Эволюция протестантизма

Пока что реформаты терпеливо сносили тюрьмы и костры[2]; они принимали наказания, какие им назначало католическое государство, и шли на смерть, не вступая в спор с властью, угнетавшей их. Это была по-настоящему евангельская стадия французской Реформации. Но при преемнике Генриха II позиция раскольников изменилась: они взялись за оружие и начали отвечать ударом на удар. К первым апостолам присоединились менее безропотные единомышленники — солдаты, дворяне, вельможи, которые, отказавшись от католической религии, не отринули классовой и родовой гордыни, воинственности профессиональных военных. Они сменили веру, не сменив душу, не стряхнув с себя ветхого человека, и «христианское и евангельское терпение было для них неприемлемым».

Реформацию, чистоту которой нарушали уже страсти этих полуобращенных, компрометировали и альянсы, какие навязывала ей ситуация. Управление Гизов, память об их иностранном происхождении, их финансовые меры, немилость, в какую они ввергли принцев крови и высших коронных сановников, толкали на сторону протестантов огромное множество новых сторонников. Тем самым приверженцами Реформации оказывались люди, все убеждения которых сводились к обиде на оскорбления или к жажде перемен. Желая того или нет, Реформация становилась прибежищем всех недовольных. Она переставала быть исключительно церковью, она становилась партией, обреченной на все сделки, какие диктовал политический интерес. Существовали государственные гугеноты, как существовали гугеноты религиозные. Столько протестантов во Франции не видели никогда. Дворянство Юго-Запада, неимущее и буйное, массами записывалось в эту политическую и религиозную оппозицию. «Не было сына доброй матери, — пишет Монлюк, — известного капитана, который не пожелал бы этого испробовать». Но эти верующие на день, которых сильней задевала тирания Лотарингцев, чем «злоупотребления папы», увлекут истинных реформатов на путь насилия и мятежа.

Казуистика восстания

Последние некоторое время колебались. Это стоило им разрыва с принципами прошлого, с заповедями смирения. С другой стороны, их ожесточало преследование и соблазняли шансы, какие им сулили честолюбие принцев крови, недовольство дворянства и бедность провинций. Мнения богословов, к которым они обращались за советами, разделились. Кальвинистская церковь Страсбурга ратовала за применение силы, и один парижанин-изгнанник, юрист Отман, которому не давала покоя память о библейских побоищах, тешил себя надеждой, что всех Гизов предадут смерти и что в живых не останется ни одного потомка мужского пола этого проклятого рода; но Кальвин отвергал обращение к насилию: «Если прольется одна-единственная капля крови, кровью переполнятся реки. Лучше всем нам сто раз погибнуть, чем стать причиной того, что имена христианства и Евангелия будут так опозорены». В крайнем случае он допускал, что восстание будет легитимным, если все принцы крови и парламенты, в отсутствие Генеральных штатов, единодушно возвысят голос против правления дядьев королевы. Эта уступка открыла двери казуистам восстания, которых устраивало одобрение со стороны двух принцев крови, а позже — даже одного. Но адмирал Колиньи, который, еще открыто не заявив об этом, всем сердцем поддерживал Реформацию, вероятно, думал так же, как Кальвин. На собрании в Вандоме он не появился: сдержанность, какую он хранил во время этих первых волнений, объясняется не столько соображениями осторожности, сколько совестливостью и щепетильностью в отношении законов.

Тайное следствие по делу о тирании Гизов

Антуан де Бурбон и принц Конде ограничивались тем, что исподтишка поощряли всех врагов Гизов. Предстояло вести борьбу за права Бурбонов, без того чтобы они сами выдвинули формальную, открытую и внятную претензию; такая двусмысленная позиция не оставляла противникам правительства иной роли, кроме роли заговорщиков. Оппозиция сложилась из таких разнородных элементов, что с самого начала имела вид, странный до крайности. Прежде чем бросить ее на соперников, Людовик де Бурбон организовал тайное следствие по их делу. Он дал «нескольким особам, известным честностью, поручение тайно и все-таки хорошо и точно расследовать» обвинения, выдвинутые против Гизов. «Сведения, собранные на основе свидетельств видных лиц, позволили обвинить оных [Гизов] в ряде преступлений, оскорбляющих величество, совокупно с бесчисленными случаями грабежа, воровства и взяточничества, затронувших не только деньги короля, но и деньги частных лиц, его подданных». «После того как эти сведения были изложены и рассмотрены в Совете принца, ввиду того что король по молодости не может осознать ущерб, нанесенный ему и всей Франции, и того менее принять в связи с ним меры, будучи окружен врагами (Гизами), остался только вопрос, как схватить Франциска, герцога де Гиза, и Карла, кардинала Лотарингского, его брата, чтобы впоследствии отдать их на суд Штатов»[3]. Перигорский дворянин Ла Реноди, в свое время осужденный Дижонским парламентом за подлог, бежавший в Женеву и обратившийся в протестантизм, с его озлобленностью изгнанника, рвением неофита и энергией, был сочтен подходящим человеком, чтобы исполнить приговор и, как говорили, «привязать колокольчик».

