Конфликт между Екатериной

и Антуаном де Бурбоном

После того как регентша отделалась от Генеральных штатов, ей пришлось иметь дело с вождями партий. Антуан де Бурбон стал претендовать на власть, которую уступил Екатерине.

Двор перебрался в Фонтенбло. Ключами от замка владел герцог де Гиз как обер-гофмейстер. Король Наварры потребовал, чтобы последнего удалили. Но Екатерина предполагала сталкивать Лотарингцев с Бурбонами и усиливаться благодаря их соперничеству; она отказала. Антуан заявил, что уедет сам. Он велел подготовить своих коней и мулов; его постель была свернута; за ним собрались последовать Монморанси и Шатийоны. Такое бегство знатнейших сеньоров предвещало гражданскую войну. Маленький король, вышколенный матерью, 27 февраля вызвал коннетабля, апеллировал к его преданности и велел ему не покидать себя. Старый формалист повиновался. Антуан, вынужденный ехать один, смирился и остался. Но тревога не улеглась. Екатерина не скрывала, что испытала страх. Она приложила все усилия, чтобы успокоить Антуана де Бурбона; она пообещала ему вернуть принца Конде, который вышел из тюрьмы, но жил в некоем подобии опалы. Конде, в самом деле, вновь появился при дворе; 8 марта Тайный совет объявил о его невиновности. Увы, королева выпуталась из одной трудности, только чтобы столкнуться с другой. Она признавалась, что с большим трудом «разматывает все эти веретена». От трех сословий Парижского превотства собрались выборщики, чтобы составить тетради наказов и избрать депутатов в Штаты, созываемые в Мелёне. Они высказались против всякого повышения налогов. Третье сословие составило список членов Регентского совета, не включив туда Гизов. Дворянство выдвинуло в регенты короля Наварры, а если он не согласится, готово было отдать эту власть «следующему после него».

Компромисс

Королева-мать приехала к королю Наварры и спросила его, одобряет ли он эту шумиху. «Он мне ответил, — написала она, — что очень рад тому, что видит, потому что благодаря этому я пойму, что ему причитается и что он сделал для меня, уступив это мне». Екатерина была не из тех женщин, какие довольствуются комплиментами. Она ответила, что не забывает его услуг, но не позволит себя ограбить. Наконец герцогиня де Монпансье, Жаклин де Лонгви, добилась, чтобы стороны пошли на компромисс. 27 марта 1561 г. Антуан де Бурбон был назначен генеральным наместником королевства и получил командование армией. Он отказался от всяких притязаний на регентство; этот отказ вместе с ним подписали и его братья. Екатерина сохранила за собой управление финансами, получение депеш, назначение на должности и пожалование бенефициев. Чтобы дать умам время успокоиться, решили отложить избрание депутатов до мая и собрать Штаты в августе, и не в Мелёне, а в Понтуазе.

Мудрая политика Екатерины

Это правительство, власть которого постоянно оспаривали, должно было управлять королевством, которое становилось все более беспокойным. Екатерине было не занимать ни ловкости, ни благих намерений. Она проявила себя мудрым и рассудительным политиком. Ей можно поставить в заслугу, что она попыталась, чтобы исцелить недуги страны, прибегнуть к такому средству, как терпимость. Пусть теорию умиротворения, какую в своем уме и сердце взлелеял канцлер, она воспринимала скептически и равнодушно, но все-таки ее переписка и факты показывают, что ее главным желанием было поставить королевскую власть над партиями в качестве власти регулирующей.

