлялся неподсудным никакому земному суду («papa a nemine judicatur»). В подкрепление этого постановления в ходе дополнительного собора, созванного Симмахом в Риме в ноябре 502 г., римское духовенство также отменило принятый в 483 г. указ Одоакра[126] — тем самым официально освободив папские выборы от вмешательства светской власти.
Впрочем, торжествовать эту новую победу папе также предстояло недолго. Удаление из Рима остготского военного отряда фактически открыло ворота Вечного Города для антипапы Лаврентия, который, вернувшись к своим сторонникам, вновь принялся за организацию уличных волнений и беспорядков. Таким образом, римская схизма, несмотря на свое формально зафиксированное прекращение, по-прежнему продолжалась. И только по прошествии четырех лет, в 506 г., благодаря посредничеству диаконов Эннодия (будущего епископа Павийского) и Диоскора Александрийского, а также самого короля Теодориха — решившегося, наконец, открыто поддержать Симмаха[127], — папская столица начала понемногу возвращаться к мирной жизни.
Что касается Акакианской схизмы, послужившей изначальным толчком для всех этих бед и треволнений, то ее развязка наступила лишь в понтификат преемника Симмаха, папы Гормизда (514–523). Правда, самые первые «примирительные» инициативы (в середине 510-х гг.) вновь исходили от Константинополя — император Анастасий I в тот момент был озабочен борьбой с мятежным полководцем Виталианом и снова нуждался в установлении хотя бы формального церковного единства и желательно на основе «Энотикона»[128]. Но со смертью этого правителя и восшествием на византийский престол приверженца никео-халкидонской ортодоксии Юстина I (518–527) расстановка сил в Империи и церкви изменилась. В ответ на обращение нового императора папа Гормизд (предварительно обсудив все с Теодорихом) направил в Константинополь дипломатическую делегацию во главе со своим ближайшим помощником, диаконом Диоскором Александрийским, — и 28 марта 519 г. в столице Империи была торжественно подписана так называемая «Формула Гормизда» («Formula Hormisdae» или «Libellus Hormisdae»), положившая конец Акакианскому расколу[129].
Завизированная константинопольским патриархом Иоанном, а также многочисленными епископами и игуменами восточных монастырей, «Формула», по сути, отражала все изначальные требования папского престола. При этом в документе не только декларировалась истинность отстаиваемой понтификами халкидонской христологии, но и утверждалось, что именно в Риме с древнейших времен сохранялась истинная христианская вера во всей ее апостольской чистоте[130]. В соответствии с «Формулой Гормизда» авторы и сторонники «Энотикона» — патриарх Акакий и императоры Зенон и Анастасий I — были преданы анафеме, а их имена навсегда исключались из диптихов.
Победа над расколом, прекратившая первое в истории разобщение между двумя главными христианскими церквями, стала самым ярким достижением папы Гормизда, который — несмотря на сохранение монофизитской угрозы — не только сумел отстоять ортодоксальное учение, но и еще раз подтвердил вероучительный авторитет Рима. Не менее значимо для папского престола было и примирение с властями Восточной империи, в которой часть римского и италийского общества по привычке видела если не воплощение старого римского государства, то, по крайней мере, его наследницу. В то же время, увлекшись на целых 35 лет догматическими спорами с Востоком, папы почти позабыли о проблемах христианского Запада. А между тем, за это время в западных епархиях приключилось множество событий. Вспыхнули и растворились до лучших времен новые еретические движения (например, традуционизм в Галлии); крещение — и сразу же по ортодоксальному образцу — приняли франки (между 496 и 508 гг.)[131]; сместились в результате войн границы недавно образованных варварских королевств; в любимом детище пап, Арелатском викариате, наметился кризис епископской дисциплины. И если с некоторыми из этих вопросов папам удалось каким-то образом разобраться (например, назначив викарием подвижника и богослова Цезария Арелатского в 514 г.[132]), то с другими — такими, как гонения на ортодоксов в вандальской Северной Африке, — сделать что-либо было уже невозможно. А впереди св. Престол ждали новые сложности, и причиной им, как ни парадоксально, было восстановление отношений с Византией…
В определенном смысле предвестие новых проблем в жизни папского престола можно было усмотреть еще в событиях Акакианского и Лаврентьевского расколов. После 476 г. в римском и италийском обществе (особенно в среде знати) в течение долгого времени сохранялось довольно заметное число людей, которые ратовали за восстановление прежних государственных порядков. Восточная же империя, по-видимому, и вовсе никогда не воспринимала падение Запада как потерю территорий — и рассматривала варварское господство над западными провинциями как сугубо временное явление. Разумеется в период ожесточенных догматических споров, осложненных к тому же политической нестабильностью на Востоке, говорить о каком-либо полноценном их возвращении под императорскую власть было затруднительно. Но с формальным восстановлением религиозного единства (519 г.) надежды на «реставрацию» великого государства вновь поселились в умах наиболее памятливых и честолюбивых граждан как Рима, так и Константинополя. К числу таковых относился и молодой амбициозный политик и полководец Юстиниан, с начала 20-х гг. VI в. ставший главным советником, а потом и соправителем своего дяди Юстина I. С именем этого человека будет связана первая в истории попытка восстановления христианской Римской империи, — а заодно и целая череда злоключений для римских епископов.