Собрание в Нанте

Ла Реноди объехал провинции и назначил людям доброй воли, ненавидящим правительство Гизов, встречу в Нанте. В феврале 1560 г. туда из всех частей королевства съехались дворяне, солдаты, простолюдины. Свадебные торжества, привлекшие в город многочисленную знать, позволили заговорщикам видеться, не вызывая подозрений. Последние претендовали на то, чтобы представлять все три сословия и быть не просто сборищем людей, объединенных общей ненавистью, а Генеральными штатами в миниатюре. Выступив перед этими мнимыми представителями народа, Ла Реноди обрушился на фаворитов, которые тиранят умы, узурпируют всю власть, даром что иностранцы, и мечтают погубить короля, королевскую семью, принцев крови и дворянство. Их надо захватить и лишить возможности наносить вред. Собрание одобрило слова Ла Реноди и утвердило полномочия, полученные им от принца Конде. Ему выделили пятьсот дворян, чтобы помочь осуществить захват, «в каковом ему не будет дозволено выходить за пределы». Все поклялись ничего не предпринимать против короля и законного устройства королевства. И, вероятно, они были искренними.

Заговор

Конде по-прежнему оставался в тени. Ла Реноди набирал солдат отовсюду; он требовал от них присягать «немому капитану». Это была форма приема на военную службу, обычная у ландскнехтов Германии, которые нанимались к неизвестному командиру. Во всех провинциях королевства его помощники Кастельно, Мазер, Майе-Брезе, Коквиль без лишней огласки вербовали бойцов. Все эти вооруженные силы должны были поодиночке пробираться к Луаре. Осуществление плана было назначено на 6 марта 1560 г. Короля и его министров надеялись застать врасплох в открытом городе Блуа.

Король в Амбуазе

В начале февраля 1560 г. двор без опаски покинул Блуа и медленно направился в Амбуаз. Он повернул на север к Маршенуару, где юного короля, большего любителя охоты, чем было бы нужно для его здоровья, привлекал лес. Во время этого перехода Гизы и получили из Германии первое сообщение о заговоре. Оно их не насторожило. Через несколько дней это известие было подтверждено. Парижский адвокат-гугенот Дез Авенель, который поселил у себя Ла Реноди и с которым тот был откровенен, выдал заговорщиков и их планы. Гизы остались недоверчивыми: «Оценив незначительность сил тех, кого им назвали, они не могли воспринять это всерьез». Но доносчик настаивал, утверждая, что через десять-двенадцать дней всё «свершится либо провалится». Один дворянин герцога Неверского, у которого в заговоре был замешан брат, привел более конкретные подробности. Тогда кардинал испугался и предложил запереться в Амбуазе. Герцог, более невозмутимый, хотел продолжить путь до Монтуара и разведать местность. В окрестностях все было спокойно. Но из предосторожности король сократил маршрут и 22 февраля остановился в Амбуазе, замок которого был достаточно крепким, чтобы выдержать осаду.

Колиньи

Новое предупреждение было передано через кардинала Гранвеля, одного из главных министров Филиппа II в правительстве Нидерландов. Все эти сообщения давали понять, что движение, о котором идет речь, направлено против Гизов. Канцлер Оливье, хоть и был их креатурой, воспользовался случаем, чтобы осудить их религиозную политику. В свою очередь Колиньи, за которым послала Екатерина Медичи, чтобы он послужил советником или заложником, заявил, что за смятение в умах несут ответственность министры, и предложил приостановить гонения на протестантов, пока решение не примет церковный собор. 2 марта Совет решил простить тех из них, кто согласится в дальнейшем жить добрыми католиками, но по-прежнему применять законы по всей строгости к проповедникам, зачинщикам смут и заговорщикам. Это значило амнистию без свободы совести.

