Преемники Диоклетиана, принявшие тетрархию после его отречения от престола в 305 г. (Констанций Хлор, Галерий (поначалу активно участвовавший в гонениях), Лициний и Константин), оказались гораздо дальновиднее, чем он. Осознав, что гонения против новой религии приводят к противоположному результату (и число адептов Христа неуклонно растет), они достаточно быстро убедились в тщетности и бесперспективности всех попыток сломить и искоренить христианскую общину империи. К тому же последняя могла быть намного полезнее, находясь в союзе с властью, а не в оппозиции к ней.
30 апреля 311 г. в Никомедии престарелый правитель восточной части империи Галерий (293/305-311) от своего имени и от имени двух своих соправителей подписал распоряжение, в соответствии с которым отменил все предшествующие антихристианские постановления и фактически легализовал христианскую церковь, позволив христианам «оставаться христианами» и даже строить дома для своих собраний, «не нарушая только общественного порядка»[43]. А спустя некоторое время, в феврале (или марте) 313 г., победившие в гражданской войне императоры-соправители Лициний (308–324) и Константин (306–337) продолжили его начинание, опубликовав знаменитый Миланский (или Медиоланский) эдикт о веротерпимости. Согласно этому документу христианская религия получала полную свободу (liberam absolutamque facultatem) в отправлении своего культа и объявлялась равноправной со всеми другими религиями, существовавшими на территории Империи; имущество христиан и отдельных церковных общин, конфискованное у них в ходе последних гонений, должно было быть возвращено (или компенсировано) в полном объеме[44]. Принятие такого постановления стало, без сомнения, поворотным моментом в истории всей христианской церкви, которая отныне из преследуемой секты превратилась в свободную, уважаемую и в целом достаточно могущественную общеимперскую организацию, уже в скором времени сравнявшуюся по значимости со всем руководящим аппаратом римского государства.
Последующие меры, предпринятые Лицинием и Константином в развитие Миланского эдикта, шаг за шагом расширяли привилегии церкви. В октябре 313 г. христианское духовенство («те, кого называют клириками») было официально освобождено от всех личных повинностей в пользу государства. Вскоре от контроля имперского фиска (а значит, от уплаты государственных налогов) была освобождена и практически вся накопленная к тому времени церковная недвижимость. А спустя несколько лет (321 г.) христианская церковь, официально обретшая статус юридического лица, получила возможность на законных основаниях наследовать завещанное ей имущество, покупать и освобождать рабов и т. д. Кроме того, особым императорским постановлением священнослужителям было назначено государственное жалованье. А начиная с 333 г. епископы (в соответствии с очередным эдиктом Константина) приобрели и собственные судебные полномочия, получив право рассматривать (наряду с вопросами вероучения и церковной дисциплины) некоторые гражданские дела.
Христианская церковь, как мы знаем, откликнулась на эти дружественные шаги со стороны государственной власти довольно быстро — уже в 314 г. священнослужители, съехавшиеся на I Арелатский собор, постановили отлучать от церковного общения уклоняющихся от военной службы и дезертиров, а также заявили об обязательности епископского благословения для тех представителей христианских общин, которые намеревались поступить на государственную службу[45]. А в 317 и 323 гг. в Риме предположительно появились и первые христиане-консулы (Овиний Галликан и Ацилий Север соответственно)[46].
Особое внимание император Константин (в 324 г. ставший единоличным правителем империи) уделял епископальной организации церкви, в которой не без основания видел одну из главных потенциальных опор своей власти. И хотя никто из руководителей имперских церквей не пользовался его особым личным расположением, он неизменно содействовал расширению власти и богатства епископата. Это, разумеется, относилось и к епископам города Рима — который хоть и потерял статус политической столицы Империи (а с 330 г. утратил и надежду на его возвращение), но сохранил значение старейшего и влиятельного религиозного центра. В 1020-х гг. IV в. по приказу Константина в Риме было инициировано строительство сразу трех крупных церквей (в дальнейшем вошедших в число так называемых «великих базилик» — basilicae majores). Среди них церковь св. Спасителя на Латеранском холме (начата к конце 312 или начале 313 г. на месте снесенных казарм императорской конной гвардии)[47], церковь св. Петра на Ватиканском холме (начата ок. 319 г. по соседству с древним цирком Нерона), а также церковь св. Павла на Остийской дороге. Возведенные в рекордно короткие сроки, эти новые церкви отличались грандиозными масштабами и особой помпезностью и роскошью и наглядно свидетельствовали о том, что император, даже не вдаваясь в детали новой веры, всерьез нацелился на полноценное включение христиан в общественно-политическую жизнь Империи. Показательна в этом смысле сама форма церковных сооружений — базилика, — традиционно использовавшаяся имперскими зодчими для возведения административных и общественных зданий.
Помимо новых мест для отправления культа римской церкви — а точнее, папе Мильтиаду (311–314) — был подарен в качестве резиденции и находящийся по соседству с базиликой св. Спасителя дворец, относившийся к древнему имению римского плебейского рода Плавтиев Латеранов[48]. Вдобавок к этому некоторые из наиболее древних и значимых римских молельных домов и церквей получили от императора довольно щедрые земельные и денежные пожалования.
Впрочем, все эти подарки отнюдь не означали, что Константин (по крайней мере, до конца 320-х — начала 330-х гг.) намеренно выделял христианство среди других религий, практиковавшихся где бы то ни было в Империи. Будучи человеком весьма суеверным (и к тому же убедившись в действенности христианских ритуалов и символов накануне битвы с Максенцием 312 г.), он, скорее всего, стремился лишь к построению в своем государстве условий, необходимых для одинаково эффективной деятельности всех культов и всех возможных «высших сил», способных помочь ему как правителю.
Провозгласив себя защитником и покровителем христианской религии, римский император начала IV в. не мог не столкнуться с целым рядом проблем, касавшихся проповедуемого ею вероучения — единство и неприкосновенность которого с легализацией церкви автоматически стали вопросом государственной важности.
Основными врагами христианской церкви в IV в., как и прежде, были ереси. Однако состав их в сравнении с предшествующим периодом заметно обновился — на смену прежним проявлениям гетеродоксальной мысли (монархианам, монтанистам и разного рода гностикам) пришел целый ряд новых учений. На западе Империи наибольшую опасность для единства церкви представляли так называемые донатисты — представители строгого ригористического течения монтанистского толка, получившие свое наименование в честь основателя секты, епископа Доната Карфагенского (ок. 270 — ок. 355). В основе донатистской доктрины (находившейся под сильным влиянием идей Новациана и Тертуллиана) лежало безоговорочное неприятие каких-либо отступлений от христианской морали и церковной дисциплины — которые, в частности, могли проявляться в рукоположении священников и епископов, обвиненных в предательстве церкви во время гонений. Возникшее в Карфагенской епископии как частная полемика по поводу поставления в сан епископа Цецилиана (311 г.)[49], движение донатистов сравнительно быстро охватило почти всю Северную Африку, а затем проникло и в некоторые районы Испании и Южной Галлии. К моменту единоличного воцарения Константина оно — несмотря на сопротивление ортодоксальных слоев клира — продолжало активно распространяться по территории Империи, маскируя под собой не только идейные и социальные противоречия внутри христианских общин, но и локальный сепаратизм отдельных провинций.