Завязкой будущих драматических событий с участием римской кафедры, Восточной империи и Остготского королевства стал изданный в 523 г. эдикт императора Юстина, предписывавший преследовать ариан по всей территории Империи. С этого момента против восточных приверженцев арианства — среди которых было немало готов — начались настоящие гонения: их лишали руководящих должностей, конфисковывали их храмы, принуждали их к принятию ортодоксального исповедания. В ответ на это остготский король Теодорих — уже в достаточной мере ознакомленный с настроениями подвластного ему населения и потому не без оснований опасавшийся измены не только по политическим, но и по религиозным мотивам — заявил, что предпримет аналогичные меры против ортодоксальной церкви в своем государстве. В последней попытке разрешить проблему дипломатическим путем он вынудил папу Иоанна I (523–526) отправиться с посольством на Восток (начало 526 г.) с тем, чтобы добиться от императора отмены злосчастного антиарианского постановления[133].
В Константинополе папа был встречен с большим почетом и даже совершил там публичную пасхальную службу по латинскому обряду (на которой присутствовал весь императорский двор и многочисленные восточные иерархи). Однако выговорить у Юстина желаемое законодательное послабление для ариан ему так и не удалось. В мае 526 г. Иоанн I возвратился из Константинополя в Равенну, и Теодориху стало ясно, что, несмотря на некоторые уступки со стороны императора, основная задача задуманного им посольства осталась нерешенной. Заподозрив папу в сговоре с восточным правительством, король — ранее уже осудивший по аналогичному обвинению сенаторов Альбина и Симмаха и своего министра Боэция[134] — приказал арестовать его и заключить в тюрьму, где Иоанн, и без того больной и изнуренный долгой дорогой, по прошествии нескольких дней скончался (18 мая 526 г.).
Стремясь избежать подобных инцидентов в будущем и укрепить свою власть за счет лояльного готам римского епископа, Теодорих начал тщательно готовиться к новым папским выборам. В результате через два месяца после кончины Иоанна I на римскую кафедру оказался выдвинут представитель проготски настроенной части римского духовенства — Феликс IV (III) (526–530). Однако воспользоваться этим союзом с церковью Теодориху было не суждено — в августе 526 г. он скоропостижно умер. Новым королем остготов был провозглашен его малолетний внук Аталарих (526–534), от имени которого страной начала править его мать Амаласунта. Отношения, сложившиеся между этой правительницей и Феликсом IV, были вполне дружескими — Амаласунта покровительствовала строительству церквей в Риме и способствовала уточнению судебных полномочий римского престола, для чего был издан специальный эдикт, объявлявший все судебные дела, связанные с клиром, исключительной прерогативой понтифика[135]. Вместе с тем, будучи достаточно опытным и дальновидным политиком, папа не мог не отметить ее явной непопулярности — при этом как среди римлян (и италийцев), так и среди ее соплеменников-готов. Положение регентши, в самом деле, было весьма шатким, и ее власть в королевстве — несмотря на определенную поддержку со стороны папского престола — уже к концу 20-х гг. VI в. начали все чаще оспаривать не только родственники покойного Теодориха, но и другие представители готской знати. И по иронии судьбы как раз в это время на троне Восточной Римской империи появился новый император — племянник умершего Юстина, Юстиниан I (527–565), — с самого начала правления объявивший своей основной целью восстановление Римской империи в ее прежних границах…
