Сложившаяся в первые века нашей эры римская община первохристиан по праву считается одной из древнейших и наиболее влиятельных христианских общин Империи. Точная дата и обстоятельства ее возникновения неизвестны. Однако, основываясь на сообщении Гая Светония Транквилла об одном из приказов императора Клавдия (41–54), изгнавшего из столицы чересчур беспокойных приверженцев некоего «Хреста», мы можем предположить, что адепты новой религии обосновываются в Риме уже в 40-е гг. I в. Это подтверждается и самими христианскими авторами, в частности ап. Павлом, который в ряде своих посланий упоминает выдворенных из Вечного города еврея-христианина Аки-лу и его жену Прискиллу[1].
Первоначально организация римской христианской общины мало чем отличалась от устройства других древних общин (Иерусалимской, Александрийской, Антиохийской). Как и в остальных древнейших экклесиях империи, основанных в I в., руководство ее, по всей видимости, базировалось на коллегиальном принципе. Духовными лидерами большинства общин выступали апостолы и их преемники — пророки, евангелисты, пастыри и учителя-харизматики — проповедовавшие христианское вероучение на основе устного предания, а позднее — на основе первых записей священных текстов. Наряду с ними в процессе постепенного расширения и усложнения социального состава первых церквей в общинах мало-помалу появлялись и специальные люди, отвечавшие за повседневную жизнь каждой экклесии, — это прежде всего старейшины-пресвитеры (от греч. πρέσβυς — старец) и епископы (от греч. έπίσκοπος — наблюдатель, хранитель), главные хозяйственные руководители общин, функции которых были, по-видимому, примерно одинаковы[2]. Помимо пресвитеров-епископов, рукополагавшихся апостолами или проповедниками-харизматиками, в общинах уже в I в. существовали и служители низшего ранга — диаконы и диаконисы (греч. διάκονος — слуга), — чьи обязанности состояли в прислуживании главе христианской экклесии во время совершения таинств и литургий. До определенного момента такая «демократическая» организация вполне удовлетворяла потребностям ранних общин и адекватно отражала характер проповеднической деятельности и положение христиан в обществе. Однако со временем распространение новой религии среди все более широких слоев римского населения и неоднозначное отношение к христианам со стороны имперских властей потребовали некоторых изменений в общинном руководстве. В первую очередь, нарождающейся церкви в этих условиях были необходимы единство и четкая функциональная дифференциация.
Уже во II — начале III в. в рамках древнего духовенства, шаг за шагом отделяющегося от основной массы верующих, начинает формироваться целый ряд так называемых низших церковных должностей (ordines minores): иподиаконов (ύποδιάκονος), аколитов (άκόλυθος), экзорцистов (έξορκιστής), чтецов (άναγνώστης) и пр.[3] Одновременно с этим определенные перемены наблюдаются и в составе ordines majores (или ordines sacri) — главного общинного руководства. Так, с конца I — начала II в. харизматические духовные лидеры христианских общин постепенно отходят на второй план или вовсе исчезают, а демократическое коллегиальное устройство первых экклесий все чаще вытесняется несмещаемым правлением выборных и рукополагаемых в сан пресвитеров-епископов[4]. Среди этих последних в продолжение II в. выделяется высшее должностное лицо — собственно епископ, — который, присваивая право совершения таинств (крещения, причащения, рукоположения и пр.), становится носителем высшего вероучительного и дисциплинарного авторитета в каждой общине.
Формирование такой единоличной епископской власти (нередко именуемой в исследованиях «монархическим епископатом») — уже во второй половине II в. почти повсеместно превратившее разрозненные общины империи в целую сеть централизованных епископий, — хронологически совпало с появлением в христианской литературе первых преданий, связавших возникновение древнейших экклесий с именами апостолов. Для римской епископии основным источником подобных сведений стало сочинение св. Иринея Лионского (ок. 130–202) «Обличение и опровержение лжеименного знания», или «Против ересей» («Adversus haereses», «Contra haereses»)[5]. Согласно сообщению Иринея (а также Тертуллиана, Дионисия Коринфского, Климента Александрийского и некоторых других христианских писателей[6]), в дальнейшем легшему в основу официального католического учения, основателем и первым руководителем (епископом) римской церкви был апостол Петр, который, прибыв в Рим из Антиохии около 40 г., будто бы организовал там первую христианскую проповедь[7].