Основные идеи, декларируемые донатистами, состояли в следующем: а) истинной может быть только та церковь, которая не допускает в свои ряды явных грешников; б) действенность совершаемых в церкви таинств обеспечивается святостью (или, по крайней мере, отсутствием тяжких грехов) священника; в) вне истинной Церкви (каковой донатисты считали собственную секту) не может быть действенных таинств. Базируясь на этих идеях, донатисты сформулировали и основополагающий принцип своего учения: таинства, совершенные впавшим в публичный грех или отлученным от церкви священником недействительны. Жертвой именно этого принципа и стал Цецилиан, чье рукоположение было произведено епископом, будто бы отступившимся от Церкви во время гонения Диоклетиана. Недовольные результатами епископских выборов, донатисты объявили Цецилиана низложенным и выдвинули собственного епископа, Майорина, что привело Карфагенскую епархию к многолетнему расколу и кризису.
Почти одновременно с донатизмом в восточных областях Империи возникло другое оппозиционное движение — арианство, которое вскоре стало одной из самых знаменитых антитринитарных ересей эпохи раннего христианства. Основателем арианского учения был александрийский пресвитер Арий (ок. 260–336), главная доктринальная идея которого заключалась в отрицании единосущности Сына Божьего Богу Отцу. Исходя из единства и трансцендентности Бога Отца, Арий также заявлял об изначальном неравенстве лиц Божественной Троицы и ее субординационистской структуре (предусматривавшей соединение трех не равных и не подобных друг другу существ). Декларирование таких идей делало христианское учение гораздо более понятным для верующих и к тому же во многом возрождало уже знакомые положения древних монархианских ересей — прежде всего, динамизма, представлявшего собой одну из самых успешных попыток компромисса между христианством и античной философией. Как и донатизм, арианство в короткий срок привлекло к себе довольно большое число сторонников, что уже к концу 10 — началу 20-х гг. IV в. позволило еретикам de facto основать собственную церковь и почти повсеместно приступить к вытеснению из восточных епархий ортодоксально мыслящих епископов и священников.
Такая плачевная ситуация, сложившаяся вокруг только что легализованного учения, естественно, не могла не озаботить императора. Первым делом Константин (в то время управлявший только западной частью Империи) обратился к подавлению донатизма. Для этого в Риме в октябре 313 г. был организован епископский съезд (или собор) под председательством папы Мильтиада, который при поддержке 3 галльских и 15 италийских епископов осудил донатистское учение, а самого Доната (к тому времени уже узурпировавшего Карфагенскую кафедру) отлучил от церкви. Новый собор, состоявшийся в Арле в августе 314 г. (уже при папе Сильвестре I (314–335)), повторил этот приговор и фактически дал отмашку преследованиям еретиков[50]. Несколько десятилетий приверженцы донатистского учения яростно сопротивлялись, рассылая своих агентов по провинциям Империи и открыто оспаривая авторитет «апостольских церквей» — и в том числе римской, в которой, по их мнению, обреталось немало «отступников»[51]. Впрочем, несмотря на подобные всплески активности (в 330-е, 360-е и 380-е гг.) донатизму как организованной церковной оппозиции суждено было остаться по большей части североафриканской проблемой.
Сложнее обстояло дело с устранением арианского раскола. Уже к 20-м гг. IV столетия масштабы распространения арианской ереси (с которой Константин впервые столкнулся после захвата владений Лициния) оказались настолько значительными, что для ее искоренения императору понадобилось предпринять гораздо более серьезные меры, нежели простой поместный епископский съезд. В 325 г., задавшись целью восстановить единство церкви, Константин по совету харизматичного и уважаемого в церковных кругах епископа Осия (или Осии) Кордубского[52] объявил о созыве первого в истории христианства Вселенского церковного собора, призванного объединить всех без исключения епископов Империи. Собор состоялся в том же году в малоазийском городе Никее (I Никейский собор). Руководимые самим императором[53], его делегаты (насчитывавшие, по разным данным, от 230 до 318 человек[54]) сравнительно быстро разобрались с осуждением Ария и его приверженцев (представленных на соборе епископом Евсевием Никомедийским). Сам ересиарх, епископ Евсевий, а также наиболее влиятельные их сторонники (Феона Мармарикийский и Секунд Птолемаидский) были низложены, отлучены от церкви и приговорены к ссылке. Для закрепления достигнутого результата соборные отцы в довершение разработали так называемый «Никейский символ веры» — ставший первой официальной формулировкой всех основополагающих догматов ортодоксального христианства[55].
Помимо догматики Никейский собор «приложил руку» и к решению ряда дисциплинарных вопросов[56]. Так, одним из первых соборных правил (канонов) стало постановление, упорядочившее местную церковную организацию в соответствии с существующим административным делением Империи. Основной структурной единицей имперской церкви становились епископства, образованные в столицах провинций — митрополиях. Возглавлявшие их епископы митрополий — митрополиты — должны были объединить под своим руководством всех епископов, несших службу в соответствующих провинциях, решая вопросы об их избрании и рукополагая их в сан. Таким образом, в рамках имперской церкви окончательно утверждалась развивавшаяся на протяжении предшествующих столетий система главных, митрополичьих церквей, в дальнейшем давшая начало привычной нам архиепископальной организации. Высшее руководство христианской церковью империи Никейский собор в соответствии с церковной традицией (апеллировавшей к исконному духовному авторитету отдельных кафедр) поручил правителям наиболее древних и влиятельных епископий, у истоков которых стояли сами апостолы — т. е. епископам-митрополитам Рима, Александрии и Антиохии[57].
На какой-то момент арианство, казалось, было повержено, авторитет официальной церкви укрепился, конфликты канули в прошлое, а возмутители спокойствия понесли наказание… Однако на поверку победа «никейцев» оказалась лишь видимой. Принятые собором решения (как и в случае с донатизмом) отнюдь не означали, что ересь была окончательно и безоговорочно подавлена, и уже в скором времени христианским церквям Империи предстояло столкнуться с жесткой «антиникейской» реакцией.
Что касается римских епископов, то их интерес ко всем этим доктринальным и организационным спорам первых десятилетий IV в. поначалу (по понятным причинам) ограничивался лишь борьбой с донатизмом. Арианство же до определенного момента представлялось им не более чем частной полемикой внутри погрязшей в оригенистских философствованиях восточной церкви. Такая безразличная позиция в известном смысле проявилась и в отношении кафедры св. Петра к I Вселенскому собору в Никее, в котором римский епископ — уже упоминавшийся Сильвестр I — не участвовал, формально сославшись на свою «глубокую старость» (вместо себя он направил двух пресвитеров, Виктора и Викентия, с правом, как пишет Феодорит Кирский, «соглашаться на постановления Собора»[58]). Но уже к концу 30-х гг. положение это коренным образом изменилось.
