Тактика борьбы с Лотарингцами

Репрессии оказалось настолько зверскими, что вызвали некоторую неловкость даже в победившей партии. Сложилось мнение, что Гизы просто мстили за личную обиду: все заговорщики, даже под пыткой, упорно настаивали, что недовольны только ими и что особа короля им дорога и священна. Коннетабль, которому поручили составить отчет об Амбуазской смуте для Парижского парламента, в рассказ о событиях искусно вплел коварнопростодушные рассуждения, сводившие посягательство на королевское величество к заговору, устроенному простолюдинами против его главных служителей и министров. В этом состояла тактика оппозиции — говорить или внушать, что единственной причиной возмущения была политика Лотарингцев.

Екатерина Медичи обнаруживает

собственную волю

Королева-мать была вполне склонна этому верить. Она решительно находила, что фавориты очень мало с ней считаются. И потом, их пристрастное и жестокое управление претило ее натуре, которую долгие годы попустительства сделали гибкой и готовой к компромиссам. Поскольку возникла потребность в разрядке, Екатерина увидела в ней повод обнаружить свою волю. 1 апреля 1560 г. она продвинула в канцлеры Мишеля де Лопиталя, с самыми чистыми намерениями грезившего о всеобщем примирении[4]. Гизы допустили эту попытку перехода к умеренной политике, не складывая оружия и не прекращая следить за врагами. Екатерина стремилась собрать побольше сведений. Она отправила Колиньи провести опрос в Нормандии; она заигрывала с членами семьи Монморанси; она послала за Ренье де ла Планшем, приближенным старшего сына коннетабля, и расспросила его о причинах смут. Она поддерживала негласные связи даже с реформатами. Она очень хотела побеседовать с каким-нибудь пастором, лучше всего с Ла Рош-Шандьё, дворянином по рождению. Турская церковь не хотела рисковать жизнью своего пастора Шарля Дальбиака, прозванного Дюплесси, но составила политико-религиозную справку, которую некий Ле Камю, сын скорняка королевы-матери, взялся передать последней. За чтением этого текста ее застала Мария Стюарт; Екатерина не была храброй, она отдала записку и назвала имя того, кто ее принес. Герцог де Гиз вызвал его и допросил об Амбуазском заговоре. Ле Камю смело заявил, что этот заговор произошел по вине министров. «Тогда герцог де Гиз, безмерно разгневавшись, сказал оному Камю, что тот солгал и подлый негодяй… и, подняв руки как одержимый, создал впечатление, что хочет его оскорбить». Перед такими приступами ярости Екатерина пасовала. И, чтобы верней выказать покорность, она предала Ренье де ла Планша, как раньше выдала Ле Камю.

Канцлер Лопиталь

Новый канцлер Мишель де Лопиталь еще не дал возможности себя узнать. Бывший советник Парижского парламента (1537–1553), больше занимавшийся развитием своего ума, чем судебной практикой, он был замечен сестрой Генриха II Маргаритой Французской, ученой и доброй принцессой, которая назначила его председателем своего Совета и канцлером своего герцогства Берри. Он также очень понравился кардиналу Лотарингскому и по рекомендации последнего был в 1553 г. сделан докладчиком прошений. С этой должности, приблизившей его ко двору, началась его карьера. Став первым председателем Счетной палаты, удостоенный в этом качестве похвал за строгий контроль над управлением финансами, по восшествии на трон Франциска II он был введен в Тайный совет по протекции канцлера Оливье и Гизов. Из признательности он воспел в латинских стихах славу герцога, а также красноречие и доброе сердце кардинала. Недовольные считали его человеком Гизов. Но, «едва он был введен в должность», он пообещал «идти как политический деятель прямым путем и не покровительствовать ни одним и ни другим, а служить королю и своему отечеству»[5]. Однако он воздерживался от того, чтобы возражать Лотарингцам и открыто им противиться. Этот честный человек был ловким человеком. Он вел себя настолько осторожно, что ввел министров в заблуждение относительно своих намерений. Иллюзия его состояла в том, что он верил (и кто бы не хотел, чтобы он был прав?), будто в этом разгуле террора есть место режиму терпимости, мудрости и здравого смысла. Содержание Роморантенского эдикта (май 1560 г.), который не был его творением, но был проникнут его духом, можно свести к нескольким словам: суд за преступление ереси он возложил на епископов, наказание за собрания и тайные сборища — на гражданских и уголовных судей. Это была первая попытка, столь смелая, сколь она могла быть таковой на следующий день после Амбуазского заговора: разделить духовное и светское, религию и поддержание порядка в королевстве. Преследования ослабли; протестанты, задержанные за религиозную принадлежность, были освобождены.