На рубеже 20-х — 30-х гг. напряжение, неуклонно нараставшее в римском обществе, постепенно передалось и Римской церкви. Это отчетливо проявилось уже в момент смерти Феликса IV, когда перед римским клиром встал вопрос о выдвижении нового епископа. И хотя покойный папа постарался максимально обезопасить церковь, заранее (!) назначив себе преемника[136], скандала и разногласий избежать все же не удалось. 22 сентября 530 г. на кафедру св. Петра оказались выдвинуты сразу два кандидата: проготски настроенный ставленник Феликса, Бонифаций II (530–532) (сам по происхождению гот) и фаворит провизантийской фракции римского духовенства (и сената), знаменитый сподвижник папы Гормизда, диакон Диоскор. Схизма эта, правда, продлилась недолго — спустя три недели после своего избрания Диоскор умер (14 октября 530 г.), и его сторонники, принеся покаяние, вернулись под власть законного папы[137]. Однако сам факт разделения церкви по политическим мотивам был весьма показателен. На следующих епископских выборах волнения среди духовенства возобновились с прежней силой, так что новый папа — взошедший на престол под именем Иоанна II[138] (533–535) — был избран лишь через два с половиной месяца после смерти своего предшественника (январь 533 г.).
Тем временем грезивший о воссоединении Империи Юстиниан перешел от декларативных заявлений к делу. Первой его жертвой стало североафриканское королевство вандалов, которое было полностью разгромлено имперскими войсками уже в 534 г. Следующим полем битвы, очевидно, должна была стать Италия, и повод для начала войны не заставил себя долго ждать. В декабре 534 г. королева Амаласунта была отстранена от власти, а весной 535 г. убита по приказу своего двоюродного брата Теодахада[139]. Этого оказалось достаточно для того, чтобы полководцы Юстиниана выступили против остготов сразу на двух фронтах — в Далмации и на Сицилии. Стремясь не допустить дальнейшего развития боевых действий, Теодахад, пребывавший в состоянии паники, по примеру Теодориха направил в Константинополь посольство во главе с новым папой Агапитом I (535–536), которому в случае невыполнения своих требований пригрозил смертью. Впрочем, угрозы эти были столь же бессмысленны, как и дипломатическая миссия понтифика. В Рим Агапит I больше не вернулся. Прибыв в Константинополь в феврале 536 г., он успел вступить в догматические прения с самим императором и поучаствовать в диспуте со столичным патриархом Анфимом, в результате которого последний был уличен в «евтихианстве» и низложен[140]. Вскоре после этого папа заболел и умер (22 апреля 536 г.).
К тому времени императорская армия под командованием Велизария уже начала свое планомерное продвижение по землям Южной Италии. Несмотря на то, что наступление византийского войска порой сопровождалось проявлениями невероятной жестокости (как, например, в случае с взятием Неаполя[141]), италийцы с энтузиазмом встречали эту очередную смену власти, с которой большинство населения связывало свои мечты о возвращении «великого прошлого», восстановлении прав и привилегий. 9 декабря 536 г. отряды Велизария торжественно и почти без сопротивления вступили в Рим. Однако до полного подчинения Италии было еще далеко, и папы вскоре в полной мере осознали, насколько опрометчивыми с политической точки зрения были некоторые их шаги.
