Коллоквиум в Пуасси

У собрания в Пуасси была и более важная цель. Пока догму и дисциплину еще не закрепили, как после Тридентского собора, жесткими формулировками, политические умы и великодушные сердца, естественно, мечтали уладить разногласия между церквями путем взаимных уступок. Первые заседания Тридентского собора (1545–1549, 1551–1552) обманули как ожидания монархов, так и надежды умеренных. Екатерина и германский император Фердинанд сообща добивались от римской курии созыва «свободного и святого собора», где примут и выслушают раскольников, и заранее оговаривали минимум уступок, какие надо сделать: молитвы на разговорном языке, причащение под обоими видами, разрешение священникам вступать в брак. Но папа Пий IV, сначала как будто склонявшийся к примирению, вновь стал несговорчивым и не спешил созывать вселенский собор. Тогда французское правительство решило собрать поместный. Когда папа, чтобы не допустить этой частной акции галликанской церкви, объявил о скором созыве вселенского собора, оно не отказалось от своего решения. Поэтому в Пуасси, где заседали прелаты и доктора, принадлежащие к французскому духовенству, пригласили депутатов от протестантских церквей. Обсуждать положения доктрины было поручено двенадцати пасторам и в первую очередь Теодору де Безу, прославившемуся в качестве писателя и в качестве контроверсиста, которого Кальвин прислал вместо себя по просьбе адмирала, короля Наварры и Екатерины Медичи.

Первое заседание

Двор хотел придать этой встрече обеих религий побольше торжественности. На первом заседании председательствовал Карл IX в обществе матери, своего брата герцога Орлеанского, короля и королевы Наваррских, словно это была сессия Генеральных штатов. Канцлер перечислил, какие выгоды король рассчитывает получить от этого собрания. Католические прелаты и доктора, — заявил он, — не должны чураться общения с пасторами. Ибо этих евангелистов «невозможно было бы уличить в заведомой ереси по старинным обычаям ввиду того, что они не магометане, не манихеи, не ариане или другие им подобные, но признают (считают правилом веры) Священное писание, символ веры, четыре главных собора и установленное ими вероисповедание, и все их отличие состоит в том, что они ныне хотят, чтобы церковь была реформирована по образцу ранней». В качестве доказательства искренности их веры он сослался на их постоянство и на «более чем человечный обычай, каким они преодолевают страх и боязнь смерти».

Появление пасторов

Католическое духовенство ждало оппонентов в обычном месте своих заседаний — рефектории монахинь Пуасси. Его доктора и прелаты занимали обе стороны зала, в глубине которого сидели король и королевская фамилия. Когда канцлер закончил речь, ввели пасторов. Они появились, под охраной герцога де Гиза и лучников, в своих простых и строгих одеждах и остановились у барьера, отделявшего их от католических докторов, словно были обвиняемыми, представшими перед судом. «Вот, — сказал кардинал де Турнон, — эти женевские собаки».

Доклад Теодора де Беза

Вероучение реформатской церкви изложил Теодор де Без. Он рассказал, в чем оно сходится с учением римской церкви, чем отличается от него, и решительно приступил к вопросу евхаристии. Ясность его изложения, серьезность и четкость речи, обаяние его красноречия сдерживали страсти аудитории, но когда он дошел до утверждения, что тело Господа Нашего столь же далеко от хлеба и вина, как высочайшее небо от земли, поднялся сильный ропот. Кардинал де Турнон сказал королю и королеве: «Вы слышали это богохульство?» Без, на миг смутившись, возобновил речь и закончил ее при молчании слушателей.

Заявление Екатерины

Кардинал де Турнон немедленно призвал «короля и королеву и присутствующих не верить заблуждениям», которые провозгласил Без. Екатерина, несомненно, надеялась, что Без сгладит различия между обеими церквями. Заявления, сделанные им, не соответствовали двусмысленным примирительным формулировкам. Поэтому она ответила кардиналу, что «король, ее сын, и она желают жить и умереть в католической вере».