Новые догматические споры и столкновения вокруг арианства, вспыхнувшие на Востоке уже в конце 20-х — начале 30-х гг. IV в., были в значительной мере спровоцированы непоследовательной религиозной политикой самого императора Константина I, по милости которого Арий и большинство его сторонников оказались довольно быстро (уже к 328 г.) возвращены из ссылки и de facto реабилитированы (вплоть до восстановления их на соответствующих епископских кафедрах). От одного из этих реабилитированных иерархов — главного «антигероя» Никейского собора Евсевия Никомедийского — Константин под конец своей жизни даже принял крещение, дав тем самым повод для подозрений в арианстве и современникам, и историкам. Наследники Константина, также, по-видимому, не вполне четко сознававшие все богословские тонкости арианского спора, почти не стесняясь, использовали церковные конфликты для реализации своих политических интриг. Так, восточный император Констанций II (337361) (средний из сыновей Константина), явно симпатизировавший арианам, опирался на этих последних для обеспечения «догматического единомыслия» и подчинения всей имперской церкви накануне объединения Империи под своей властью в 353 г.
Церковь тем временем пребывала в хаосе: в отдельных епархиях Востока сплошь и рядом случались вооруженные беспорядки, сопровождаемые изгнанием церковных иерархов с их кафедр, потоками взаимных (часто голословных) обвинений и т. д. За годы, последовавшие за возвращением Ария и Co в церковное общение, как «никейская» фракция, так и их соперники — условные ариане (иначе «евсевиане») — успели созвать около двух десятков поместных соборов, посвященных и частным физическим проявлениям конфликта (например, истории с многократным изгнанием из Александрии епископа Афанасия), и общезначимым богословским вопросам. Участники этих съездов, действуя по принуждению императора или без такового, осуждали соперников, конструировали новые вероучительные формулы, символы веры, новые термины — так что в путанице сами рисковали впасть в новую ересь или воскресить уже давно осужденное «лжеучение» (вроде динамического монархианства).
Римские папы в сложившейся ситуации, несмотря на первоначальное отсутствие интереса к этим восточным проблемам, уже в 30-е гг. IV в. заняли вполне четкую принципиальную позицию — предполагавшую сохранение верности «Никейскому символу веры» и поддержку всех «никейцев», страдающих от притеснений со стороны ариан (истинных или даже мнимых), в частности, епископов Маркелла Анкирского, Асклепия Газского и, конечно, Афанасия Александрийского (ок. 295–373), «делу» которого было посвящено с десяток поместных соборов[59].
Таким образом, римская кафедра, никогда напрямую не сталкивавшаяся с арианством на Западе, оказалась втянута в догматические баталии в первую очередь из-за стремления отстоять свой апостольский авторитет и статус хранительницы «правильного вероучения», а также третейского судьи во всех церковных спорах. Как показали события середины 50-х гг., иногда подобная позиция — в условиях полной зависимости епископата от императорской власти — была более чем рискованной. Так, в 355 г. за отказ осудить все того же Афанасия Александрийского на Миланском соборе своей кафедрой и свободой поплатился папа Либерий (352–366), низложенный и вывезенный из Рима во Фракию по приказу Констанция II. Его место в Риме занял более сговорчивый (и готовый общаться с арианами) антипапа Феликс II (355–365)[60].
Спустя три года Либерий был возвращен в Рим и восстановлен в сане. Стало ли это результатом его вероотступничества и подписания т. н. «Сирмийской формулы» или же ответом Констанция II на волнения среди римлян, неизвестно. Тем не менее, со временем подобная подозрительная снисходительность со стороны императора-арианина сослужила папе недобрую службу. Несмотря на массу ярких деяний на благо церкви Либерий стал единственным папой периода Античности, не канонизированным католической церковью. Тем самым папский престол дополнительно подчеркнул, что в отличие от большинства восточных кафедр никогда не поддавался давлению власти и продолжал сохранять верность Никейскому символу веры в борьбе с ересями.
Таким образом, постоянно подогреваемые светской властью религиозные распри и преследования ортодоксального духовенства и неуемное догматическое «творчество» соборов — лишь ненадолго прерванные в правление императора Юлиана Отступника (361–363) — продолжались почти до конца 70-х гг. IV в. При этом ситуация еще больше осложнилась из-за начала расколов внутри самого арианства[61], в результате чего к концу столетия в отдельных церквях Империи появился целый «букет» новых ересей, ставших либо неким компромиссом между арианской доктриной и ортодоксией, либо реакцией на их прихотливый, все более запутывающийся конфликт. Среди них и македонианство (или пневматомахия, отрицающая божественность Св. Духа), и фотинианство, и аполлинаризм, отчасти предвосхитивший переход от тринитарных споров IV в. к новой — христологической — полемике последующих столетий (V–VII вв.). Лишь с приходом к власти императора Феодосия I (379–395) сторонники «никейской ортодоксии» получили шанс на восстановление своих прав. В феврале 380 г. этот новый правитель восточной части Империи, совместно с действующими императорами-соправителями Грацианом и Валентинианом II (на Западе), издал эдикт «Cunctos populos» (также известный как «Фессалоникийский эдикт» или «О кафолической вере»), в котором потребовал, «чтобы все народы, которыми благоразумно правит Наша Милость, жили в той религии, которую божественный Петр Апостол передал римлянам <…> и которой ясно следуют понтифик [римский. — И. П.] Дамас и Петр, епископ Александрии»[62]. Год спустя, весной 381 г., Феодосий созвал в Константинополе II Вселенский собор (I Константинопольский), каноны которого подтвердили единство и незыблемость никейского вероисповедания, хранимого Римом и Александрией, — тем самым окончательно предопределив участь арианства и отколовшихся от него сект[63].
Нанеся довольно сильный ущерб христианской церкви Империи, арианская полемика по иронии судьбы возымела для Рима вполне положительные последствия. Прежде всего, это относится к разнообразным внутрицерковным (каноническим) прерогативам римской кафедры, постепенное расширение которых (хоть и без соответствующего законодательного закрепления) началось, как мы помним, еще в домиланскую эпоху.
Отправной точкой для развития властных полномочий римского епископа в рамках имперской церкви стал уже рассмотренный нами I Никей-ский собор. Согласно 6-му соборному канону, епископы-митрополиты Рима, Александрии и Антиохии были возвышены над прочим епископатом[64].
Каждый из них получал под свой контроль сразу несколько церковных провинций — так, за александрийским епископом закреплялось управление епархиями Египта; Антиохия получила верховенство над эллинистическим Востоком, Киликией и Кипром. А Рим, представлявший, по существу, единственную апостольскую кафедру своего региона, закономерным образом — по крайней мере, формально — распространил свою духовную и каноническую власть на всю западную часть Империи, включая Северную Африку.