В самом начале весны 537 г. из Константинополя поступил приказ о немедленном низложении и заключении под стражу тогдашнего римского епископа — Сильверия (536–537). Официальной причиной этого ареста называлась попытка государственного переворота, для осуществления которого понтифик якобы вступил в тайные переговоры с готами, замышлявшими вернуть себе Рим и истребить весь его греческий гарнизон, включая наместника Велизария[142]. Подобное объяснение произошедшего, содержащееся в официальных исторических сводах юстинианова периода (Прокопий Кесарийский, Марцеллин Комит)[143], представлялось весьма правдоподобным — в особенности, если учесть изначальную проготскую ориентацию Сильверия, в июне 536 г. буквально силой навязанного римской церкви королем Теодахадом («Qui Theodatus <…> talem timorem indixit clero ut qui non consentiret in huius ordinationem gladio puniretur»)[144]. Однако некоторые из современников трактовали ситуацию совершенно по-иному. Так, по сообщениям Виктора Туннунского, Либерата Карфагенского и того же Прокопия Кесарийского в его «Тайной истории», основной предпосылкой для удаления папы стала неприязнь императрицы Феодоры — скрытой сторонницы монофизитов («Theodora Augusta Chalcedonensis synodi inimica»), мстившей Апостольскому престолу и за защиту канонов Халкидонского собора, и за смещение с патриаршей кафедры ее фаворита, патриарха Анфима, и за отказ пересматривать дело о его ереси[145]. В результате ее интриг 11 марта 537 г. епископ Сильверий оказался схвачен и, будучи переодет в простое монашеское одеяние, вывезен в ликийский городок Патара (на юге Малой Азии), а затем опять в Италию — на остров Пальмария в Лигурийском море. Там по прошествии восьми месяцев с момента ареста его вынудили отречься от престола, а спустя три недели (2 декабря 537 г.) он скончался — по словам Прокопия Кесарийского, вновь не без «помощи» со стороны Феодоры[146].
Узнав об изгнании Сильверия, римское духовенство в ужасе разбежалось («audientes fugerunt omnes»)[147], и византийское правительство Италии в лице полководца Велизария смогло беспрепятственно возвести на папский престол нового епископа. Им стал лояльный восточному двору Вигилий (537–555).
Церковная карьера нового папы — во многом обусловившая его появление на римском престоле в таких драматических обстоятельствах — началась еще в 20-е гг. VI в. Будучи диаконом при Бонифации II, Вигилий — очевидно, мечтавший о быстром карьерном росте, — добился, чтобы папа (по примеру Феликса IV) указал его своим официальным преемником, что было подтверждено даже соответствующими постановлениями Римского собора 531 г. Однако по прошествии некоторого времени Бонифаций, постепенно убеждаясь в неканоничности подобных назначений, отменил свое решение (и торжественно сжег составленный ранее документ перед гробницей ап. Петра)[148]. Так что Вигилию пришлось довольствоваться должностью апокрисиария — постоянного представителя папы при константинопольском дворе. Пользуясь своим положением, он вошел в близкое окружение императрицы Феодоры, которой пообещал в случае своего избрания папой пересмотреть отношение римской кафедры к монофизитам и восстановить в должности низложенного патриарха Анфима. Расположение Феодоры, игравшей в Империи роль едва ли не большую, чем сам император, принесло свои плоды. И хотя предотвратить в июне 536 г. избрание Сильверия Вигилию не удалось, менее чем через год он сам вступил в Рим и сразу же в явочном порядке, без каких-либо консультаций с местным клиром и вдобавок при живом предшественнике, был назначен папой (29 марта 537 г.).
Первые десять лет своего понтификата ставленник Византии, Вигилий — поначалу весьма враждебно воспринятый италийским духовенством, — провел в Риме в обстановке относительного спокойствия (хотя и не предпринял ничего из обещанного им императрице Феодоре). Однако его преданность византийскому правителю отнюдь не означала, что он — в отличие от своего злосчастного предшественника — был застрахован от дальнейших интриг и конфликтов с Константинополем. Обострение отношений с восточным двором началось уже в 544 г., когда император Юстиниан для примирения вновь вспыхнувших религиозных споров опубликовал так называемый эдикт о «Трех главах» («In damnationem Trium Capitulorum»), в котором предлагал осудить за приверженность несторианской ереси трех богословов V в.: Феодора Мопсуестийского (ум. 428), Феодорита Кирского (ум. 458/466) и Иву Одесского (ум. 457)[149].
Основная претензия к этим (уже давно умершим) христианским мыслителям заключалась в их сомнительных с точки зрения церковной ортодоксии высказываниях, которые можно было интерпретировать как пропаганду несторианского учения. Однако осуждены они в свое время — накануне и в период Халкидонского собора — так и не были. Это обстоятельство не укрылось от внимания монофизитов Империи, которые начали открыто заявлять, что притесняющая их официальная церковь сама по себе впала в ересь (несторианскую) и что недостатки халкидонских соборных оросов (по-прежнему способствующих расколу христианского мира) давно следовало бы «подчистить». Прекращению подобных спекуляций, по мысли авторов «Трех глав», императора Юстиниана и епископа Кесарии Феодора Аскиды и должен был служить новый «примирительный» эдикт. Таким образом, имперское правительство второй раз за 60 лет попыталось добиться догматического единомыслия, религиозной «монолитности» страны простым и понятным способом — перечеркнув «лишнее» прошлое.