Некоторое время спустя после мученической смерти ап. Петра (64/67 г.) епископом Римской церкви в соответствии с каталогом, приводимым св. Иринеем, по завету апостолов был избран некий Лин — давний знакомый ап. Павла (2 Тим. 4, 21), который, если верить соответствующему жизнеописанию в «Папской книге» («Liber Pontificalis»), происходил из италийской области Тусции[8]. Преемником св. Лина (ум. 76/78 г.), взошедшим на условную римскую кафедру приблизительно в период между 76 и 78 гг., стал Анаклет (или Клет, как его называет Епифаний Кипрский). Наконец, последним руководителем Римской церкви I в., — а заодно и последним римским епископом, согласно традиции, лично знавшим апостолов, — был Климент I Римский (88/90-97/99), входящий в число так называемых апостольских мужей и благодаря своим вероучительным посланиям ставший одним из самых почитаемых древних пап[9]. В общей сложности в соответствии с официальным папским списком (основанным в том числе на данных Иринея и Гегесиппа) за период с середины I в. до кончины Мильтиада в 314 г. на римской кафедре сменилось 32 епископа. По крайней мере, трое из них (Климент I, Корнелий (251253) и Марцелл I (308–309)) закончили свою жизнь в изгнании. Семеро — Петр, Телесфор (125136/138), Антер (235–236), Фабиан (236–250), стефан I (254–257), Сикст II (257–258) и Марцеллин (296–304) — приняли мученическую смерть. А один из епископов, Понциан (или Понтиан) (230–235), будучи сослан на каторжные работы на Сардинию, отрекся от сана. Участь остальных епископов (несмотря на включение их уже с IV–V вв. в число мучеников и святых[10]), равно как и их происхождение и прочие приметы индивидуальности, остается по большей части неясной[11].
Причиной появления невероятного количества «белых пятен» в истории римских епископов до-миланской эпохи оказались прежде всего преследования, которым христианская церковь почти постоянно подвергалась на протяжении первых трех веков своего существования. В основе враждебности, которую испытывали по отношению к христианам римские власти (а также до определенного момента и большая часть римского общества) лежало, в первую очередь, непонимание чисто спиритуалистического характера христианской религиозности. Христианство, в известном смысле, нарушало религиозную картину римского мира своей вненациональностью, внегосударственностью, отсутствием формализма, характерного для религиозной практики Рима, в которой обряды воспринимались как неотъемлемая часть публичной активности и государственной службы. Кроме этого, христианство попросту не пользовалось уважением со стороны языческого Рима, поскольку не было «древней» религией и в своей проповеди обращалось равным образом ко всем членам общества, независимо от их социального статуса и происхождения.
Впрочем, впервые столкнувшись с христианскими общинами на Востоке, да и в самом Вечном городе, римские государственные структуры вряд ли стали вникать в вероучительное своеобразие христианства. Первые репрессивные меры по отношению к представителям нового учения, по-видимому, были предприняты императором Клавдием, который, как уже было сказано ранее, особым указом изгнал из Рима «иудеев, постоянно волнуемых Хрестом» («Judaeos impulsore Chresto assidue tumultuantes Roma expulit»). «Гонение» это, однако, — несмотря на упоминание некоего проповедника Хреста — очевидно, не относилось к христианам в собственном смысле слова и отнюдь не имело целью уничтожение новой религии. Как полагает большинство исследователей, распоряжение Клавдия было направлено главным образом против евреев, чьи религиозные распри и мессианистские ожидания были непонятны и чужды римскому миру, а потому оказались нежелательными в столице империи[12].
Первым настоящим гонением на христиан в литературе принято называть репрессии, обрушившиеся на столичную общину в правление императора Нерона (54–68 гг.). Правда, согласно существующим источникам — прежде всего, сообщениям римского историка Корнелия Тацита, — причина этих первых преследований была сугубо случайной и частной.