Дальнейшее расширение прерогатив римского епископа (несмотря на безоговорочную зависимость от светских властей) не заставило себя ждать. Следующей вехой на пути к реализации римского примата стал созванный в 343 г. по инициативе папы Юлия I (337–352) собор в Сардике (Сардикийский, иначе Сердикский, собор), который впервые позволил первосвященникам расширить свою каноническую власть за счет духовных лиц, не входящих непосредственно в римскую митрополию. Принятые в самый разгар борьбы с арианством, каноны этого собора (3, 4, 5) — первоначально призванные ответить на сугубо частный вопрос (по делу все того же Афанасия Александрийского) — фактически официально разрешили всем ортодоксальным епископам жаловаться на действия своих митрополитов именно в Рим[65]. Тем самым Сардикийский собор по сути декларировал (пусть и в одностороннем порядке) превращение римской кафедры в одну из основных апелляционных инстанций христианской церкви, что давало папам возможность раз от раза вовлекать в орбиту своего влияния все большее число епархий, как западных, так и восточных. В последующие десятилетия (350–380-е гг.) преемники Юлия I неоднократно пытались не только отстоять это свое приобретение, но и еще больше укрепить и преумножить свои прерогативы — да и вообще утвердить свое церковное «первенство». Впрочем, усилия эти, как видно на примере пострадавшего папы Либерия, подчас были сопряжены со значительным риском…
Одним из проявлений постепенного роста папского влияния, имевшего место в рассматриваемый нами период, стала активная политическая и религиозная деятельность папы Дамаса I (366–384)[66]. Правда, началось правление этого епископа в весьма сложных условиях.
Часть духовенства и римлян, недовольных результатами епископских выборов (осенью 366 г.), обвинила Дамаса в том, что он, будучи диаконом, в 355 г. признал антипапу Феликса II, поставленного императором Констанцием II на место сосланного Либерия. На этом основании церковная оппозиция, отвергнув уже избранного папу, провозгласила епископом римским некоего диакона Урсина. Последний с группой вооруженных сторонников обосновался в Базилике Юлия и начал совершать оттуда вылазки и распускать слухи об аморальности и преступных наклонностях Дамаса. Избранный папа не отставал и также собрал вокруг себя отряд приверженцев, чтобы осадить базилику и решить вопрос силовым путем. В конечном счете эпопея с рукоположением Дамаса вылилась в целую серию кровавых стычек с захватами храмов (в частности Базилики Либерия) и уличными беспорядками, прервавшимися лишь тогда, когда префекту Рима удалось на какое-то время изгнать Урсина и его последователей. Преодолеть эту схизму римская церковь смогла только после того, как Урсин оказался сослан в Галлию (осень 367 г.)[67].
Впрочем, наличие столь серьезного раскола в недрах римской епископии отнюдь не означало, что интересы первосвященника (тем более такого одаренного, как Дамас[68]) были сосредоточены исключительно на внутриепархиальных проблемах. Главной задачей для Дамаса оставалось дело общецерковной значимости — борьба с арианством, победа над которым, как уже успели заметить его предшественники, позволила бы заметно усилить влияние римской кафедры. Для восстановления никейского исповедания папа по меньшей мере трижды созывал поместные соборы в Риме: в 368, 371–372 и 378 гг.[69] При этом на последнем из них осуждению подверглись как сами ариане (со всеми их многочисленными сектами), так и представители учений, возникших в середине — второй половине IV в. на волне борьбы с арианством, — в первую очередь аполлинаристы (приверженцы Аполлинария Лаодикийского). Римская епископская кафедра выступила также против савеллианства, македонианства, евномианства (или аномейства), фотинианства, а спустя некоторое время и против синтетического гетеродоксального течения присциллиан[70].
Осужденный папой епископ Аполлинарий Лаодикийский (ок. 315 — ок. 392) с самого начала своей деятельности позиционировал себя как непримиримого противника ариан с их учением о неравенстве ипостасей св. Троицы — однако в своих собственных богословских построениях столкнулся с целым рядом еще более специфических вопросов, почти никак не раскрытых в рамках тогдашней церковной доктрины как «никейского», так и арианского толка. Рассуждая о лицах Троицы, он, в частности, пришел к мысли о невозможности полного слияния божественной и человеческой природы в Иисусе Христе. Что касается учения испанского ересиарха Присцил-лиана (ум. 385[71]), то оно, по-видимому, представляло собой компиляцию отдельных положений христианства, манихейства, гностицизма и местных кельтиберских верований. Признавая божественность Иисуса Христа, Присциллиан в то же время отрицал догмат о св. Троице (и в этом сближался с монархианами-модалистами), а также будущее воскрешение мертвых.
В борьбе за чистоту веры с ересями крупными и мелкими папа Дамас не оставлял без внимания и само ортодоксальное учение и его основные источники (Св. Писание), над фиксацией которых по его поручению работал св. Иероним Стридонский (347–420) — в конце IV — начале V в. создавший первый официальный латинский перевод Библии (Вульгату)[72]. Той же цели должно было служить и сформулированное на Римском соборе 382 г. определение веры (Confessio/professio fidei), заключавшее в себе основные вероучительные постулаты Никейского и I Константинопольского соборов и анафематствовавшее наиболее одиозные «заблуждения»[73]. Вся эта многообразная религиозно-политическая активность Дамаса, достаточно быстро склонившего на свою сторону императорскую власть, уже к концу 70-х — началу 80-х гг. IV в. позволила говорить о римском епископе как об одном из главных и самых ревностных защитников истинного христианского учения. Именно этот руководящий наставнический статус папы был подтвержден уже упоминавшимся эдиктом Феодосия I «Cunctos populos» (380 г.), который впервые официально и письменно на государственном уровне декларировал апостольское происхождение власти римских епископов и этим обусловил их верховенство в духовных делах христианского мира. Впрочем, ничто не помешало тому же Феодосию уже в скором времени провести на II Вселенском (Константинопольском) соборе (подтвердившем авторитет Дамаса) постановление о статусе епископа константинопольского — внезапно, с легкой руки правителя, оказавшегося «вторым по чести» после папы (3-е правило собора)[74]. Не приняв этот канон, Дамас отчасти компенсировал свое недовольство по поводу соборных новшеств тем, что при поддержке западного императора Грациана (375–383)потребовал для себя права контролировать все епископские выборы и утверждать кандидатов на все возможные епископские кафедры (в обход 2-го правила Константинопольского собора о невмешательстве епископов одних поместных церквей в дела других). Ранее, в 378/379 г. Грациан, вообще очень благоволивший к Дамасу, уже предоставил папам высшую судебную власть в церковных делах на территории западной части Империи (рескрипт «Ordinariorum sententias»)[75].
Расширению канонической власти римского епископа должно было способствовать и создание при Дамасе первого в истории западной церкви викариата (vicariatus) — особого административного подразделения, включающего в себя несколько обычных епископий и управляемого от имени папы специальным наместником — викарием (vicarius; позднее — vicarius apostolicus). Последний представлял собой епископа, который наряду с руководством собственной епархией также получал из рук римского первосвященника право управления целым рядом других епархий, входивших в ту или иную провинцию (или провинции). В отличие от прежних, временных папских представителей (легатов) викарий, назначавшийся как постоянный заместитель папы, располагал достаточно широкими полномочиями и по статусу был выше простого митрополита провинции. Благодаря этому первосвященник получал возможность фактически напрямую контролировать отдельные провинциальные епархии, не особо заботясь о возможных схизматических или сепаратистских тенденциях в митрополичьем руководстве. Именно с этой целью (а заодно и для демонстрации римского «могущества» перед восточными иерархами), по всей видимости, и был организован первый Фессалоникийский викариат в Иллирии, во главе которого по распоряжению Дамаса встал епископ Фессалоники Асхолий. Последующее развитие системы викариатов (V в.) стало основным шагом на пути к полноценной реализации того номинального примата над христианским Западом, который был закреплен за римским патриархом со времен Никейского собора. Чтобы дополнительно подчеркнуть свой статус и растущее влияние, папа Дамас — развивая идею своего менее удачливого предшественника Либерия — также начал вводить в письменный оборот новое наименование римской кафедры — «Апостольский престол» (Sedes Apostolica)[76]. И уже в скором времени это выражение — не в последнюю очередь благодаря подтверждению его со стороны императора Феодосия I — стало почти повсеместно признанным универсальным обозначением римского церковного центра.