Решив во что бы то ни стало добиться подписания этого очередного компромиссного постановления, Юстиниан вызвал в Константинополь папу Вигилия, авторитет которого должен был повлиять на колеблющихся восточных иерархов. Но Вигилий, сам слабо ориентировавшийся в богословии, после консультаций с западным духовенством принял решение отвергнуть эдикт. Такое неповиновение со стороны римского епископа, ранее всецело поддерживавшего императорскую власть, всерьез разозлило Юстиниана и Феодору. 20 ноября 545 г. в Рим прибыл имперский чиновник Анфимий с вооруженным отрядом и приказом схватить папу, а 22 ноября Вигилий был похищен в разгар службы из базилики св. Цецилии в Трастевере[150]. Правда, к константинопольскому двору его доставили лишь в начале 547 г., после почти годичного домашнего ареста на Сицилии.
Оказавшись в византийской столице, папа Вигилий действовал непоследовательно и сумбурно, то отказываясь от подписания эдикта и отлучая патриарха Мину, то вступая в переговоры с императором с тем, чтобы потом вновь начать сопротивляться. В конечном итоге угроза очередного ареста (прямо в алтаре константинопольской церкви св. Петра in Ormisda[151]) вынудила его бежать и скрыться в Халкидоне (23 декабря 551 г.).
К этому времени новости о странном поведении Вигилия и его возможном отступничестве от халкидонской ортодоксии уже достигли западных епархий и даже успели посеять раскол — в 550 г. его отлучил от церкви синод североафриканских епископов, брожения начались и среди духовенства Галлии и самой Италии[152]. По-прежнему не утихала и византийско-готская война, так что Юстиниану, не имевшему возможности «подыскать» себе нового, более послушного папу, пришлось вновь уговаривать беглого Вигилия вернуться в Константинополь. Рассмотрение вопроса о «Трех главах» решено было передать в руки Вселенского собора, открытого по настоянию императора в мае 553 г. (V Вселенский, II Константинопольский собор). Однако папа Вигилий снова не пожелал идти на компромисс и отказался посещать соборные заседания, мотивируя это отсутствием делегатов от западных церквей и неразумностью пересмотра постановлений предшествующих Вселенских соборов[153]. Неучастие папы фактически лишало собор его номинального вселенского статуса, так что в ответ на заявление Вигилия соборные отцы (под влиянием Юстиниана) постановили низложить его и вместе с некоторыми другими противниками эдикта о «Трех главах» отправить в ссылку. Ситуация разрешилась лишь по прошествии нескольких месяцев (в декабре 553 г.), когда Вигилий, изнуренный условиями своего очередного ареста (на одном из островов Мраморного моря), признал в послании к патриарху Евтихию, что ему не следовало отказываться от участия в обсуждении императорского эдикта. В особом постановлении, известном как «Constitutum II», папа подтвердил все решения II Константинопольского собора и поддержал анфематствование Феодора Мопсуэстского, а также отдельных подозрительных сочинений Феодорита Кирского и Ивы Эдесского (23 февраля 554 г.)[154]. После этого он был наконец освобожден из-под стражи и получил разрешение вернуться в Рим. Однако вновь увидеть Вечный Город ему так и не посчастливилось — он умер 7 июня 555 г., успев добраться только до Сицилии.
Нового папу Юстиниан — минуя все и всяческие выборные процедуры — назначил, по-видимому, довольно быстро. Выбор его пал на уже известного при дворе диакона Пелагия, после 536 г. служившего папским апокрисиарием, а затем управлявшего делами римской епархии в отсутствие Вигилия (545–555)[155]. Однако с его посвящением пришлось повременить до середины апреля 556 г., поскольку из-за разорения Италии и сумятицы, царившей среди местного духовенства после историй с Вигилием, достаточного числа епископов для участия в этой процедуре было попросту не найти[156].