Поражения Гизов в Шотландии

Более сговорчивыми Гизов сделали шотландские события. Их сестра Мария Лотарингская, которая, слушаясь их советов, порвала с лордами-протестантами и перешла к политике принуждения, справилась с восстанием только при помощи французских войск. В июле 1559 г. побежденные позвали на помощь англичан. Елизавета не простила Марии Стюарт притязаний на корону Англии; ей было выгодно поощрять смуты и поддерживать повстанцев в Шотландии. В январе-апреле 1560 г. английский флот и английская армия блокировали в Лите отряды, какие ранее прислал герцог де Гиз, и обеспечили победу протестантской партии. 11 июня Мария Лотарингская умерла. Победа Елизаветы придала смелости французской оппозиции. Ромо-рантенский эдикт не успокоил страсти; реформаты поносили в своих памфлетах Гизов, произносили проповеди и собирались в вооруженные отряды, несмотря на ордонансы. По Провансу, Дофине, Гиени рыскали банды. Последовав советам Колиньи, королева-мать организовала собрание видных особ в Фонтенбло, чтобы обсудить насущные нужды. Это было не столько собрание нотаблей, сколько нечто вроде расширенного Совета, куда король помимо своих обычных советников пригласил принцев, высших коронных сановников и рыцарей Ордена (святого Михаила).

Собрание в Фонтенбло.

Прошение адмирала

Оно открылось 21 августа 1560 г. Король и королева-мать призвали присутствующих высказывать свои мнения с полной откровенностью. Поднялся адмирал и, поклонившись королю, представил ему прошение «бедных христиан» Нормандии, которые в почтительных выражениях просили прекращения гонений и права возвести храм. Екатерине он передал другое прошение, написанное благочестивым стилем и языком реформатов, с очень дерзкими требованиями, словно написанное союзнице, авторы которого умоляли эту новую Есфирь проявить жалость к народу Божию и «изгнать все заблуждения и злоупотребления», мешающие воцариться Иисусу Христу. Выступление адмирала выдвинуло на первый план религиозный вопрос, но по сути собрание в Фонтенбло и не было посвящено ничему другому. Военное или финансовое управление Гизов, казалось, никого не заботит — рассматривалась только их религиозная политика.

Речь Монлюка, епископа Баланса

Особое значение имело мнение членов Тайного совета, принадлежащих к духовному сословию. Епископ Орлеанский Морвилье, епископ Баланса Монлюк и Марийяк, архиепископ Вьеннский, единодушно возложили вину за распространение ереси на разложение католиков. Монлюк, человек светский и гуманный, падкий на новшества, как прежде был падок на мирские соблазны, противопоставил «ленивым» епископам, пылко желающим лишь сохранять доходы и скандально их расточать, «скупым, невежественным» кюре, которые все симоньяки либо набраны из епископских дворецких, более того, из «их камердинеров, поваров, цирюльников и лакеев», всему этому развращенному низшему и высшему духовенству триста-четыреста пасторов новой секты, «усердных и начитанных, очень скромных, серьезных и святых с виду, проповедующих ненависть ко всем порокам и особенно к скупости, ничуть не страшащихся потерять жизнь ради утверждения своей веры». Этих проповедников, нашедших народ без пастыря, легко признали, и их охотно слушают и слушаются. «Настолько, что не приходится удивляться, если великое множество людей восприняло эту новую доктрину». Конечно, среди них [протестантов] есть те, кто в этой перемене увидел только возможность избавиться от религиозных обрядов, обходиться без постов, есть скоромное в запретные дни и кто всегда готов с оружием в руках защищать этот неумеренный образ жизни. Но есть среди них и другие, верящие, что нашли для себя путь к спасению, и без колебаний приносящие в жертву этому верованию свои жизни и имущество. «И должен признать, что всякий раз, когда мне вспоминаются эти люди, умирающие с такой стойкостью, у меня волосы встают дыбом». Эти мученики, эти безропотные, эти смиренные заслуживают иного отношения, чем скрытые распутники, прикрывающие нечестие показным рвением в защите Реформации. Самый тяжелый приговор, какой можно вынести мирным протестантам, — изгнание. Пусть король созовет из всех провинций «множество порядочных людей», чтобы посоветоваться с ними о бедах королевства; пусть он поспособствует созыву вселенского собора, а если встретит слишком много трудностей, — поместного собора, чтобы реформировать церковь. Может быть, небесполезно было бы пригласить глав секты и поискать вместе с ними пути к примирению. В речи Монлюка содержалась вся политика Екатерины Медичи. Это была программа партии, желающей сохранить общественный порядок и дать свободу совести[6].