Ла Реноди

Ла Реноди и его сообщники не имели никакого основания складывать оружие. Переезд двора в Амбуаз вынуждал их только модифицировать план. Его осуществление перенесли на 16 марта, и на собрании в замке Ла-Карретьер, в шести льё от Нанта, приняли последние решения. Молодой Малиньи (Эдм де Ферьер) с полусотней человек должны были проникнуть в город и спрятаться там; тридцать заговорщиков собирались поселиться в самом замке благодаря тому, что у них там были свои люди. В назначенный день Ла Реноди, Кастельно, Мазер и пятьсот дворян, собравшись в укрепленном доме Нуазе, ворвутся в Амбуаз и займут подступы к замку. Тогда по сигналу, который с верха королевской резиденции подаст дружественная рука, бойцы, скопившиеся в лесах, поспешат на помощь осаждающим. Все вместе вышибут ворота замка, если те не распахнутся сами, и почтительно, но с позиции силы попросят короля выдать им министров и выслушать их смиренные укоризны.

Меры, принятые Гизами

Но ход событий разрушил эти планы.

Еще один предатель, Линьер, выдал Гизам последние секретные решения. После этого герцог принял свои меры. Он сменил всю стражу и составил ее из верных людей; он замуровал ворота, через которые повстанцы собирались войти в город. Верные сеньоры и капитаны были направлены в Орлеан, Блуа, Бурж, Тур, Анжер и поставлены охранять все подступы к Амбуазу. Узнав места встреч, он послал по указанным направлениям кавалерийские отряды, чтобы захватить разрозненные группы в укрытии.

Движение отрядов

Гиз, столь предусмотрительный, мог оказаться жертвой непредвиденных обстоятельств. Многие заговорщики уже проникли в окрестности Амбуаза; другие, двигаясь порознь и переодетыми по малоизвестным путям, не были замечены. Двор был встревожен и роптал; он сердился на министров за беспокойство, в каком жил с 6 марта, и за изоляцию, на какую его обрекала неопределенность. Прояснили опасность вести из Тура. Граф де Сансерр, посланный в этот город для выполнения задания, вечером 14 марта столкнулся с группой вооруженных людей во главе с капитаном Кастельно, которые вынудили его крайне спешно отступить, но воспользовались своим успехом лишь затем, чтобы скрыться и той же ночью исчезнуть.

Получив предупреждение, герцог провел многочисленные облавы в окрестностях Амбуаза. 15 марта во время одной из разведывательных вылазок герцог Немурский заметил близ Нуазе капитанов Мазера и Роне, которые поспешили укрыться в этом укрепленном доме. Он послал за подмогой и вернулся, чтобы окружить это убежище. Капитаны, ждавшие там Ла Реноди, были не в состоянии обороняться; они сдались под обещание сохранить им жизнь и свободу. Но едва они оказались в Амбуазе, их посадили в заключение.

Ла Реноди не успел подойти на помощь. Захват Нуазе, откуда должна была 16 марта начаться главная атака, окончательно расстроил его план. При виде пленников их сообщники, поселившиеся в Амбуазе, бросились в бегство. Конде, приехавший в самый день этой катастрофы, уже помышлял лишь о том, чтобы создать благоприятное впечатление, притворившись защитником замка.

Отряды заговорщиков перед замком

Тем не менее отряды заговорщиков, выполняя приказ, в назначенный день появились под стенами, за которыми у них больше не было ни одного друга. 16 марта пешая группа вышла через леса прямо к замку. Она состояла из ремесленников. Это были безобидные и простые люди, которых увлекла мысль увидеть короля и, явившись большим сообществом, наставить его, что церковь и государство надо реформировать. Говорят, Франциск II показался им в окне, призвал их удалиться и вел дать им немного денег. Они не ушли далеко и соединились с другими отрядами, с доверчивостью фанатиков ожидавшими события, благодаря которому их дело восторжествует. Если бы Ла Рош-Шандьё двигался побыстрей, это чудо могло бы и случиться. Этот капитан, вышедший из Блуа, чтобы 17 марта рано утром напасть на предместье Бонсом, задержался в пути и подошел, когда уже взошло солнце.

Звяканье доспехов выдало его отряд часовым. В замке подняли тревогу. Осаждающие, встреченные пушечными залпами, безуспешно попытались выбить ворота и ушли.