Ситуация вокруг римской кафедры в это время и в самом деле была очень сложной. Неоднократный захват Рима войсками остготского короля Тотилы (541–552) и возвращение византийской армии привели к тому, что папская столица и ее окрестности почти обезлюдели. Население Рима страдало от голода, разрухи и постоянных грабежей, к которым не стеснялись прибегать ни готы, ни греки; не улучшила положение и знаменитая «Юстинианова чума», «заглянувшая» в Италию уже в середине 540-х гг. и периодически вспыхивавшая до конца столетия. Обширные владения апостольского престола, расположенные на Сицилии и в Южной Италии, были почти полностью разорены, а то и вовсе утрачены. Заметно испортились и отношения римской кафедры с провинциальными церквями Запада, представители которых в большинстве своем крайне негативно отреагировали на действия Вигилия на Востоке и с еще большим неприятием встретили подтверждение решений V Вселенского собора, которого Юстиниан потребовал от Пелагия I (556–561). С наиболее жесткой оппозицией римская церковь встретилась в самой Италии, а точнее на севере Апеннинского полуострова, где уже с IV в. существовали два крупных и влиятельных епископства — Милан и Аквилея. Узнав об осуждении «Трех глав» на Константинопольском соборе, руководители этих епархий — несмотря на отсутствие в соборных декретах каких-либо явных противоречий халкидонской христологии — тотчас же разорвали церковное общение с Римом. А епископ Павлин Аквилейский, считая себя единственным оставшимся главой истинной христианской церкви, и вовсе демонстративно принял титул патриарха — началась так называемая «Аквилейская схизма» (554 г.)[157].
Таким образом, к концу византийского завоевания Италии (и, по существу, в результате него) римская церковь не только лишилась значительной доли своих людских и денежных ресурсов, но и в известном смысле утратила былой канонический авторитет. И если с первой проблемой папе Пелагию удалось хоть как-то справиться — за счет реорганизации церковных владений, запрашивания субсидий у провинциальных церквей или за счет конфискации имущества арианского духовенства[158], — то вторую апостольской кафедре предстояло решать еще на протяжении многих лет.
Апогеем папского «унижения» со стороны Юстиниана — по-прежнему верного своей жесткой цезарепапистской политике — стало специальное постановление, согласно которому посвящение каждого нового понтифика впредь должно было осуществляться только после (!) одобрения его кандидатуры имперскими властями. Первым папой, взошедшим на престол на таких условиях, выступил ближайший преемник Пелагия I Иоанн III (до принятия сана Кателин) (561–574). Впрочем, в его понтификат эти обязательные требования — как и четырехмесячная задержка с искомым императорским утверждением, — по-видимому, оказались для Рима наименьшей из проблем. Три года спустя после смерти Юстиниана (и через семь лет после назначения папы) Северная Италия подверглась нападению лангобардов, мигрировавших из Паннонии. В короткий срок захвачены и разорены были Виченца, Верона, Брешиа, Милан (569 г.), после чего потоки варваров разделились и хлынули в Среднюю и Южную Италию, так что к 571 г. оказались в опасной близости от Рима. В отчаянии Иоанн III запросил помощи у бывшего (до 568 г.) наместника Италии, престарелого Нар-сеса, поселившегося Неаполе. Однако реакция римлян на появление этого персонажа (успевшего навлечь на себя всеобщую неприязнь за время предыдущей войны) оказалась настолько бурной, что папе пришлось временно перенести свою резиденцию из Латерана в небольшую церковь свв. Тибуртия и Валериана (в районе катакомб Претекстата на Аппиевой дороге) — и оттуда руководить всеми делами епархии[159].