Речь Марийяка, архиепископа Вьеннского

Архиепископ Вьеннский Марийяк в речи, превосходной по ясности, тоже указал как на средство от разложения церкви на созыв поместного собора, потому что папы до крайности неохотно созывают вселенские соборы; а как на средство от бед королевства — на созыв Генеральных штатов. В его словах как будто ничто не было направлено против Гизов, и тем не менее они чувствовали себя задетыми. Когда архиепископ привел среди прочих причин созыва Штатов аргумент, что нация получит возможность изложить свои чаяния, а государь — объяснить свое поведение и намерения, он нашел естественный повод поговорить о преимуществах, какие в этом найдут сами фавориты: «Если на первых министров короля клевещут, утверждая, что они виновники и причина всего зла, какое было и какое может произойти, что они оборачивают всё себе на пользу и извлекают частную выгоду из общего несчастья, то есть ли иное средство очистить себя от всех подозрений, чем рассказать на подобном собрании, в каком состоянии находится королевство, как им управляют». Под видом осуждения он привел мнение всех недовольных, которые возлагают всю вину на правителей и «под любым мало-мальски правдоподобным предлогом… присовокупляют к этому несметное множество измышлений, распространяя их посредством плакатов, известных пасквилей, анонимных писем и прочими окольными путями». Наконец, более чем непочтительным было обойти молчанием министров, когда архиепископ описывал короля, коего «сопровождают» ради его защиты и обороны «королева, его мать, столь великое множество принцев крови, церковное и дворянское сословия, которые все не пожалеют ничего, что у них есть, до последней капли крови ради сохранения власти короля.»[7] Это значило достаточно ясно показать Гизам, что в их службе нет необходимости.

Речь Колиньи

После епископов взял слово Колиньи, решительно выбравший роль представителя протестантизма; он изложил жалобы своей партии и подверг открытой критике религиозную политику и управление Гизов. Они окружили короля новой охраной, как будто его недостаточно защищает любовь подданных. Они преследуют бедных христиан, не просящих ни о чем ином, кроме как о свободе следовать Евангелию. Адмирал молил короля удовлетворить прошение, которое представил он и которое, если надо, могло бы подписать пятьдесят тысяч человек.

Реплики герцога де Гиза…

Уязвленный герцог де Гиз возразил: «А насчет того, что сказали, мол, тех, кто представил вышеупомянутое прошение, найдется числом пятьдесят тысяч, или более, их секты, так король против них выставил бы миллион своей… Подданные взялись за оружие против короля; и не надо говорить, что не против оного государя, а против некоторых из его министров». Никакие соборы в мире не изменят его мнения, особенно той веры, какую он питает в таинство алтаря[8].

…и кардинала Лотарингского

Кардинал Лотарингский, лучше владевший собой, поставил под сомнение мирные намерения авторов петиции и иронически спросил, не следует ли королю присоединиться к мнению таких молодцов. Он не считал, что им надо разрешать строить храмы, — хватит с них и свободы молитв и проповеди, но без оружия. Прежде чем думать о созыве собора, не стоило бы поручить епископам и кюре опрос о необходимости реформировать церковь? Он более отчетливо, чем брат, выступил за созыв Генеральных штатов. Все рыцари Ордена высказались в том же духе, что и кардинал, тем самым присоединившись к большинству.

Созыв Генеральных штатов

Франциск II грамотами от последнего числа августа 1560 г. повелел, чтобы Генеральные штаты собрались в Мо 10 декабря. Каждый сенешаль и бальи должен был созвать в своем бальяже и се-нешальстве «особое собрание трех сословий подведомственной ему территории, чтобы совместно составить ремонстрации, жалобы и сетования, каковые будут предложены ему (королю) и доведены до его слуха, а также чтобы избрать нескольких лиц из своего числа и самое меньшее по одному от каждого сословия, на каковых будет возложена задача внести предложения, которые, по их представлению, будут способствовать общему благу, облегчению и отдохновению каждого».