Разумеется, столица римского епископа должна была соответствовать и новому пышному титулу, и авторитету своего руководителя — и потому одной из основных забот Дамаса, наряду со всеми перечисленными делами, стала окончательная «христианизация» Рима. Для этого папа инициировал широкомасштабные реставрационные работы и даже частичную реконструкцию в римских катакомбах, а также установил по всему городу множество памятных досок с эло-гиями (или эпитафиями) собственного сочинения, описывавшими пусть и не всегда достоверные подвиги многочисленных «страдальцев за веру»[77]. Рим на глазах превращался в один из главных западных центров почитания мучеников — а значит, и в постоянный объект паломничества (чем, к слову, остается и до сих пор).
Стремясь обустроить апостольскую столицу и быт своей кафедры, Дамас предпринял и еще целый ряд шагов, возымевших для церкви более чем заметные последствия. Так, при нем, по некоторым сведениям, начали формироваться собственные архивы папского престола, было положено начало будущей папской библиотеке и папскому скринию — со временем выросшему в знаменитую Апостольскую канцелярию. Закономерным следствием такого интенсивного развития папских прерогатив и институций папского двора стало становление в конце IV — начале V в. декреталий — особого вида папских посланий, во многом похожих на императорские рескрипты (частные ответы на вопросы подданных или подчиненных, способные приобретать характер общеобязательных директив). Древнейшая подобная грамота, дошедшая до наших дней, была составлена в понтификат преемника Дамаса, Сириция (384–399)[78] — и в последующие столетия (V–X вв.) аналогичные документы стали наряду с постановлениями соборов одной из основных форм западного церковного законодательства.
Конец IV — начало V в. ознаменовались значительными изменениями в жизни античного римского государства. В 395 г., после смерти Феодосия I, оно было окончательно разделено на две половины: Восточную и Западную, — правителями которых стали сыновья умершего императора, Аркадий (395–408) и Гонорий (395–423). С этого времени части бывшей Римской империи развивались практически независимо друг от друга. Одна из них, располагавшая гораздо большими жизненными ресурсами и в меньшей степени подверженная нападениям извне, смогла просуществовать еще без малого 1000 лет. Другая же, как показали дальнейшие события, доживала свои последние годы.
Основным фактором, приведшим к крушению Западной Римской империи, была внешняя угроза. Уже с конца IV в. римские пограничные валы на Рейне и Дунае практически перестали быть сколь-нибудь существенной преградой для Великого переселения народов, нараставшего по мере усиления натиска со стороны степных кочевников из Азии. При этом масштабы надвигающейся катастрофы, да и общий характер миграции отчасти были очевидны и самим современникам событий. Как писал Амвросий Медиоланский (чье сообщение не раз цитировалось в исторической литературе), «гунны поднялись на аланов, аланы на готов, готы — на тайфалов и сарматов. А беженцы из Готии выгнали нас из Иллирика — и это еще не конец»[79]. В короткий срок пограничные области Империи оказались заполнены самыми разными варварскими племенами: бургундами, аламанами, франками и пр.; в последние годы IV в. в балканских провинциях, в непосредственной близости от Италии, обосновался и племенной союз вестготов. А в 406–409 гг. территории Империи подверглись нашествию новых врагов — вандалов, аланов и свевов (квадов), которые к концу 20-х гг. V в., основательно разорив Галлию и Испанию, приступили к завоеванию Северной Африки. Таким образом, на месте некогда целостного и мощного римского государства менее чем за полвека возникла группа воинственных, но крайне неустойчивых варварских сообществ, не имевших подчас не только внятной политической организации, но и постоянных, четких географических границ. Под угрозой оказалось даже самое сердце Западной империи — Италия, которая начиная с 401–402 гг. неоднократно подвергалась нападениям варварских отрядов. В результате одного из таких набегов пострадал и сам Рим — 24 августа 410 г. после недолгой осады взятый и почти полностью разграбленный войсками вестготского правителя Алариха[80]. Ситуация внутри Западной Римской империи, истощенной этими постоянными военными столкновениями, еще более усугубилась после убийства в 455 г. императора Валентиниана III (423–455), со смертью которого в государстве начался жесточайший политический кризис[81].
Единственным прочным центром имперского общества в эти годы, по существу, оставалась римская церковь. Авторитет ее руководителя — римского папы — несмотря на все трудности, выпавшие на долю его епархии, отнюдь не снижался. Напротив, влияние этого церковного иерарха в рассматриваемый период неуклонно возрастало, составляя тем самым очевидный контраст слабеющей власти западных императоров. Подобным ростом своего влияния (как в религиозной, так отчасти и в политической сфере) папы были обязаны прежде всего сравнительно быстрому превращению христианства в господствующую — государственную — религию Империи.
Начавшийся еще в 40-е гг. IV в. процесс постепенного отхода от декларированной Константином Великим веротерпимости к началу V столетия почти повсеместно перерос в открытые гонения против языческих культов и их приверженцев. В период между 381 и 392 гг. было издано сразу несколько специальных эдиктов, воспрещавших гражданам Империи возвращаться в языческую веру и угрожавших самыми серьезными наказаниями всем язычникам, независимо от их положения в обществе[82]. Отправление языческих обрядов (публичное или частное) категорически запрещалось, храмы и иные помещения, в которых происходили языческие жертвоприношения, закрывались и отнимались у их владельцев. Подобная политика императорской власти (особенно активно проводившаяся Феодосием I, а затем его сыном Гонорием) не только способствовала установлению религиозной монополии христианства, но и заметно обогатила церковные структуры, в пользу которых чаще всего и конфисковалось имущество языческих святилищ и жреческих коллегий[83]. В свою очередь, пополнение римской церковной кассы за счет такого конфискованного добра — вкупе с обширными пожертвованиями светской власти и частных лиц — уже в первые десятилетия V в. сделало римского епископа одним из крупнейших землевладельцев Италии и уж точно богатейшим жителем Рима. Об известном упрочении финансов римской епархии в этот период свидетельствуют, среди прочего, необычайно активные строительные и реставрационные работы, которые развернули в Риме такие епископы, как Целестин I (422–432), Сикст III (432–440), Илар (461–468) и даже Симплиций (468–483) — последний папа античной эпохи. Благодаря им, в частности, были восстановлены сооружения, пострадавшие от вестготов (церковь Санта-Мария-ин-Трастевере), реконструирована старая Базилика Либерия (превратившаяся в церковь Санта-Мария-Маджоре), отстроены церковь св. Сабины, Латеранский баптистерий и древнейший римский монастырь св. Себастьяна на Аппиевой дороге[84].