К этому времени Византийская империя, охваченная жесточайшим внутриполитическим кризисом, была уже не в состоянии вести активные боевые действия в своих отдаленных провинциях. Военная и финансовая помощь, оказываемая Константинополем Равенне и Риму, была более чем скудной. Таким образом, брошенная на произвол судьбы Италия, еще не восстановившая свои силы после византийско-готского конфликта, вновь погрузилась в хаос. А римский епископ — в отсутствие сколь-нибудь существенной поддержки со стороны императора Юстина II (565–578)53, — как и его предшественники в V столетии, был оставлен фактически один на один с захватчиками. Между тем, лангобарды к середине 570-х гг. уже успели захватить львиную долю италийских территорий, за исключением Равенны с окрестностями, Рима, ряда прибрежных областей (Византийский Пентаполь, Неаполь и Амальфи, Калабрия и пр.), а также островов. В июле 579 г. их отряды в ходе третьей по счету осады (после 574 и 577 гг.) взяли и разграбили Рим. В результате из-за начавшегося голода (famis nimia) умер преемник Иоанна III, папа Бенедикт I (575579). [160]
Новый папа, Пелагий II (579–590), взошедший на престол наскоро (июль-август 579 г.), без соответствующего императорского подтверждения[161], вновь предпринял попытку добиться помощи со стороны светских властей — и на этот раз направлял послания не только к константинопольскому двору, но и северным соседям-франкам[162]. Однако желаемого эффекта ответные действия этих папских «помощников» не возымели. И хотя византийские правители Тиберий II (578582) и Маврикий (582–602) попытались прибегнуть к реорганизации оставшихся италийских владений (сначала в сеть «эпархий», а затем в «экзархат»), а австразийский король Хильдеберт II (575–596) трижды отправлял войско в Северную Италию, устранить лангобардскую угрозу так и не удалось.
За первое столетие Средневековья жизнь в Риме претерпела более чем заметные изменения. Из-за продолжительных военных конфликтов из блестящего мегаполиса, предоставлявшего своим жителям все возможные по тем временам удобства (и даже излишества), он превратился в полуразоренное захолустье, а немногочисленные оставшиеся горожане[163] подчас были лишены самого необходимого. Разрушение системы водоснабжения города в конце 30-х гг. VI в. (не замедлившее сказаться на санитарной и эпидемиологической обстановке), нарушения с поставками продовольствия из других регионов бывшей Империи (и даже с Сицилии), физическое уничтожение или бегство части городского населения (прежде всего сенаторской аристократии) — все это с неизбежностью способствовало крайнему оскудению римского быта[164]. Не могли эти новые условия не отразиться и на церкви, италийские владения которой, основательно разоренные в 530-550-е гг., несмотря на усилия папы Пелагия I, так и не удалось в полной мере восстановить до прихода очередных варваров (лангобардов).
Наглядной иллюстрацией ухудшающегося положения Рима в продолжение VI в. стала ситуация с монументальным строительством — в том числе с возведением церквей и разного рода вспомогательных зданий (госпиталей, гостиниц для паломников и пр.). Последним крупным «строителем» среди пап, по иронии судьбы, оказался Симмах, в пору умиротворения римской епархии (после Лаврентьевской схизмы) сумевший заложить по крайней мере четыре новых церкви (в честь ап. Андрея Первозванного, св. Мартина Турского, св. Панкратия на Яникуле и св. Агаты в пригороде Рима), три госпиталя при «великих базиликах» и ксенодохий, а также отреставрировать и расширить базилику св. Петра[165]. В конце 20-х гг. VI в. в сфере строительства отметился папа Феликс IV. Правда, основанная им (при поддержке Амаласунты) церковь свв. Косьмы и Дамиана между Римским форумом и форумом Веспасиана представляла собой скорее результат удачной реконструкции — поскольку объединила три отдельных здания античной постройки (включая Templum Romuli и Templum Urbis Romae)[166].
Следующий небольшой всплеск папской строительной активности произошел лишь спустя тридцать лет, когда при папах Пелагии I и Иоанне III, на фоне относительного мира, закрепленного «Прагматической санкцией» Юстиниана, началось возведение церкви свв. Филиппа и Иакова Алфеева в округе Via Lata (VII). Поводом для ее закладки стало желание польстить восточным властям и увековечить победу Нарсеса над арианами (остготами). Однако и человеческих, и материальных ресурсов, необходимых для реализации этого замысла, катастрофически не хватало. Как и последний монументальный проект рассматриваемого периода — реставрация и расширение базилики св. Лаврентия при Пелагии II — церковь свв. Апостолов финансировалась по большей части из личных средств пап и сооружалась из материалов, добытых при разборке древних римских построек[167].
