Триумвират

Еще даже до коллоквиума в Пуасси и до эдиктов терпимости, 6 апреля 1561 г., коннетабль Монморанси, герцог де Гиз и маршал де Сент-Андре, обеспокоенные распространением Реформации и попустительством королевы, условились совместно противостоять протестантам и двору, который они считали одураченным либо соучастником преступлений.

Их намерение было достаточно ясным, но «Краткий обзор того, о чем договорились» триумвиры, приписывает им самые фантастические планы: отдать Женеву Савойе, Наварру — королю Испании (Антуан де Бурбон только в августе решительно вернулся к католичеству) и, наконец, организовать крестовый поход на протестантских князей Германии. Чтобы появились необходимые средства, католические прелаты якобы должны были ограничиться жизнью на несколько тысяч экю, а отцы Тридентского собора — разрешить вербовку священников и монахов.

Эти лихие выдумки были порождены враждебным лагерем. Однако вожди католической партии безусловно поддерживали связи с Испанией и с Римом. Монморанси поручил г-ну де Рамбуйе заверить папу в своей величайшей набожности и преданности Богу и Святому апостольскому престолу.

Пий IV в ответе заявил о своей убежденности, что «авторитет и добрая воля» коннетабля возьмут верх над дьявольскими замыслами врагов Бога и королевства (письмо от 23 июня 1561 г.). Тогда же папа призвал Карла IX не жалеть ни железа, ни огня, поражая ересь.

Трудности, стоящие перед Екатериной,

и упадок ее духа

Испания отколола Антуана де Бурбона от протестантов. Неопределенного намека на то, что старинная наваррская тяжба может быть улажена к его удовлетворению, хватило, чтобы он переметнулся. Испанский посол бросил этого неофита против Шатийонов. Последние никогда не казались более могущественными: они все трое заседали в Совете. Екатерина закрывала глаза на действия адмирала, которого обвиняли в тайном поощрении корсаров, нападающих на испанский флот, и в том, что он хочет основать новую протестантскую Францию в Америке, на территориях, которые Филипп II рассматривал как свои. Это значило перенести борьбу обеих религий на другой конец света, создать угрозу привилегированному положению Испании как колониальной державы. В порту Гавра стояла флотилия, готовая к отплытию; Жан Рибо, командовавший ею, взял на борт колонистов и солдат. Шантонне разоблачил перед Советом эти пиратские методы; Екатерина вступилась за адмирала и поручилась за его поведение. Посол пошел в атаку еще раз. В феврале 1562 г. он заявил регентше, что надо выбирать между Филиппом II и тремя Шатийонами, и пригрозил удалиться. Оскорбленная такой манерой речи, она прогнала его, но по сути уже устала от борьбы и отчаялась преодолеть все трудности. 22 февраля 1562 г. она позволила Колиньи, который видел ее затруднения и сомневался в ее твердости, удалиться; покинуть двор не замедлили д’Андело и кардинал. Ее дети перестали молиться на разговорном языке; она запретила фрейлинам присутствовать на протестантских проповедях. Но в то же время она чувствовала, что ее слабость унижает ее саму, и с досады выслала маршала де Сент-Андре в провинцию и вывела из состава Тайного совета самого авторитетного представителя католической партии кардинала де Турнона.

Гиз и герцог Вюртембергский

Гизы пытались привлечь на свою сторону лютеранских князей Германии из числа ближайших к границе, чтобы изолировать французских протестантов и лишить их всякой поддержки извне. Это была та же политика, какая прежде внушила кардиналу Лотарингскому идею пригласить богословов аугсбургского исповедания, чтобы противопоставить их женевским пасторам. Герцог де Гиз в июле 1561 г. написал герцогу Вюртембергскому, ревностному лютеранину, письмо, чтобы предостеречь его от людей, которые «считаются с вашим исповеданием и формой церкви не более, чем с исповеданием папы», и попросить у него по религиозным вопросам совета, «который, знаю, может быть только верным и добродетельным». Герцог Вюртембергский, польщенный авансами и комплиментами, послал ему экземпляры аугсбургского исповедания на латыни и на французском. Гиз опять же заявил, что удовлетворен статьями, касающимися евхаристии, в которых, на его взгляд, было мало общего с женевским вероучением, «каковое, — писал он, — полностью противоположно». Он выдавал себя за человека, желающего просветиться, который «делает все, что можно и должно благонамеренному князю, дабы познать Бога», и, не скрывая приверженности к римской церкви, отнюдь не возражал против того, чтобы выслушать богословов, имеющих иное мнение.

Встреча в Саверне

(15–18 февраля 1562 г.)