В ночь с 18 на 19 июля 64 г. в Риме вспыхнул грандиозный пожар, в результате которого были полностью уничтожены 10 из 14 районов города. А спустя некоторое время среди пострадавшего римского населения начали распространяться упорные слухи о том, что город был подожжен по приказу самого императора, мечтавшего на месте сгоревших кварталов возвести новые строения по своему плану. Как пишет Тацит, пресечь эти слухи было невозможно «ни средствами человеческими, ни щедротами принцепса, ни обращениями за содействием к божествам». Тогда Нерон, «чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому»[13]. Основываясь на этом сообщении римского историка, можно со всей очевидностью заключить, что решение Нерона обвинить в поджоге Рима именно христиан было обусловлено отнюдь не религиозными принципами императора, а в первую очередь тем, что эта малоизвестная, немногочисленная (и к тому же многими презираемая) община оказалась наиболее удобной и перспективной в качестве универсального «козла отпущения».
Сравнительно небольшие по продолжительности и ограниченные, по-видимому, одним лишь Римом, Нероновы гонения вместе с тем сыграли более чем заметную роль в жизни формирующейся христианской (и в том числе римской) церкви. Несмотря на неясность своего организационного и религиозного статуса, общины империи с этого момента оказались фактически a priori поставлены вне закона и вынуждены были почти повсеместно перейти к подпольной, тайной деятельности. Вдобавок к этому именно в ходе «следствия» и казней, запущенных с легкой руки Нерона, согласно церковному преданию, приняли свою мученическую смерть основатели Римской (и всей Западной) церкви — апостолы Петр и Павел[14]. Столичная община была обезглавлена.
Следующим этапом гонений стали преследования христиан и иудеев, инициированные императором Домицианом (81–96). Как и в случае с Нероном, эти непродолжительные (длившиеся чуть менее года) и сравнительно скромные в плане территориального охвата репрессии отнюдь не были проявлением систематической государственной политики в области религии. Причину их исследователи, как правило, склонны видеть в исключительной подозрительности императора, а также в его стремлении пополнить государственную казну за счет обложения иудейского населения (fiscus judaicus), к которому по привычке продолжали относить христиан[15]. При этом сложностей в жизнь адептов нового учения в это время все чаще добавляло то, что репрессивные меры властей встречали одобрение со стороны значительной части римского языческого населения (о чем можно догадаться уже на основании приведенного выше текста Тацита). Религия, не имевшая изображений божеств и апеллировавшая к бесплотным сущностям, вызывала недоумение и считалась как минимум проявлением безбожия. Эсхатологические ожидания христиан, их готовность принять смерть и даже определенная «тяга» к мученичеству, а также неучастие в публичных мероприятиях и обрядах, — все это рассматривалось современниками как презрение к нормальной общественной жизни и пресловутая «ненависть к роду людскому» («odium humani generis»). А таинственные собрания (чаще проводившиеся под покровом ночи, в обстановке секретности) и смутные слухи о странных ритуалах и употреблении в пищу Тела и Крови и вовсе становились почвой для подозрений в причастности христиан ко всевозможным мерзостям и извращениям.
Положение христианских общин империи изменилось к еще худшему при императоре Траяне (98-117). Именно в его принципат христианство, ранее едва ли воспринимавшееся властями иначе как очередная секта в составе иудаизма (давно известной Риму, древней и «дозволенной» религии — religionis licitae), официально признается религией вредной и недозволенной (religio illicita), а его адепты — подлежащими наказанию как антигосударственные элементы. Поводом к формулированию такой официальной точки зрения стали знаменитые письма наместника Вифинии Гая Плиния Младшего, адресовавшего императору целый ряд вопросов, касавшихся того, как следует поступить с арестованными в его провинции христианами[16].