Аргументация кардинала Лотарингского

Через неделю, 16 сентября, двор вернулся в Пуасси, чтобы выслушать ответную речь. Кардинал Лотарингский в основу своей аргументации положил две главных позиции — авторитет церкви и таинство евхаристии, которые он долго излагал совершенно схоластическим языком, загромождая речь латинскими оборотами и злоупотребляя цитатами из Писания, отцов и учителей церкви. Протестанты, претендуя на преемственность от ранней церкви, утверждали, что их предками и предтечами в прошлом были не только некоторые еретики, но и верующие римской церкви — враги злоупотреблений и суеверий, объединяя тех и других в духовную церковь, которую они противопоставляли церкви реальной. Кардинал Лотарингский представил дело так, что церковь прошла через века, храня единство веры, зримой, а не духовной, к которой принадлежали все верующие, а не только группа избранных. Довольно скоро он перешел к вопросу церковных соборов, к неизгладимой сущности и сакраментальной силе священника, даже порочного, но больше всего усилий приложил к тому, чтобы настоять на реальном, вещественном и плотском присутствии тела и крови Спасителя в евхаристии. Он противопоставил единодушное согласие вселенской церкви мнению этих новых еретиков, которое отвергают все христиане и даже лютеране. «По крайней мере, не откажитесь признать судьей в этом разногласии греческую церковь, если вам так ненавистна латинская, то есть римская, обратившись к частной церкви, если вам неугодна вселенская. Что я скажу? Поверьте августанскому (аугсбургскому) исповеданию и церквям, принявшим его. Вас немедля уличат все [церкви]».

Дебаты за закрытыми дверями

Без хотел ответить; ему не позволили. Стало слишком очевидным, что примирение невозможно. Екатерина не могла достичь успеха там, где потерпел поражение Карл V при меньшем доктринальном расхождении. Приезд папского легата Ипполита д’Эсте, кардинала Феррарского, очень возбудил католиков. Двор принял его холодно; пажи кричали вслед тому, кто носил перед ним крест, «гони лису!», но его присутствие напоминало о близком созыве вселенского собора. Галликанская церковь, даже если ее соблазняла мысль о сделке, побоялась бы неодобрения вселенской церкви. Все эти трудности смущали королеву. Она отказалась от больших публичных дискуссий и свела коллоквиум к спору богословов за закрытыми дверями, оставшемуся безвестным. Если она еще присутствовала на нем, это объяснялось остатками доброй воли и проявлением последних надежд на осуществление ее иллюзий.

Орден иезуитов

В этом большом диспуте проявил себя монашеский орден, столь непохожий на другие ордены, основанный в 1541 г. Игнатием Лойолой для защиты и распространения католичества. Несмотря на покровительство кардинала Лотарингского, ему оказалось очень трудно добиться признания со стороны галликанской церкви; парламент десять лет затягивал регистрацию папских булл, учредивших его, и королевских жалованных грамот, разрешавших ему обосноваться во Франции. Иезуиты вызывали подозрения, потому что имели испанское происхождение и давали папе обет абсолютного послушания; на них косо смотрели епископы, потому что привилегии позволяли иезуитам не подчиняться их юрисдикции; они были ненавистны Парижскому университету, которому не нравилась конкуренция его преподавателям и право давать ученые степени в ущерб привилегии университетов, право, какого иезуиты добились от Юлия III. Настораживал гибридный характер их ордена. Что это за монахи, устав которых освобождает от присутствия на клиросе, от общих служб, от изнурительных строгостей, монахи, которые носят одежду и ведут жизнь священников, живущих среди мирян? Действительно, Игнатий Лойола хотел организовать не общину отшельников, а ополчение, всегда готовое защищать позиции, каким угрожает ересь, или атаковать те, какие она захватила, и заставившее в Германии, в Австрии и в Польше Реформацию отступить.

Иезуиты разрешены

Угроза католичеству во Франции заставила собрание в Пуасси признать этих защитников веры. Но разрешили их, только заставив принять всевозможные ограничения: их признали не как вновь учрежденный «монашеский орден», а «в форме общества и коллегии», они должны были отказаться от своего названия «Общество Иисуса» или «иезуиты», признать «верховенство, юрисдикцию и право исправления за главой епархии» и ничего не предпринимать в ущерб епископам, кюре, приходам, университетам (15 сентября 1561 г.)[18]. Они расчетливо приняли ограничения, как простые священники, хотя как иезуиты могли бы их отвергнуть. Едва добившись признания, они показали себя. Преемник Лойолы Лайнес, их второй генерал, последовавший во Францию за легатом, сказал Екатерине в лицо, «что если она не изгонит таких людей, злонамеренных в отношении христианской религии, они погубят Французское королевство». Говорят, он называл Беза и его спутников loupi [волками], volpi [лисами], serpenti [змеями], assassini [убийцами]. Он говорил с такой страстью, что вызвал слезы у королевы-матери[19].