Герцог Вюртембергский, одураченный этой комедией, согласился на встречу и даже выразил желание, чтобы на ней присутствовал кардинал Лотарингский. Она состоялась в Саверне на землях епископа Страсбургского с 15 по 18 февраля 1562 г. Кардинал показал себя таким, каким и хотел его видеть лютеранский князь, — далеким от всякой непримиримой предвзятости и даже благосклонным к положениям аугсбургского исповедания. Беседы, какие они вели об оправдании, о мессе, о евхаристии, внушили немецкому князю надежду, что Францию можно вывести на путь умеренной Реформации. Он чуть было не поверил, что коллоквиум в Пуасси провалился по вине кальвинистов. Если бы в конференции участвовали люди ученые, настроенные договариваться, если бы на нее пригласили «нескольких пасторов из Германии», она принесла бы добрые плоды или, по меньшей мере, «церкви были бы приведены в такое состояние, в каком они ныне находятся в Германии, дабы каждый мог жить рядом с другим в добром мире и согласии…»

Гиз в Васси

Через десять дней, 1 марта, герцог де Гиз, направляясь из Жуанвиля в Париж, проезжал через Васси с эскортом из дворян и слуг. Он вез с собой брата, кардинала де Гиза, детей и жену, которая была беременна. Было воскресенье; он остановился, чтобы послушать мессу. Церковь находилась на расстоянии аркебузного выстрела от риги, где отправляли культ реформаты города и окрестностей; хотя Васси был закрытым городом, они устроили в нем храм, вопреки Январскому эдикту. Их община, существовавшая еще меньше года, была многочисленной и пылкой. Несколькими месяцами раньше на Жерома Буржуа, епископа Шалонского, приехавшего наставить их жить как католики, накинулся пастор и заставил его удалиться под понукания и крики: «Ату волка! Ату лису!». Мать Гизов Антуанетта де Бурбон, жившая в замке Жуанвиль, проявляла нетерпение, страдая от столь близкого присутствия ереси в городе, входившего в состав вдовьей доли ее внучки Марии Стюарт, но даже ее собственные подданные ходили на проповедь в Васси. Герцог де Гиз благоразумно решил не задерживаться в этом городе, «желая, — писал он, — избежать ситуаций, когда какие-то слова моих людей дали бы людям из оного города повод для раздражения и когда те и другие вступили бы в религиозный спор». Он рассчитывал остаться там лишь на время, необходимое, чтобы выслушать мессу.

Побоище

Только он вошел в церковь, как его предупредили, что реформаты в количестве около пятисот человек собираются на проповедь. В огромном большинстве эти «возмутительно себя ведущие, надменные и очень наглые люди» были его подданными. Возможно, он усмотрел в этом вызов. Он вышел, чтобы дать им понять, что они ведут себя дерзко. Его опередили молодой Ла Бросс и несколько дворян, первыми проникнувшие в ригу. Им сказали: «Господа, пожалуйста, сядьте». Они якобы ответили: «Черт возьми! Всех надо убить». Их выставили.

Верующие, встревожившись, забаррикадировали дверь риги. Некоторые заняли место над входом, на возвышении, где у них был запас камней, которые они стали кидать в герцога и его спутников, когда те приблизились. Несколько дворян было ранено, и сам Гиз получил ушиб. На помощь пришла его охрана, ответив на камни аркебузными выстрелами. Дверь выбили, и осаждающие ринулись на толпу. Протестантов, пытавшихся бежать через крышу, подстреливали из аркебуз как голубей; те, кто сумел добраться до двери, должны были пройти меж двух рядов солдат и лакеев, ожесточенно их избивавших. Когда герцог де Гиз остановил бойню, двадцать три человека уже погибло и больше сотни было ранено.

Затруднительное положение

герцога де Гиза

Гиз не ощутил ни сожаления, ни угрызений совести, ни сомнений. «Мои соседи и подданные, — писал он одному из помощников, — захотели покуражиться надо мной, ранив десяток моих дворян, за что и поплатились; вот каковы их прекрасные Евангелия». Он удалился, забрав с собой пленных, которых намеревался передать магистратам в качестве смутьянов и мятежников. Но если его совесть была спокойна, он страшился последствий, какие мог повлечь этот кровавый день. Он не хотел выглядеть зачинщиком ссор. Поэтому он проявил осторожность. Он не заехал в Витри, где, услышав о побоище, пятьсот-шестьсот протестантов взялись за оружие; он разбил лагерь за пределами Шалона, чтобы не вступать в этот город, где реформаты, хоть и находились в меньшинстве, были хозяевами. Но больше всего его пугало мнение протестантской Германии. Он догадывался, что массовое убийство в Васси сведет на нет результаты встречи в Саверне и что, поддавшись порыву гнева, он потерял все выгоды, достигнутые его дипломатией. Немецкие князья никогда не простят ему этого насилия, так быстро последовавшего за уверениями в кротости, миролюбии и гуманности. Он это хорошо знал, и его письмо герцогу Вюртембергскому, сообщающее о «несчастном случае», выдает досаду, какую он испытывал.