Ответ (или Рескрипт) из Рима был краток: с одной стороны, император не видел смысла в организации специального розыска христиан, с другой — советовал строго карать их, если они, будучи арестованы по доносу, отказываются отречься от своей веры и поклониться римским богам[17]. Такая позиция Траяна, несколько непоследовательная на первый взгляд, в действительности как нельзя лучше отражала отношение римской государственной власти к религии вообще и к христианству в частности. Проблемы вероучения довольно мало волновали римских принцепсов, но публичное неповиновение христиан, отказывавшихся поклоняться и приносить жертвы языческим богам (в том числе гению императора) и тем самым нарушавших свой гражданский долг, должно было быть наказано.
Составленный около 112 г., Рескрипт не только спровоцировал новую волну гонений (затронувших в основном восточные провинции), но и со временем послужил основой для большинства антихристианских постановлений, принятых римскими императорами во II — начале III в. И хотя внятной юридической базы для ведения судебных процессов против христиан выработано не было, их продолжали преследовать и казнить фактически за само название их церкви. Самыми знаменитыми жертвами гонений при Траяне стали восточные епископы Симеон Иерусалимский и Игнатий Антиохийский (при этом последний, по словам христианских писателей, был отправлен для суда и казни в Рим). Позднейшее предание добавило к этим именам еще и папу Климента I, пострадавшего, правда, задолго до Рескрипта (предположительно между 99 и 101 гг.) и будто бы сосланного из Италии в далекие крымские каменоломни[18].
Преемники Траяна, принцепсы из династии Антонинов (Адриан (117–138), Антонин Пий (138161), Марк Аврелий (161–180), Коммод (180–192)), в целом следовали его религиозной политике. Однако преследование христиан в их правление так и не обрело законченной юридической формы и по-прежнему оставалось в сфере частной инициативы местных властей, от произвола которых зависели не только масштабы и интенсивность провинциальных гонений (для их начала порой достаточно было даже доноса рабов), но и способы наказания уличенных и упорствующих в своей вере «преступников». Как следствие, мучениками эпохи Антонинов стали, в первую очередь, представители провинциальных христианских сообществ. Среди них следует отметить епископа Поликарпа Смирнского (последнего из мужей апостольских), Иустина Философа, лионского епископа Пофина и др. Из числа римских епископов в этот период пострадал один Телесфор, погибший, согласно Иринею, в правление императора Адриана[19].
Разумеется, в череде гонений случались и периоды некоторого затишья. Так, конец II и первая половина III в. прошли для христианских общин империи в обстановке относительного мира и спокойствия — исключением стали лишь годы правления Септимия Севера (193–211), официально запретившего язычникам переходить в иудейскую или христианскую веру (202 г.), и Максимина Фракийца (235–238), жертвами которого в Риме оказались сразу два епископа: сосланный Понциан и казненный Антер[20]. Впрочем, впереди христиан ожидали новые репрессии — гораздо более жестокие, чем ранее. Апогеем языческих гонений, имевших место в III столетии, принято считать преследования, организованные императорами Траяном Децием (249–251) и Валерианом (253–260). При них репрессивные меры в отношении христианских церквей и общин окончательно переходят на новый качественный уровень — впервые инициатива их проведения исходит от императора как от представителя высшей политической власти, а в качестве обоснования выдвигается опасность христианства как такового для римского государства.
Началом активных массовых преследований против адептов христианского учения послужил принятый в конце 249 или начале 250 г. эдикт Траяна Деция, предписывавший всем гражданам империи в присутствии свидетелей принять участие в обязательных жертвоприношениях римским богам. Всякий, кто не мог предоставить специальной справки о совершении соответствующих обрядов (Libellus), автоматически подвергался аресту и пыткам[21]. Преемник Деция, Требониан Галл (251–253), также не особо жаловал «сектантов» — хотя и с менее травматичными для них последствиями. Но подлинным продолжением антихристианской политики стали эдикты следующего императора — Валериана, — первый из которых под угрозой ссылки и каторги запрещал христианам собираться для богослужений и посещать кладбища (июль 257 г.), а второй однозначно предписывал казнить представителей христианского духовенства, отказывающихся отречься от своей веры и сотрудничать с властями (август 258 г.)[22].