Церковно-политическая активность пап в это время, как и прежде, направлялась в основном на расширение влияния и властных прерогатив римской кафедры. Именно в этом ключе действовал, в частности, папа Зосим (417–418), инициировавший создание второго в западной церкви Галльского викариата с центром в Арле. Дальнейшее оформление этого нового церковного наместничества (имевшее особое значение в условиях постоянных варварских нашествий) произошло в понтификат Илара, который в 465 г. утвердил своим викарием митрополита Арелатского Леонтия[85]. Примерно к этому же времени за папой был окончательно закреплен и самый первый Иллирийский викариат, права на управление которым в течение нескольких десятилетий (с 80-х гг. IV в. до 20-х гг. V в.) оспаривал патриарх «Нового Рима» — Константинополя. В дополнение к этим двум викариатам в самом конце рассматриваемого нами античного периода в непосредственную юрисдикцию Рима вошла также испанская церковь, викарием которой был назначен епископ Зенон Севильский (митрополит Бетики)[86].
В первые десятилетия V в., а точнее в понтификат Бонифация I (418–422), некоторые перемены организационного характера произошли и непосредственно при папском дворе. Они коснулись механизма выборов римского епископа, с древнейших времен избиравшегося на свой пост «клиром и миром». Поводом к внесению уточнений в эту старинную традицию стали события конца 418 — начала 419 г., когда после смерти св. Зосима папский престол поразила очередная схизма[87].
Еще до завершения похорон умершего понтифика (26 декабря 418 г.) резиденция пап — Латеранский дворец — оказалась захвачена группой сторонников римского архидиакона Евлалия, который на следующий день провозгласил себя папой (27 декабря). Спустя сутки другая группа клира, поддержанная большинством римской паствы, выдвинула на апостольский престол еще одного кандидата — Бонифация (некогда служившего легатом при Иннокентии I (401–417)). И хотя подавляющее большинство епархиального духовенства и граждан высказалось именно за него, префект Рима Симмах (явно не симпатизировавший Бонифацию) поспешил отправить императору Гонорию письмо, в котором однозначно высказался в пользу Евлалия. Бонифаций вынужден был покинуть Рим, но успел послать в Равенну собственный запрос по поводу раскола. В ответ император Гонорий предписал созвать церковный собор в Равенне, а затем в Сполето (намечен на 13 июня 419 г.); оба претендента на римский престол до принятия решения должны были покинуть Вечный Город. Однако Евлалий вопреки предписанию, не дождавшись сполетского синода, вернулся в Рим и попытался организовать там новый мятеж (март 419 г.) — именно это и решило исход дела. Разгневанный император приказал префекту изгнать Евлалия и восстановить в качестве единственного законного епископа Бонифация (3 апреля 419 г.).
По завершении этого раскола император Гонорий по просьбе папы Бонифация издал специальное постановление, согласно которому в случае спорного избрания римского епископа следовало провести новые выборы и повторять их процедуру до тех пор, пока не будет найдена единая, общая кандидатура на папский престол. Такое законодательное установление в дальнейшем не раз послужило поводом для вмешательства светской власти в дела церкви, но в целом заметно усовершенствовало механизм папских выборов, последующее (средневековое) развитие которого в известном смысле базировалось именно на этом, пусть и не вполне выгодном для пап, прецеденте.
Одновременно с этими организационными переменами папы начала V в. продолжали активно участвовать в догматическом строительстве церкви, основным пунктом которого, как и прежде, были споры о вероучении и борьба с многочисленными ересями, распространявшимися как в западной, так и в восточной части Империи.
На этот раз главными врагами ортодоксального христианства были еретические христологические течения несториан (отстаивавших тезис о разделенности и обособленности двух природ в Иисусе Христе) и евтихиан (или монофизитов — восходивших в своем учении к аполлинаризму и вовсе отрицавших двуприродность Христа), возникшие в самом сердце Восточной церкви — в Константинопольском патриархате. Для их осуждения на Востоке был созван не только ряд поместных епископских съездов, но и два вселенских собора — в 431 г. в Эфесе (III Вселенский) и в 451 г. в Халкидоне (IV Вселенский) — и некоторое время считавшийся «вселенским» II Эфесский («Разбойничий») собор (449 г.)[88].
Впрочем, интерес римских понтификов к подавлению всех этих сект, несмотря на присутствие папских легатов на всех упомянутых соборах, был, по-видимому, не слишком значителен. Участие в соборных прениях и письменная полемика по поводу основных спорных вопросов, как и прежде, служили для римского престола средством утверждения и демонстрации своего вероучительного примата, при этом не только над Западной, но и над Вселенской церковью. Гораздо более близкую и насущную проблему среди гетеродоксальных учений для Рима в этот период представляло пелагианство (а также развившиеся на его основе разнообразные «гибридные» ереси).
Названные в честь основателя ереси, британского монаха Пелагия (ок. 360–418), пелагиане — основным принципом своего учения выдвигавшие свободу человеческой воли — в первую очередь отрицали существование тяготеющего над человеком первородного греха и особо подчеркивали внутренние, собственные возможности человека к нравственному совершенствованию и спасению. Согласно пелагианству, грех прародителя Адама нисколько не затронул и не извратил положительную природу людей, основным качеством которых с самого момента рождения является возможность выбора между добром и злом, независящая от нисходящей божественной благодати и божественного предопределения (praedestinatio) их участи.
Идеи, пропагандируемые Пелагием, входили в явное противоречие с принятой церковной ортодоксией, развивавшейся виднейшими богословами того времени — прежде всего, св. Августином Гиппонским (354–430), другом и соратником таких римских пап, как Иннокентий I, Бонифаций I и Целестин I. Вдобавок к этому, отрицая значение божественной благодати (доступной верующим лишь при посредничестве клира), они во многом ставили под сомнение не только складывающуюся церковную доктрину, но и необходимость церкви как таковой. Именно поэтому учение пелагиан — довольно быстро распространившееся в Британии, Италии, а затем в Северной Африке и на Востоке — уже с первых лет своего существования привлекло к себе пристальное внимание церковных иерархов. Впервые официальному осуждению Пелагий и его последователи подверглись в 412 г. на соборе в Карфагене. Однако это не остановило их проповеди, и после реабилитации на соборе в Лидде (415 г.) они вновь были осуждены папой Иннокентием I (в январе 417 г.) и отлучены от церкви до тех пор, пока не раскаются в своих заблуждениях[89]. Аналогичные осуждения звучали и в постановлениях последующих пап (Бонифация I, Целестина I и пр.), а также в полемических сочинениях св. Августина («О деяниях Пелагия», «О благодати Христовой и о первородном грехе»), догматические рассуждения которого стали основной опорой римского престола в пелагианских спорах[90]. Впрочем, ни эти многочисленные анафемы и отлучения, ни даже антипелагианский императорский эдикт 418 г. не способны были полностью искоренить ересь. Остатки пелагиан — несмотря на определения Эфесского собора (431 г.) и жестокие преследования середины V в. — сохранились на землях бывшей Римской империи вплоть до VII столетия.