Насилия со стороны католиков

Но ее добрая воля подверглась суровому испытанию. На первые же проявления терпимости католики ответили беспорядками. Священники и монахи начали проповедовать ненависть и неповиновение. В воскресенье 30 марта 1561 г. Фурнье, проповедник из церкви Сен-Северен, возмутился, что назначать на должности и даровать бенефиции может женщина, и обрушился с нападками на дом Шатийонов. В Бове 6 апреля 1561 г. народ взялся за оружие, поверив слуху, будто его епископ, кардинал де Шатийон, в самый день Пасхи давал причащение в своей епископской капелле по женевскому обряду. Пролилась кровь. В том самом Париже, на который Теодор де Без указывал как на «самый кровожадный и смертоносный из всех городов мира», 27 апреля группа реформатов решила возобновить знаменитые прогулки по Пре-о-Клер под пение псалмов. На них набросились студенты, прогнали их палками и вынудили укрыться в жилище сира де Лонжюмо. Они там укрепились и позвали на помощь единоверцев. Через два дня две тысячи студентов собрались штурмовать дом, но триста осажденных спасло вмешательство парижского прево. Король изгнал Лонжюмо, но приказал парламенту строго карать всех возмутителей спокойствия независимо от религиозной принадлежности.

Открытые акции гугенотов

Ни один эдикт не разрешал реформатам слушать проповеди и собираться днем и ночью, как они это делали. Но покровительство короля Наварры и Шатийонов и благосклонность правительства придавали им смелости на то, чтобы открыто отправлять свое богослужение. Они не отказывали себе в этом удовлетворении, какое дорого любым набожным душам, но на какое к тому же толкали оппозиционный дух и фрондерский нрав народа. В Шиноне реформаты собирались группами по четыреста-пятьсот человек, чтобы присутствовать на проповедях; в Лектуре они в последнее воскресенье июня и первое воскресенье июля 1561 г. публично и при оружии приняли причащение. На Юге, где страсти были более пылкими, они отвечали католикам ударом на удар. В Лейроле, в Сериньяке, в Браксе (Ажене) они убили кюре; они разоряли церкви. Ходил слух, что в Лионе гугенот отрубил руку священнику, несшему святые дары. В Париже им приписали намерение сорвать торжественную процессию по случаю праздника Тела Господня, праздника, в котором так ярко проявляется вера католиков в пресуществление. Встревоженная Екатерина позвала на помощь любимца парижан Франциска де Гиза, чтобы его популярность защитила ее от фанатизма одних, а его энергия — от неуемности других. Он сопровождал ее в святую святых верхом на красивом вороном коне.

Формирование триумвирата

Регентша, для которой сохранение порядка было важней победы католичества, решительно ступила на путь терпимости. В Фонтенбло она разрешила адмиралу, герцогине Феррарской Рене Французской и принцессе Конде превратить свои покои в места собраний и молитв. Колиньи пригласил из Женевы пастора Жана-Раймона Мерлена и на проповеди, произносившиеся в его доме, пускал дворян и простых людей. Королева по-дружески предложила Мерлену прекратить проповеди, но приказывать не стала. Поскольку придворный проповедник Монлюк был немногим более ортодоксальным, то коннетабль, возмущенный его двусмысленными проповедями, ушел слушать якобинца, проповедовавшего челяди в служебных помещениях замка. Там он встретил герцога де Гиза и маршала де Сент-Андре. Эти старые друзья договорились спасать католичество. Так 6 апреля 1561 г. возник триумвират.

Лопиталь и парламент

Образование этой лиги еще более сблизило Екатерину с реформатской партией. Эдикт от 19 апреля предоставил всем подданным короля право свободно молиться при закрытых дверях в своих жилищах. Лопиталь послал его губернаторам прежде, чем передать на рассмотрение парламенту. Он не доверял этому суду, в котором со времен процесса Дю Бура усилилась ортодоксальная партия и который всю вину за наступление общего хаоса возлагал на Реформацию. Даже самые гуманные из его членов считали сосуществование двух религий политической аномалией и оскорблением истины. Лопиталь был не тем человеком, какой был бы нужен, чтобы успокоить тревоги и вызвать готовность сотрудничать. В отношения с судейскими он вносил жесткость, напоминавшую о его былом презрении к процедуре. Чтобы избежать ремонстраций, он предвосхитил регистрацию. Это вызвало в парламенте такое раздражение, что поставили вопрос о вызове канцлера на суд[17].