Несколько ослабевшие лишь при Галлиене (260–268), гонения середины — второй половины III в. больно ударили по всем христианским церквям Империи и особенно по церкви римской, ставшей к тому времени уже достаточно крупным и влиятельным центром христианства. Именно в эти годы погибли трое из упомянутых ранее римских епископов-мучеников — Фабиан, Стефан I и Сикст II; изгнаны из Рима были друг за другом папы Корнелий и Луций I (253–254)[23]. Напряженная обстановка, сложившаяся вокруг христианской церкви в годы этих преследований, вдобавок также стала причиной первого в истории римской кафедры продолжительного периода седисваканции, наступившего после гибели папы Фабиана (с января 250 по март 251 г.)[24]. Следующее, почти годичное, «пустование» римского престола произошло уже через 7 лет, когда в результате гонений Валериана был убит не только папа Сикст II, но и все семь его диаконов (6-10 августа 258 г.)[25].
Притеснения со стороны государственной власти (во многом обеспечившие первым христианам внимание и жалость, а позднее и некоторую симпатию со стороны римского общества) были далеко не единственной сложностью, с которой молодая церковь встретилась в рассматриваемый нами домиланский период. Одновременно с гонениями христианским общинам II–III вв. (и в том числе общине римской) предстояло столкнуться еще и с различными догматическими и организационными спорами, которые все чаще вспыхивали между представителями разных церквей по мере того, как эпоха апостолов уходила в прошлое. Причиной возникновения большинства подобных проблем была прежде всего крайняя неоднозначность первоисточников и идей самой христианской религии. В этом смысле христианство изначально несло в себе целый ряд особенностей, которые нельзя было не заметить уже на примере первых его адептов. Отсутствие каких-либо доказательств основного религиозного постулата (о божественном рождении и воскресении Иисуса Христа), отсутствие прямых литературных источников, исходящих от основателя религии, парадоксальность ее главных тезисов, не поддающихся рациональному толкованию (а зачастую и пониманию со стороны верующих), — все это (и многое другое) уже с первых десятилетий существования христианства неизбежно приводило к различного рода конфликтам и разногласиям в объяснении его положений, а значит, и к выделению наряду с условной ортодоксальной (или иначе — протоортодоксальной) доктриной и первых гетеродоксальных учений (т. е. ересей, от греч. αϊρεσις — выбор, избранный образ мыслей). Именно этой полемике II–III вв., призванной кристаллизовать и укрепить вероучительную ортодоксию, и суждено было стать пробным камнем для усиливающегося авторитета римского епископа.
Первым папой, начавшим высказываться по вопросам веры и общинного устройства и вмешиваться в дела других церквей, был Климент I Римский. И хотя его послание к расколовшейся коринфской церкви (так называемое «Первое послание Климента Римского к коринфянам»)[26] носило в большей степени «учительный», нежели полемический характер, именно этот эпизод, по-видимому, положил начало постепенному расширению религиозного и политического влияния столичных первосвященников. В продолжение II–III вв. преемники Климента активно включились в полемику как по дисциплинарным и каноническим вопросам (как, например, Виктор I (189–197/199), отлучивший от церкви малоазийских епископов, неправильно, по его мнению, отмечавших Пасху[27]), так и по основным догматическим проблемам, волновавшим христиан, — и первенствующее положение среди них занимали тринитарные и христологические вопросы, от решения которых зависело построение всего христианского понимания мира и всей церковной доктрины.
Одним из основных идейных соперников еще не вполне сформированной христианской ортодоксии в начавшихся спорах был гностицизм (от греч. γνώσις — знание) — специфическое и чрезвычайно многообразное религиозно-философское течение, развивавшееся во многом параллельно с христианством и, по сути, представлявшее собой синтез отдельных элементов христианского учения с наследием восточных религий (иудаизма, зороастризма и пр.) и античной философии. Общей особенностью многочисленных гностических «школ» можно назвать дуализм в восприятии и объяснении мира и действующих в нем сил (включая бога/ богов, добро и зло, материю и дух), а также абсолютизацию идеи мистического знания (собственно, «гносиса») как необходимого условия для спасения от зла, воплощенного во всей и всяческой материи. Изначально центрами распространения гностического учения были восточные провинции империи — Сирия, Палестина, Египет, а также некоторые районы Малой Азии. Однако к середине II в. представители отдельных гностических систем, стремясь расширить число своих приверженцев, начинают все чаще обращать свои взоры на Рим — что вполне недвусмысленно свидетельствует о том, насколько большого влияния к этому времени достигла его община.