Завершение коллоквиума

(18 октября)

Кардинал Лотарингский пригласил на коллоквиум богословов аугсбургского исповедания, чтобы удручить кальвинистов неодобрением со стороны лютеран. Но Без и его коллеги предвидели этот удар: они ясно заявили, что в «применении и действии причастия» не признают «ни пресуществления, ни осуществления» и даже отвергают «всякую форму присутствия, в какой тело Христово ищут теперь в других местах, кроме как на небе». Коллоквиум пришлось 18 октября 1561 г. закрыть, не дождавшись немцев.

Екатерина Медичи и Филипп II

За действиями регентши следили католические державы; Испания поощряла Гизов оказывать сопротивление. В этом иностранном вмешательстве отчасти была виновна Екатерина. Они искала для детей лучшей брачной партии и ради этого обхаживала Филиппа II. В письмах к дочери Елизавете она заявляла, что любит зятя как самого дорогого сына. Она уверяла, что гордится им, и делала вид, что сообщает ему обо всех своих делах. Ей было мало, что она выдала Елизавету за этого могущественного испанского короля, она еще мечтала сочетать Маргариту, вторую дочь, браком с доном Карлосом, сыном Филиппа II. Но на руку инфанта было много претенденток; говорили, что его женят на Марии Стюарт. Кардинал Лотарингский желал заключения этого брачного союза, который бы возвысил Гизов и укрепил католическую церковь в Шотландии.

Требования Филиппа II

Как только Екатерине сообщили о существовании такого плана, она 7 апреля 1561 г. поручила своему послу в Испании и дочери следить за этой интригой. О Марии Стюарт она высказывалась в кисло-сладких выражениях, а говоря о Гизах, использовала перифраз, выдававший ее тревоги: «Seus qui soulet aystre roi» (те, которые привыкли быть королями). Страхи и материнское честолюбие ставили ее в зависимость от Филиппа II, который через Шантонне, своего посла в Париже, в изобилии передавал ей советы, предостережения и, хуже того, предложения об оказании услуг. Чрезвычайный посланник дон Хуан Манрике де Лара вместе с соболезнованиями по случаю смерти Франциска II привез рекомендацию не терпеть новаций. Екатерина заявила, что только о том и печется, чтобы сохранять религию, «как делала доселе». Но испанское правительство эти заверения не удовлетворяли: оно желало подавления ереси.

Возражения Екатерины

Эти настойчивые советы в конце концов вывели королеву-мать из терпения. В одном письме за июль 1561 г. Карл IX велел епископу Лиможскому, своему послу в Мадриде, передать испанцам, что мы не настолько «больны», как считает их двор. Екатерина, вынужденная доказывать свое правоверие, с раздражением давала епископу Лиможскому разъяснения: «Пусть они узнают, что как христиане мы лучше, чем, возможно, они воображают». Она подозревала Гизов в распространении дурных слухов и клялась дочери, что ведет тот же образ жизни, она и ее дети, «как короли — ваши отцы и деды, и не имеет никакого намерения его менять».

Угрозы со стороны Испании

По мере того как всё более явно проводилась политика терпимости, испанские увещания становились всё резче. Юная королева ставила мать перед выбором: либо действовать вместе с Филиппом II против протестантов, либо ждать союза Филиппа II с католиками. «Используйте нас, — писала Елизавета, — ведь мы отдадим вам все свое достояние, своих людей и всё, что у нас есть, ради поддержки религии, или, если вы их не покараете (еретиков), не возмущайтесь, что, когда у означенного государя короля попросят помощи для защиты веры, он ее окажет» (июль или август 1561 г.). Такое же заявление Шантонне сделал Карлу IX; такие же речи он вел с дворянами. Недовольных и фанатиков вербовали на глазах у двора.