Помимо пелагианства, закономерную озабоченность апостольского престола вызывало и возрождение арианской угрозы, которое становилось все более очевидным по мере того, как территории бывших римских провинций завоевывались варварскими племенами. В особенно сложной ситуации оказались, в частности, земли Южной Галлии и Испании, захваченные вестготами (принявшими крещение от арианина Вульфилы), а также Северная Африка, в которой бесчинствовали ариане-вандалы. О беспокойстве пап за судьбу этих отторгнутых церковных провинций и их духовного руководства свидетельствуют материалы переписки, которую первосвященники вели с епископами отдельных местных епархий на протяжении почти всего V в.[91]
Одним из действенных средств для борьбы с перечисленными ересями и лжеучениями — и одновременно важной сферой наставнической и вероучительной деятельности — для пап уже с начала V в. стало распространение христианства «вширь» (миссионерство). Оно способствовало не только насаждению «правильной веры» среди населения Западной империи, но и значительному расширению догматического и канонического влияния апостольского престола. Одним из первых направлений папского миссионерства, организованного в это время, стала периферия известного христианского мира — в первую очередь, Британия, в которой ортодоксальное христианство после оставления ее римскими войсками и администрацией (408 г.) грозило совсем исчезнуть. Именно туда в 429 г. папа Целестин I послал для «утверждения веры» одного из виднейших проповедников и организаторов монашеской жизни в Галлии — епископа Германа Осерского (ок. 378–448)[92]. Последний в продолжение двух своих пастырских поездок (429 и 445 гг.) не только внес существенный вклад в борьбу с набравшим силу британским пелагианством и в обращение местных язычников, но и придал дополнительный толчок христианской проповеди в Ирландии — с 30-х гг. V в. христианизацией этого отдаленного острова занялся рукоположенный Германом в 432 г. епископ Патрик (будущий святой). Миссионерской деятельностью Рима к этому времени оказались «охвачены» и области обитания пиктов и скоттов, где с конца IV в. проповедовали сначала св. Ниниан, а с 431 г. — направленный все тем же Целестином I св. Палладий[93].
Говоря о миссионерской активности апостольского престола и распространении христианства, нельзя не отметить и той значительной роли, которую во внутрицерковной политике папства с начала V в. играло монашеское движение. Пришедшее из восточных областей Империи еще в середине IV в., монашество почти с самого начала прижилось на Западе в своей киновит-ской (общежитийной) форме[94], что было на руку официальной церкви, по-видимому, усматривавшей в аскетах-отшельниках чрезмерную оппозицию существующей иерархии. Воплощая собой уже известный на Западе аскетический идеал, монашество в то же время несло в себе новый тип духовного служения, в котором задачи личного нравственного совершенствования и спасения сливались с задачами общецерковными и даже социальными. Уход монахов от мира и отказ от жизненных ценностей посредством принятия временных или постоянных обетов целомудрия, бедности и послушания сочетались со стремлением воздействовать на мир своим примером и проповедью. Благодаря этому монашеское движение могло стать не только основным проводником ортодоксального вероучения и надежной опорой пап в рамках локальных церквей, но и их главным рычагом воздействия на всю западноримскую паству. Наиболее известными среди западных основателей и идеологов монашеской жизни в рассматриваемый период — помимо упомянутых св. Германа Осерского и св. Патрика — были св. Павлин Ноланский, св. Гонорат Арелатский (ок. 365–430), св. Иларий Арелатский (403–449), св. Викентий Леринский (ум. 450). Покровительством папского престола также пользовались св. Иероним Стридонский и Иоанн Кассиан (Марсельский). Основанные ими монастыри, рассеянные почти по всей Западной Римской империи, как нельзя более способствовали развитию и проведению в жизнь зародившихся в Риме идей церковного универсализма и примата пап.
Апогеем развития папской власти в V в. стал понтификат Льва I Великого (440–461) — одного из наиболее выдающихся понтификов поздней Античности, сумевшего первым среди римских епископов в наиболее полном и ясном виде сформулировать в своих трудах идею верховенства римской церкви и придать своим властным полномочиям по-настоящему политический смысл.
Будучи уроженцем Италии[95], Лев, по-видимому, начал свою церковную карьеру довольно рано. Впервые в источниках мы встречаем его в качестве аколита римской церкви при папе Зосиме, по поручению которого наш герой занимался доставкой послания с обличением пелагиан, составленного пресвитером Сикстом (также будущим папой), епископу Аврелию Карфагенскому (418 г.)[96]. Сам факт поручения подобной миссии наглядно свидетельствует о степени доверия папы по отношению к молодому Льву; а знакомство последнего с Сикстом (и, очевидно, прочими видными представителями римского духовенства) вполне объясняет его дальнейшее карьерное продвижение. В начале 20-х гг. V в. Льва рукополагают в диаконы; а в понтификат Целестина I он уже встречается нам в источниках в качестве архидиакона — одного из ключевых персонажей римской церковной администрации, отвечавшего за финансы и хозяйственную сторону жизни Апостольского престола. Впрочем, одним только папским хозяйством деятельность его вряд ли ограничивалась. Так, известно, что по поручению Льва видный западный богослов Иоанн Кассиан приступил к написанию трактата с критикой учения Нестория «О воплощении Господа» («De incarnatione Domini contra Nestorium»)[97]. О значимости фигуры римского архидиакона свидетельствуют и обращенные к нему в 430/431 г. личные просьбы епископа Кирилла Александрийского (пытавшегося не допустить присвоения Ювеналием Иерусалимским реальных, а не «почетных» патриарших полномочий), и его активное участие в деле о нереабилитации пелагианина Юлиана Эклан-ского (436 г.). Накануне своего избрания на римский престол Лев по поручению императорского двора и вовсе оказался задействован в «дальней» дипломатической миссии — выступая посредником между полководцем Аэцием и галльским префектом Альбином. Именно в разгар этой поездки многолетний патрон Льва, папа Сикст III, скончался (19 августа 440 г.), и римское духовенство, памятуя о заслугах и авторитете отсутствующего архидиакона, единогласно выдвинуло его на освободившуюся кафедру[98]. Вернувшись в Рим, он 29 сентября 440 г. получил епископское посвящение.
С самого начала своего понтификата Лев I столкнулся с целым рядом сложнейших проблем, касавшихся как внутренней жизни церковных общин Западной Римской империи, так и внешних условий их существования. Прежде всего, став папой в эпоху Великого переселения народов и разрушения римских государственных институтов, он волей-неволей вынужден был принять участие в политической жизни Запада — тем самым отчасти компенсируя ослабление светской власти. В условиях царившего в Европе и Северной Африке хаоса и неуклонного сужения границ Империи Лев стремился по возможности ограничить разрушительные последствия варварских нападений и, по крайней мере, предотвратить набеги на Италию и сам Рим. Наиболее знаменитым из его политических достижений стало спасение Италии от гуннов, в 452 г. вторгшихся в северные области Апеннинского полуострова и разоривших земли от Аквилеи до Милана и Павии.
Узнав о приближении гуннских полчищ, возглавляемых Аттилой, император Западной империи Валентиниан III бежал из Равенны и укрылся в Риме, а навстречу Аттиле направил делегацию знатных римских граждан во главе с папой Львом. В результате переговоров, проходивших близ Мантуи, предводитель гуннов — по легенде, пораженный величием и самим обликом римского епископа — отказался от дальнейшего похода и, удовольствовавшись предложенной ему контрибуцией, покинул пределы Италии (свидетелем этому оказался секретарь папы и историк Проспер Аквитанский)[99].