Среди первых ересиархов гностического (и окологностического) толка, организовавших проповедь своего учения в Риме, следует упомянуть прежде всего известного восточного проповедника II в. Маркиона из Синопы, примкнувшего к римской общине около 139 г. (в епископство св. Гигина (136/138-140/142)), а затем, после изгнания из нее в 144 г., основавшего собственную, альтернативную церковь[28]. Не менее успешна поначалу, очевидно, была и проповедь так называемых александрийских гностиков — в первую очередь, Валентина из Александрии, который жил и «учил» в Риме начиная с 140 г. и даже, по некоторым сведениям, неоднократно претендовал на епископскую кафедру[29]. Вдобавок к маркионитам и валентинианам, долгое время считавшимся наиболее опасными противниками ортодоксии, свою проповедь в столице империи во II–III вв. осуществляло и множество других гностических групп: докеты, барбелиоты, карпократы (или карпократиане), а также ряд антиномистских сект (офиты, адамиты и пр.)[30]. Борьба с этими многочисленными гетеродоксальными течениями, ведшаяся как силами самой римской церкви начиная с епископа Аникета (153/157-165/168), так и с помощью некоторых восточных общин, была длительной и трудной, и стала причиной появления массы полемических сочинений (в том числе и упомянутого ранее трактата «Против ересей»).
Помимо гностиков в эти же годы римским епископам суждено было столкнуться и с целым рядом еретических учений, выросших непосредственно в недрах самого христианства и развивавшихся как раз в силу тех самых разночтений, которые неизбежно возникали в процессе фиксации тестов Св. Писания. Наибольшую опасность среди таких течений для церкви таил в себе монтанизм (по имени ересиарха Монтана из Фригии), проповедовавший возврат к аскетическим идеалам и харизматическому устройству первоначального христианства и во многом ставший реакцией не столько на догматические, сколько на организационные (и в том числе социальные) перемены в церкви[31]. Кроме того, существенную проблему представляло и зародившееся в середине II в. антитринитарное учение монархиан, которое в 190-е гг. было осуждено епископом Виктором I, однако не утратило популярности и со временем, в развитие основных своих направлений (динамизм и модализм), дало начало целому ряду новых ересей[32].
Еще большего внимания со стороны церковного руководства, более последовательных и ясных решений требовал неизбывно актуальный (особенно для II–III вв.) вопрос об отношении к еретикам и отступникам (или «падшим» — lapsi), появление которых было неразрывно связано с императорскими гонениями. Наиболее острые разногласия среди римского духовенства, в частности, вызвала возможность повторного крещении «отпавших» и их возвращения в лоно ортодоксальной церкви. Полемика по этому вопросу (ставшему вообще основным содержанием внутрицерковных споров всей эпохи поздней Античности) уже в первые десятилетия III в. фактически расколола римское церковное руководство и привела к выделению в нем двух основных партий — «либералов» (выступавших за прощение еретиков и отступников) и «ригористов» (сторонников строгого и бескомпромиссного, «чистого» христианства). Противоборство этих двух группировок (хронологически совпавшее не только с самыми ожесточенными гонениями, но и с расцветом наиболее опасных ересей) заметно осложнило и без того трудную жизнь столичной общины, послужив причиной сразу двух схизматических (т. е. недогматических) расколов римской церкви. Первый из них начался около 217 г., когда ригористически настроенные слои духовенства и верующих в качестве альтернативы епископу Каликсту I (217/218-222) избрали своим лидером известного церковного писателя, блюстителя традиционных христианских обычаев Ипполита Римского[33]. Вторая схизма (а следовательно, и второй случай «альтернативного епископства») имела место уже в начале 50-х гг. III в., когда в ходе очередных выборов наряду с официальным папой Корнелием меньшинством общины был выдвинут пресвитер Новациан (ум. 258)[34].