Гиз в Париже

Но это впечатление быстро изгладили аплодисменты его партии. Католики славили побоище как победу. Коннетабль вышел навстречу победителю, дойдя до Нантёя. 16 марта 1562 г. Гиз совершил триумфальное вступление в Париж в сопровождении триумвиров и с вооруженным эскортом, численность которого английский посол Трокмортон оценил в три тысячи человек. Купеческий прево, ждавший его во дворце Гизов, поздравил его от имени города и предложил двадцать тысяч человек и два миллиона золотых на умиротворение государства. Тот скромно ответил, что это дело короля Наваррского и королевы-матери и что он в качестве королевского подданного считает за честь им повиноваться.

Конде вооружается

Протестанты стали вооружаться, чтобы добиться справедливости или отомстить за эти убийства. Конде, которого отступничество короля Наварры сделало главой партии, вербовал солдат. Каждый день в Париж прибывали дворяне, поступавшие под его командование. Можно было опасаться, что сражение начнется прямо на городских улицах.

Призыв Екатерины к Конде

Екатерина Медичи не утратила надежды выйти из этого кризиса при помощи компромисса. Она назначила губернатором Парижа кардинала де Бурбона, который в качестве Бурбона и католика мог быть приемлем для обеих партий. Этот посредник, которому содействовали председатели парламента, 17 марта решил, что Гиз и Конде должны покинуть Париж. Но купеческий прево уговорил вождя католиков не бросать город. Гиз и Конде остались.

Королева-мать тогда была в Фонтенбло. Опасения, какие ей внушали триумвиры, а может быть, и какие-то искренние симпатии влекли ее к протестантам и принцу Конде. С 16 по 26 марта она написала принцу четыре письма, препоручая ему мать, детей и королевство. «…Я никогда не забуду того, что вы делаете для меня, и если я умру, прежде чем получу возможность выразить признательность, как мне бы этого хотелось, я велю сделать это своим детям». Конде упустил эту возможность придать легальность своей стороне. Вынужденный уехать из Парижа, где он не мог противостоять фанатичной черни, он должен был бы поспешить в Фонтенбло и забрать регентшу и короля с собой. Может быть, он надеялся, что Екатерина приедет сама, чтобы отдаться под его покровительство, и хотел избежать даже видимости принуждения; может быть, он не понимал, что обладание королем стоит «половины Франции».

Триумвиры в Фонтенбло

В то время как он остановился в Мо, триумвиры 27 марта направились с тысячей всадников в Фонтенбло и призвали королеву-мать вернуться в Париж. Екатерина умоляла короля Наваррского оставить ей свободу; он колебался, но тут появился герцог де Гиз. Антуан вновь обрел твердость: он пригрозил избить палками «тех, кто не хочет спуститься с ложа короля из страха перед королевой». Двор, взятый в плен, под охраной двинулся обратно в Париж; Екатерина плакала от бешенства, но Гиз говорил: «Благо, сделано ли оно добром или силой, все равно остается благом».

Крутой поворот Екатерины

Королева не замедлила пожалеть о сделанном. В том, что она стала пленницей католиков, были виноваты протестанты, и она перешла на сторону победителей. Этому очень мешали письма, написанные ею принцу Конде; она решила доказать Филиппу II, его послам, кардиналу де Шатийону, самому Конде, что они не имели того смысла, какой можно было в них усмотреть. Исходя из этой корреспонденции, Конде утверждал, что королева и король как пленники не свободны в действиях. Екатерина на полном серьезе обращала этот аргумент против вчерашних союзников, «которые, как я считаю вероятным, удерживают моего кузена принца Конде против его воли… чтобы придать авторитетности тому, что делают». Она и ее сын совершенно свободны, утверждала она, а если и есть какие-то пленники, то это «оные принцы и сеньоры (триумвиры), каковых король, мой сын, и я держим в сердце и которые до такой степени посвящают жизнь благу сей короны, что я вижу их готовыми пожертвовать жизнью ради сохранения оной короны.» (11 апреля). После подобных заявлений триумвиры не могли больше невозбранно изолировать Екатерину. Как в их интересах, так и в интересах их дела было важно привлечь мать короля на их сторону, а для этого они были вынуждены вернуть ей власть. Она добилась этого благодаря своему крутому повороту. Она возглавила католическую партию.