Что касается финансового положения римской кафедры, то оно к середине VI в., судя по всему, было весьма плачевным. Значительная часть имений, полученных св. Престолом в предшествующие столетия — в первую очередь в материковой Италии и Далмации — оказалась разорена войнами. Другие сплошь и рядом страдали от злоупотреблений со стороны светских властей (как, например, патримонии в Северной Африке) и даже со стороны управляющих, назначенных самими папами. В результате денежные поступления римской церковной казны (area) в 540-550-е гг. неуклонно снижались. Для примера, доход от владений в Пицене (современный регион Марке на Адриатическом побережье) ко временам Пелагия I сократился более чем вчетверо. А между тем, бедственное положение в Риме требовало от понтифика постоянного финансового участия — так что выделения традиционной четверти папских прибылей на нужды благотворительности (quadripartitum)[168] было уже явно мало.
В попытке преодолеть хотя бы часть этих проблем Пелагий I приступил к совершенствованию рычагов управления патримониями — благодаря ему утвердилась традиция руководства церковными имениями с помощью так называемых «ректоров» (reetores); связь между этими должностными лицами и папской казной поддерживалась посредством агентов-акционари-ев (aetionarii). Правда, эффективность подобной системы все равно оставляла желать лучшего — и главным образом из-за сравнительно слабого контроля над местными «управленцами» (многие из которых были мирянами) со стороны центральной церковной администрации. Последняя, в свою очередь, даже продолжая развиваться под воздействием новых социальных и политических условий, сохраняла массу архаических черт, позаимствованных у позднеантичного римского государства, и, сверх того, была слабо приспособлена к самостоятельному функционированию без поддержки светских властей. Основным принципом ее организации была коллегиальность, распространявшаяся как на обладателей духовного сана, так и на собственно чиновников. Свои коллегии образовывали и пресвитеры, отправлявшие службы в 25-и титульных церквях, и диаконы, со времен папы Фабиана руководившие семью «регионами» (regiones) Рима — во главе их корпораций стояли, соответственно, архипресвитер и архидиакон (на плечи которых, среди прочего, частично ложилось руководство церковью в период седисваканции). В собственные коллегии объединялись и «младшие» духовные чины, и многочисленные нотарии, появившиеся в римской церкви еще в античный период и окружавшие как диаконов (notarii regionarii), так и самого папу (на службе в скринии) — над ними властвовали примицерии (primicerii)[169].
Наконец, в отдельную коллегию в продолжение VI в. начали выделяться администраторы папской резиденции в Латеране («patriarchium Lateranense», позднее «sacrum palatium Lateranense»), со временем получившие наименование «дворцовых судей» (judices palatini). Именно к этой группе относился, в частности, первый зафиксированный в раннесредневековых источниках финансовый чиновник папского престола — аркарий (arcarius qui praeest tributis), трудившийся в административном подразделении под названием «rationes ecclesiastici»[170]. Впрочем, принадлежность к той или иной коллегии отнюдь не предполагала строгого закрепления или разграничения должностных обязанностей и в среде духовных лиц, и в среде администраторов. Так, например, пресвитер мог быть назначен управляющим Латеранского дворца на время отсутствия папы (так появилась должность «vicedominus»)[171]. Диаконы римской церкви зачастую выполняли не только хозяйственные, но и ответственные дипломатические поручения (не говоря уже о назначении их апокрисиариями при Восточном дворе), а также служили ректорами в наиболее важных папских патримониях[172]. Такими же «универсалами» с точки зрения должностных обязанностей представлялись, очевидно, нотарии и дефенсоры (изначально занимавшиеся защитой прав церкви и неимущих членов христианской общины), к тому же сплошь и рядом состоявшие в чине иподиаконов.
Основным направлением развития этой дробной и временами неповоротливой администрации стала ее нарастающая клерикализация — стараниями пап уже к 590-м гг. большинство должностей, по крайней мере, в центральном аппарате митрополии замещалось клириками, которые постепенно отделялись от остального римского и италийского населения как самостоятельная профессиональная и социальная группа. Этому способствовали и политические условия (общее ослабление светской власти и оставление Италии на произвол судьбы перед лицом лангобардов), и привилегии в сфере управления, дарованные епископам «Прагматической санкцией» Юстиниана от 554 г.[173] К концу VI в. римская церковь оказалась, по существу, единственной силой, способной хоть как-то защитить и поддержать обитателей Рима и прилежащих территорий. А это закономерным образом требовало дальнейшего усиления и модернизации церковных управленческих структур, «работавших» отныне не только на римскую кафедру, но и на массу зависящего от пап римского населения. Формально сохраняя зависимость от Империи, папы должны были превратиться в фактических правителей Римской области.