Схизма Ипполита, считающегося первым в истории антипапой, продолжалась около восемнадцати лет (то есть в продолжение трех (!) последовательных понтификатов) — вплоть до конца епископства св. Понциана, вместе с которым «альтернативный папа» был сослан на Сардинию, где и умер почти одновременно со своим соперником (осенью 235 г. или в начале 236 г.). Перед смертью Ипполит призвал своих приверженцев прекратить разногласия и признать избранного на место Понциана нового епископа Антера. Таким образом, говоря словами американского историка Ф. Шаффа, он «искупил раскол мученичеством» и впоследствии даже был канонизирован. По-иному сложилась судьба шедшего по его стопам Новациана — несмотря на аналогичную мученическую кончину (в гонение Валериана) его имя практически сразу же стало ассоциироваться исключительно с гетеродоксией, а именно с ригористической сектой так называемых новатиан, распространившихся в период поздней Античности (и просуществовавших до VII в.) в Северной Африке, Сирии, Малой Азии.
Впрочем, все эти расколы и многочисленные споры, кипевшие в одной из древнейших имперских экклесий, отнюдь не означали снижения ее политического и религиозного значения. Напротив, влияние римского епископства — обусловленное как его апостольским происхождением, так и его центральным, столичным положением и его многочисленностью, — неуклонно возрастало. К середине III в. активное участие в разнообразных епископских съездах, соборах и диспутах по важнейшим вероучительным и организационным вопросам (таковы, например, соборы, на которых развивался упомянутый выше «пасхальный спор») фактически сделало преемника св. Петра одной из ключевых фигур во всей христианской церкви Империи. Рост влияния римского епископа в этот период проявился и в изменении руководящего статуса самой столичной епархии, которая начиная с 40-50-х гг. III в. постепенно подчинила себе почти все епископии Апеннинского полуострова и прилежащих островов, образовав так называемый синодальный союз под контролем главной — римской — церкви (ecclesia principalis). Вслед за этим, к концу III в. влияние римской кафедры шаг за шагом распространилось почти на всю Северную Африку, Галлию и римскую Испанию — случаи обращения в Рим по спорным организационным и дисциплинарным вопросам из этих регионов зафиксированы, к примеру, в епископство св. Корнелия и св. Стефана I[35]. Внутренняя структура и управление столичной церкви также претерпели изменения. Начиная с епископства св. Фабиана римская община, по данным «Liber Pontificalis», была разделена на 7 районов (или приходов), объединивших к середине III в. в общей сложности около 30 000 верующих[36]. Управление этими административными единицами было четко структурировано. Согласно сообщению папы Корнелия (содержащемуся в одном из его посланий), римский городской клир этого периода состоял из нескольких иерархических ступеней и насчитывал «46 священников (пресвитеров. — И. П.), 7 диаконов, 7 иподиаконов, 42 аколуфа (аколита. — И. П.), 52 человека заклинателей и чтецов и привратников»[37] — то есть экзорцистов, анагностов, остиариев, ризничих и прочих помощников разного ранга, строго подчинявшихся епископу, главе столичной церкви. А в первое десятилетие IV в., при Марцелле I, церковное управление Рима получило еще большую детализацию — согласно «Liber Pontificalis» община оказалась поделена на 25 округов (именуемых tituli) во главе с пресвитерами, ответственными за катехизацию новых верных[38].