Угрозы кардинала Лотарингского

Кардинал Лотарингский тоже пытался пугать. В день помазания (15 мая 1561 г.) он увещевал Карла IX хранить католическую веру и предрек ему, что, «если он изменит мнение, это повлечет его гибель, а всякий, кто посоветует ему сменить религию, в то же время готов сорвать с его головы корону».

Протестанты требуют

свободы вероисповедания

Королева считала, что, наоборот, толерантность укрепляет корону. Но протестанты, получив свободу совести, потребовали свободы вероисповедания. 11 июня сеньор д’Эстерне подал от имени своей партии прошение о предоставлении «храмов или других общественных мест, построенных или подлежащих постройке за их счет». К тому же во многих местах протестанты уже открыто отправляли свой культ. Получив жалобу духовенства, регентша решила посоветоваться с парламентом, пригласив на собрание также принцев и членов Тайного совета. После нескольких обсуждений (с 23 июня по 11 июля) это «большое сообщество» большинством в три голоса высказалось против всякого публичного или частного исповедания новой религии.

Июльский эдикт 1561 г.

После этого канцлер составил июльский эдикт 1561 г., который под страхом конфискации тела и имущества запрещал частные или публичные сборища с оружием или без оружия, «где совершались бы проповедь и отправление таинств в иной форме, чем принято по обычаю в католической церкви». Таково было мнение собрания, но его смягчали положения, не позволявшие магистратам проявлять чрезмерное усердие, грозившие строгими карами авторам ложных доносов и запрещавшие «под страхом виселицы» оскорбления, посягательства с применением насилия, массовые расследования в домах протестантов. Прежде чем обнародовать эдикт, двор даже постарался успокоить тех, против кого этот эдикт был направлен. Пастор Колиньи написал протестантским церквям, «что наименее сильные» из них «получат возможность… уверенно чувствовать себя в своих домах или в соседних, наслаждаясь проповедью слова Божия».

Регентша склоняется

к поддержке Реформации

Симпатии регентши к Колиньи и ее потворство протестантам усиливались. В Сен-Жермен-ан-Ле, как и в Фонтенбло, в жилищах протестантских сеньоров еще более открыто всегда читали какую-нибудь проповедь. Шла даже молва, что второй сын королевы, Генрих Орлеанский, перестал ходить к мессе. Он пытался обратить в веру в чистое Евангелие свою маленькую сестренку Маргариту и вырывал у нее из рук четки и молитвенники, какие давал ей старый кардинал де Турнон.

Жанна д’Альбре

В то время король Наварры выказывал самые странные колебания в отношении религии. В апреле он благочестиво причащался [как католик], в июне снова стал протестантом, в августе опять демонстративно появился на мессе. Его частная жизнь состояла из одних скандалов. Он всецело предан Венере, — писал Кальвин (totus est venereus). Но Жанна д’Альбре, его жена, только что приняла Реформацию, чтобы больше от нее не отступать. Она медленно ехала через королевство, направляясь ко двору, и в городах, где магистраты попытались исполнить июльский эдикт, возвращала храмы своим единоверцам. Ее проезд через Париж дал повод для большой религиозной манифестации. Со всех концов Иль-де-Франса прибыли пятнадцать тысяч протестантов, чтобы присутствовать вместе с ней на молитвенном собрании. 29 августа 1561 г. она приехала в Сен-Жермен и была принята с большими почестями.

Генеральные штаты в Понтуазе

(август 1561 г.)

Для католичества настали плохие времена: правительство было индифферентным, дворянство и буржуазия колебались; приверженность к старой вере сохраняли только массы. Сторонники новой религии составляли не более чем меньшинство, но они проявили столько рвения и энергии, они так успешно нашли общий язык с врагами Гизов, что одержали верх на выборах; в Понтуаз они прибыли с программой экспроприации церковного сословия. Депутаты были очень малочисленны, по одному от каждого сословия в губернаторстве; представители духовенства даже заседали отдельно от светских коллег, в Пуасси, где смешались с собранием духовенства Франции. Пленарное заседание состоялось лишь в день заседания королевского, 27 августа 1561 г., в Сен-Жермене.