Спустя три года, в 455 г., дипломатия папы также позволила заметно смягчить ущерб, нанесенный Риму вандалами Гейзериха, которые, хотя и подвергли город 14-дневному разграблению, согласились оставить в живых население папской столицы и не тронули наиболее крупные из ее храмов[100].
Одновременно с этими конкретными политическими проблемами (которые папа решал, по сути, за императора) среди важнейших задач папской власти по-прежнему оставалась и консолидация локальных церквей, входивших в орбиту влияния римского престола. Основным ее средством в правление Льва стала постоянная переписка с епископами, которая давала папе возможность быть в курсе всех, даже самых незначительных, событий, происходивших в отдельных епархиях[101]. Именно с помощью переписки при Льве был, среди прочего, решен конфликт внутри Галльской церкви, вызванный чрезмерно активной пастырской деятельностью амбициозного папского викария Илария Арелатского, на которого в Рим пожаловались местные (галльские) епископы. В ходе полемики с Иларием Лев сумел добиться от императора Валентиниана III составления нового рескрипта, подтвердившего за папой высшую церковную юрисдикцию над всеми западными провинциями (445 г.)[102]. С помощью писем приходилось папе поддерживать отношения и с церковью Испании, которая в рассматриваемый период одинаковым образом страдала как от завоевателей-ариан (вестготов), так и от рецидивов при-сциллианской ереси. Советы и рекомендации по церковным вопросам от Льва охотно принимали и оказавшиеся в аналогичном положении епископы Северной Африки (те самые, которые ранее, еще в 20-е гг. V в., всячески стремились выйти из-под папского контроля). Наконец, особое внимание Лев Великий уделял епископствам самой Италии, подавляющее большинство которых — включая Милан, ранее пользовавшийся широчайшей самостоятельностью — в его правление оказалось под строгим надзором Рима.
Позволявшая решать многочисленные канонические и организационные проблемы, папская корреспонденция в то же время составила и основную часть экклезиологического и богословского наследия Льва Великого. Именно в посланиях (а также в ряде проповедей) нашло отражение его видение апостольской преемственности и роли римского епископа как наследника первого из апостолов (principis apostolorum) в жизни вселенской церкви. И именно этим текстам предстояло стать фактическим манифестом римского церковного примата, который Лев, методично отстаивавший всеохватное главенство Рима и своей кафедры, передал папам последующих столетий. Отдельное место в корпусе папских посланий заняли письма, посвященные различным ересям — борьба с которыми представляла собой еще одну важную сферу деятельности понтифика.
На первых порах основной заботой Льва были приверженцы манихейства, под давлением варваров-завоевателей мигрировавшие из провинций и образовавшие многочисленные тайные секты непосредственно в самом Риме. Против них уже в 40-е гг. V в. была направлена целая серия папских проповедей и посланий, в которых первосвященник, в частности, призывал светские власти возродить старые антиманихейские законы[103]. Немалые усилия папа Лев предпринимал также для искоренения остатков пелагианства (в особенности на территории Италии) — к чему вновь был привлечен император, по предложению римского епископа особым указом в очередной раз лишивший еретиков гражданских прав и изгнавший их из страны[104].
Естественно, не могли не заинтересовать Льва и кипевшие на Востоке монофизитские (или ев-тихианские) споры — тем более что катализатором для них по иронии судьбы стала жалоба в Рим со стороны самого основателя ереси, низложенного в 448 г. константинопольского архимандрита Евтихия. Разобравшись в деле, Лев направил в Константинополь самое знаменитое из своих вероучительных посланий — т. н. «Томос к Флавиану» («Tomus ad Flavianum», «Epistola ad Flavianum»), — в котором однозначно осудил Евтихия и изложил основные постулаты ортодоксального христологического учения (о двух природах Христа и их соединении в одном лице)[105]:
«Свойства и той, и другой природы были сохранены и встретились в одном Лице, так что величие облеклось смирением, сила — слабостью, вечность — смертностью. Чтобы оплатить наш долг, неуязвимая природа соединилась с природой, способной страдать. И так, поскольку это было нужно для нашего исцеления, «един и посредник между Богом и человеками, человек Иисус Христос» [1 Тим 2, 5] смог, с одной стороны, умереть, а с другой — не умереть. Поэтому Бог родился с полной и совершенной человеческой природой, будучи полностью в Своей природе и полностью в нашей. Стало быть, Сын Божий входит в этот мир немощи, нисходя со Своего Небесного престола, но не покидая при этом славы Отца, придя в мир согласно новому порядку, согласно новому рождению. Новому порядку — ибо, будучи невидим в Своей природе, Он стал видимым в нашей; будучи непостижимым, восхотел стать постигаемым; существуя прежде всех времен, принял существование во времени»[106].
Между тем, созванный по инициативе императора Феодосия II (408–450) (находившегося под влиянием евтихиан) II Эфесский собор оправдал Евтихия и осудил его противников (в том числе Флавиана Константинопольского), к тому же полностью проигнорировав «Томос» Льва. В ответ папа, к которому на этот раз обратились за помощью уже ортодоксальные восточные иерархи, отверг эфесские решения (впервые обозначив собор как «Разбойничий») и потребовал созвать новый церковный съезд. Лишь в 451 г. с открытием IV Вселенского собора в Халкидоне вопрос об осуждении евтихиевой ереси был в основном разрешен (хотя развитие еретических группировок и сект так и не прекратилось). «Томос» папы Льва Великого был воспринят как основа ортодоксальной христологии и на ближайшие десятилетия стал главным программным документом в борьбе с монофизитами — что, правда, не помешало ему в будущем подтолкнуть и целую волну новых догматических споров.
Преемники Льва — папы Илар и Симплиций — стремились всячески поддержать реноме св. Престола как оплота истинной ортодоксии (теперь уже не только никео-константинопольского, но и халкидонитского толка) и продолжать его политику. Это проявилось и в организации уже упомянутых Галльского и Испанского викариатов, и в активной полемике с ересями, по-прежнему разобщавшими имперское христианство. По мере возможностей (которые, впрочем, таяли почти на глазах) заботились эти папы и о собственной столице. Так, Илар вложил большие средства в украшение четырех из «великих базилик» и основал монастырь при церкви св. Лаврентия за стенами. А Симплиций освятил в Риме четыре новых церкви, причем частично переоборудовал для этого бывшие языческие храмы и общественные здания, расположенные уже не на окраинах (как во времена Константина Великого), а в самом настоящем центре города, на Эсквилине и Целии[107]. Однако сил и энергии для защиты города у этих епископов было уже значительно меньше, чем у Льва. К середине V в. дезинтеграция римской государственности на Западе оказалась уже необратимой; а в 60-е гг. положение западной части Империи ухудшилось настолько, что римскому первосвященнику нередко приходилось терпеть своих идейных противников даже в собственной епархии, где под покровительством начальника императорской гвардии свева Рикимера действовало полноценное арианское епископство (!). Неизменной оставалась и военная опасность — в июле 472 г. Рим в ходе гражданской войны был захвачен и разграблен Рикимером и его германскими наемниками, а осенью 476 г. государство, породившее римскую церковь, и вовсе перестало существовать, уступив место королевству германского военачальника Одоакра.