Вдобавок ко всему в продолжение II–III вв. римская община — по мере расширения и усложнения своей социальной базы — сумела, по некоторым данным, сосредоточить в своих руках и довольно значительное имущество, переходившее к ней по завещаниям и в качестве добровольных даров и пожертвований со стороны верующих. Существующие источники позволяют говорить о том, что наряду с катакомбами и кладбищами (закрепленными за церковью как за collegia funeraticia — «кладбищенской» или «погребальной» коллегией) столичные христиане этого времени располагали собственной городской недвижимостью и, в частности, даже особыми молельными домами — одним из подобных домов, к примеру, могло служить сооружение, остатки которого были обнаружены археологами в подземелье церкви Сан-Кризогоно в Трастевере. Кроме того, денежные средства, накапливаемые в «общей кассе» — т. н. arca, традиционной для римских коллегий, — уже в этот период позволяли церкви содержать за свой счет значительное число (до 1500) неимущих членов общины, а также заниматься обустройством и реставрацией отдельных кладбищ (как это делал Каликст I[39]).
Таким образом, к концу домиланского периода римская церковь превратилась в относительно прочную, влиятельную и, несмотря на терзавшие ее временами споры и разногласия, довольно-таки сплоченную и обеспеченную организацию. Именно в таком виде ей предстояло встретить последнюю в ее истории полосу языческих гонений — «Великое гонение», инициированное в конце 90-х гг. III в. основателем домината императором Диоклетианом (284–305).
Причиной массовых репрессий, организованных при Диоклетиане, был уже не столько отказ христиан от участия в языческих обрядах и соблюдения культа императора (что по-прежнему трактовалось как государственное преступление), сколько сам церковный организм, в котором основатель домината, по-видимому, усмотрел организацию, параллельную государственной, а следовательно, мешающую укреплению государственного единства. Борьба нового императора с христианами началась с эдикта об изгнании их из армии, принятого в 299 г. За ним в период с февраля 303 по февраль 304 г. последовали еще четыре эдикта, всячески запрещавших отправление христианского культа и угрожавших арестом, пытками и казнями всем жителям империи, исповедующим христианство и отказывающимся от участия в языческих обрядах. Особенно яростным нападкам со стороны Диоклетиана подверглось христианское духовенство, члены которого в соответствии с императорскими постановлениями должны были быть лишены имущества и гражданских прав и незамедлительно арестованы[40].
Начавшиеся одновременно с принятием эдиктов гонения (302–305 гг.), в отличие от предшествующих императорских репрессий, затронули почти все провинции и диоцезы как западной, так и восточной частей империи. Наибольшие масштабы преследования христиан приобрели в Италии и Северной Африке, подконтрольных соправителю Диоклетиана Максимиану Геркулию (285–305), а также в восточных областях государства, где особым рвением в исполнении императорских приказов отметился еще один тетрарх — цезарь Галерий. Значительные имущественные и человеческие потери в это время, судя по сообщениям церковных историков, потерпела в том числе и община города Рима — главу которой, епископа Марцеллина, по словам Евсевия Кесарийского, также «настигло гонение»[41].
Враждебные римским епископам источники IV в. неоднократно обвиняли Марцеллина в том, что он, испугавшись репрессий, выдал властям богослужебные книги и совершил жертвоприношение языческим богам. Однако это обвинение (высказывавшееся в основном еретиками-монтанистами и донатистами, о которых речь пойдет впереди) вряд ли способно было пошатнуть репутацию епископа. Жизнеописание, помещенное в «Liber Pontificalis», рассказывает, что Марцеллин «по прошествии нескольких дней [после вынужденного языческого жертвоприношения. — И. П.], раскаявшись, вместе с Клавдием, Квирином и Антонием за веру Христову был обезглавлен и увенчался мученическим венцом»[42].
Кровавые преследования Диоклетиана, а затем его отречение в 305 г. и развернувшаяся борьба за власть в Империи, трагическая смерть папы Марцеллина и продолжительное (примерно четырехлетнее) пустование кафедры св. Петра — все это в значительной мере дезорганизовало жизнь столичной общины. Возможность приступить к выборам нового епископа (уже упомянутого Марцелла I) появилась лишь с началом кризиса тетрархии, когда правителем Италии стал безразличный к религиозным проблемам узурпатор Максенций (306–312). Впрочем, и от него римской церкви не суждено было получить никакой особой милости — и Марцелл уже вскоре после своего избрания пополнил ряды пап-мучеников.