Речь Бретаня

Оратор от третьего сословия Бретань, вьерг (мэр) Отёна, заявил, что третье сословие, истощенное налогами, уже может предложить «только добрую и верную волю». Поскольку долги короля — результат расточительства и принесения чрезмерно больших даров, надо только разыскать виновных и обогатившихся. Следует также порвать с религиозной политикой последних королей: «Различие во мнениях у ваших подданных, — сказал Бретань Карлу IX, — проистекает лишь от большого усердия, какое они прилагают для спасения своих душ». Эта столь законная забота служит оправданием свободы совести и даже причиной, по какой эта свобода нужна. Король должен подчинить доктринальный вопрос суждению поместного церковного собора, а тем временем предоставить новаторам право публично собираться. Это лучшее средство помешать организации тайных и ночных собраний. Пусть наказывают смутьянов, а мирных людей пусть уважают.

Бретань подал сигнал этому правительству, обеспокоенному церковными богатствами, и, чтобы избавить их от любых сомнений, изобразил для них духовенство невежественным, продажным, присваивающим ценности, которые государи и частные лица ему доверили для содействия больным и бедным и для обучения народа.

План конфискации церковных имуществ

Третье сословие в своей тетради наказов предложило разные способы погашения государственного долга за счет духовенства. Самым скорым и простым из них была «продажа светских владений церковников, входящих в число их бенефициев, за исключением основного дома, который всякий раз будет оставляться прелатам, капитулу и титулярной коллегии и прочим бенефициариям для жительства». Хотя духовенство ежегодно извлекало из своей недвижимости доход всего в четыре миллиона ливров, третье сословие считало, что благодаря правам высшей юстиции, какие обычно имели владельцы недвижимости, продажа принесет сто двадцать миллионов. Сорок восемь миллионов из этих денег будут оставлены на нужды церкви и, размещенные так, чтобы давать доход «денье 12» (8,33 %), будут приносить духовенству его четыре миллиона в год. Сорок два миллиона будут направлены на погашение долга. Еще останется неиспользованная сумма в тридцать миллионов, «каковую было бы добрым и полезным передать главным и основным городам королевства, дабы обеспечить подданным ренту и умеренный процент». Муниципалитеты, превращенные, если можно так выразиться, в промышленно-торговые кредитные банки, будут, выдавая ссуды и кредиты, способствовать «росту и расширению коммерции, торговли и ассортимента товаров». Они будут приносить королю ежегодный доход в пятьсот тысяч ливров, которые он сможет «использовать для укрепления пограничных городов, содержания и оплаты тяжелой кавалерии», пропорционально сократив налог. Впрочем, духовенству следует позволить выкупить свои имущества по цене, какую предложит самый набавляющий ее и последний участник торгов. Но где оно найдет деньги, чтобы использовать это преимущественное право покупки?

Договор в Пуасси

(21 октября 1561 г.)

Королева-мать и канцлер воспользовались этими враждебными предложениями, чтобы заставить собрание в Пуасси сделать чрезвычайное пожертвование на нужды казны. Духовенство обязалось за шесть лет выплатить миллион шестьсот тысяч ливров на выкуп доменов, эда и габели, уступленных кредиторам короля за пределами Парижа, а по истечении этих шести лет за десять лет выкупить ренты, созданные для ратуши на капитал в семь миллионов шестьсот пятьдесят тысяч ливров. Правительство, просившее гораздо больше, в конечном счете согласилось принять эту помощь, позволявшую ему обеспечивать залогами новые займы на ежегодную субсидию. Это соглашение, заключенное 21 октября 1561 г., известно под названием «договора в Пуасси».