Испания и Гизы

Екатерина жаловалась епископу Лиможскому на настроения Филиппа II, объясняя их «обманом и клеветой некоторых злодеев». Верно ли, что король Испании хочет объявить ей войну? «Однако я не хочу ничему верить, настолько я почитаю в нем государя, склонного к истине, добродетели и верного слову, что у меня не укладывается в голове, чтобы он предпринял войну без обоснованного повода». Она обращалась к самому Филиппу II и умоляла: что бы ему ни говорили, верить, что она — «христианская государыня, желающая сохранять нашу религию». Филипп II охотней верил донесениям своего посла, рапортам Гизов, самим фактам, показывавшим быстрое распространение Реформации. Карл IX в письме епископу Лиможскому гордо заявлял, что каждый — хозяин у себя дома «и подданному, когда государь отдает ему разумное повеление, не следует жаловаться или обращаться в другое место, чтобы уклониться от повиновения, каким ему обязан». Но интересы Филиппа II побуждали его крепить союз с Гизами и французской католической партией. Чтобы не допустить распространения кальвинистской пропаганды в Нидерландах, надо было уничтожить протестантскую партию во Франции. Регентше надо поставить в заслугу, что она какое-то время сдерживала этот напор.

Быстрое распространение

протестантизма

Правду сказать, она поддалась течению, увлекавшему немалую часть нации на сторону Реформации. В режиме полутерпимости распространение новой церкви шло с огромной быстротой. Презрение к развращенному духовенству и культу, привлекательность новизны и желание пить из живых источников слова Божьего порождали множество прозелитов, затронута была и аристократия. Политика смешивалась с модой. Ненависть к Гизам вызывала массу обращений в новую веру, которые, даже если не были ни очень искренними, ни глубокими, производили впечатление и влекли за собой новые. Кюре из Провена Клод Атон ошибочно оценил численность протестантов в четверть населения; венецианский посол тоже преувеличивал их количество. Но гугеноты имелись во всех провинциях и во всех классах. В то время как первый национальный синод в мае 1559 г. в Париже, по самым завышенным оценкам, собрал всего семьдесят две церкви, через год в одном только Провансе их было провозглашено шестьдесят, во время собрания в Фонтенбло Колиньи насчитал в Нормандии пятьдесят тысяч реформатов, и, наконец, во время коллоквиума в Пуасси принц Конде требовал права строить храмы от имени двух тысяч ста пятидесяти церквей. Во многих местах пасторам не хватало верующих. Божий и партийный дух изменили облик королевства.

Январский эдикт

(17 января 1562 г.)

Королева, покорная колебаниям общественного мнения, всё больше симпатизировала партии, которую считала партией будущего. Чтобы создать противовес королю Наварры, который теперь был заодно с герцогом де Гизом, коннетаблем и маршалом де Сент-Андре, она перешла на сторону Колиньи, д’Андело, принца Конде и протестантов. Она ввела д’Андело в Тайный совет и отказалась слушать Шантонне, обвинившего адмирала в подготовке флибустьерской экспедиции в испанские колонии. На угрозу Монморанси покинуть двор она заявила, что он может уходить. Она удалила Сипьера, воспитателя сына, за сдержанное порицание ее неосторожных поступков; детям она велела молиться по-французски. По ее приказу каждый парламент делегировал в Сен-Жермен по два члена, чтобы обсудить средства для примирения. Это собрание высказало мнение, что реформатам надо предоставить свободу проповеди, отказав им в праве строить храмы в городах. На основе этого совещания канцлер составил Январский эдикт (от 17 января 1562 г.), предоставлявший протестантам свободу исповедания своего культа за пределами укрепленных городов и позволявший им даже внутри городских стен проводить собрания в частных домах. Это был последний этап процесса, в ходе которого канцлер и королева за короткое время от простой и милосердной терпимости пришли к признанию почти абсолютной свободы вероисповедания. За год реформаты из объектов преследования превратились в почти полноправных граждан. В результате этот эдикт остался им дорог как хартия освобождения, и во время гонений и гражданских войн они непрестанно требовали возвращения к нему. Им они были обязаны канцлеру, поддавшемуся своим благородным иллюзиям, а также Екатерине, сдержанность которой, безразличная к религиозным страстям, продиктовала ей отказ от этой умеренной политики только под давлением событий и людей.