Преследование

Тогда Гизы перешли в наступление. Беглецов, отставших, задержавшихся ловила кавалерия. Каждый отряд приводил по десять, пятнадцать или тридцать пленных. Среди них оказывались люди, которых накануне отпустили. Они позволяли себя хватать, как дети. Ведь они не боялись; они питали самую горделивую уверенность в конечном успехе; они охотно перечисляли силы, какими располагали, указывали количество солдат и капитанов. Они не сомневались ни в справедливости своего дела, ни в законности такой подачи прошения с оружием в руках. Все дружно говорили, что недовольны только министрами, и заявляли о верности королю. Гизов указание на них как на врагов народа крайне возмущало. Герцог добился, чтобы 17 марта 1560 г. ему вручили высшую военную власть, дав звание генерал-лейтенанта. В тот же день он согласился поставить печати на грамотах о помиловании заговорщиков, которые пообещают мирно разойтись по домам. Но признания пленных, их количество, ярость и страх снова ожесточили его. Грамоты от 22 марта исключили из амнистии всех главарей и потребовали от прево королевского дворца и всех остальных судей судить их.

Расправы

19 марта в лесу, окружающем Шато-Рено, убили Ла Реноди. Из заговорщиков, которых брали в плен солдаты, одним перерезали горло на месте, других, связав им ноги и руки, бросали с моста в Луару. Герцог написал смотрителям вод и лесов, чтобы присылали всех, кто прячется в лесах. В этой охоте на людей приняло участие сельское население. Утопления, расправы без суда и следствия, убийства упрощали задачу палача. Судьям велели вершить скорый суд, и их решения исполнялись немедленно. Секретарь суда не тратил времени на то, чтобы зачитывать осужденным их приговор. Вскоре перестало хватать виселиц; грозди людей повисли на зубцах и воротах замка. Юный король, юная королева, дамы после обеда приходили развлечься этим зловещим зрелищем.

«Прошение Штатов»

В то время как лилась кровь, протестанты в «Прошении Штатов» обнародовали оправдание своего поведения. Они запрещали себе применять силу, чтобы приблизить торжество Евангелия, но не могли проявить той же щепетильности, когда речь шла о «таком гражданском и политическом деле, как притеснение» Гизами короля, попрание «государства, законов и обычаев Франции». Это тонкое различение позволяло им как представителям политической оппозиции и защитникам традиций пойти на действие, какое они исключали для себя как христиане.

История и легенда

Вокруг жертв Гизов сложилась целая легенда, должно быть, не очень далекая от истины. Вот Вильмонжи, прежде чем подставить шею палачу, окунает руки в кровь собратьев и поднимает окровавленные руки к небу: «Господи, вот кровь твоих детей. Ты отомстишь за нее». Вот Кастельно торжествующе провозглашает в лицо кардиналу Лотарингскому кальвинистскую доктрину о причащении и стыдит герцога за угрозы «отрезать головы» как за недостойные принца. Вот два простых верующих: золотых дел мастер Ле Пикар и Пьер де Кампаньяк, «литератор», напоминают канцлеру Оливье о его прежних симпатиях к реформе церкви и дают ему понять, что он вошел в противоречие с собственным прошлым. Вот плачевная кончина канцлера, умирающего в исступлении и отчаянии: «О! О! Кардинал, ты нас обрек на общее проклятие». Замешательство судей, угрызения совести у их главы, победоносные жесты и реплики обвиняемых и их стойкость ассоциируются с судами над первыми христианами, и побежденные обретают ореол мучеников.

Причастность принца Конде

Вслед за капитанами и «простаками» Гизы хотели бы схватить и вдохновителя всех этих движений. Они не могли поверить, что люди из низов подняли оружие против королевской власти, чтобы отомстить за собственные обиды. Признания пленных, сделанные под пыткой, компрометировали принца Конде; по настоянию Гизов был отдан приказ, запрещающий ему покидать двор без дозволения короля. Других доказательств его причастности к заговору, кроме признаний малозначительных соучастников, не было. Этого было недостаточно, чтобы уличить принца крови, но по его адресу не жалели намеков и с ним обращались как с подозрительным; Ла Трусс, прево королевского дворца, обыскал его сундуки. Конде открыто посетовал на недоверие, проявляемое в его отношении. Он попросил о возможности очиститься от подозрений, тяготеющих над ним. По его просьбе король созвал вельмож, рыцарей Ордена, членов Тайного совета, чтобы выслушать его оправдание. Принц дерзко предложил вызвать на поединок любого, кто захочет его обвинить, великодушно добавив, что в этих обстоятельствах готов забыть о своем статусе принца крови. Может быть, это проявление отваги впечатлило герцога де Гиза? Он решительно предложил принцу стать его секундантом, если найдутся люди, достаточно смелые, чтобы поднять перчатку. Через несколько дней Конде покинул двор.