Враждебность общества к протестантам

Что бы протестанты ни могли сказать в свое оправдание, но то, что они предприняли в Мо, было очень большой ошибкой. Умеренные, как Кастельно-Мовисьер, отмечали, «что, насколько была дозволена и соответствовала божескому и человеческому праву справедливая оборона от силы и насилия и насколько можно оправдать гугенотов за то, что они обеспечивают за собой некоторые города для защиты от католиков, настолько же никакой закон не позволяет объявлять войну своему королю, желать захватить его особу при помощи наступающего войска, ведь это иное дело, чем просто обороняться при крайней необходимости, лишь чтобы спасти тех, чьи намерения — совершенно добрые и искренние». Общественное мнение обратилось против агрессоров.

Опала Лопиталя

Это обращение к оружию в 1567 г. погубило партию «политиков». Монморанси, глава осторожных советников, был мертв. Мишель де Лопиталь утратил всякое доверие. Он столько раз ручался за лояльность гугенотов, что горячие головы теперь обвиняли его чуть ли не в пособничестве. Он удалился на свои земли в Ле-Винье, а 24 мая 1568 г. у него отобрали печати.

Католическая пропаганда

Католическая церковь ободрилась и перешла в наступление. Она бросила в бой старые нищенствующие ордены, столь авторитетные в народе, и иезуитов, умевших ловко обхаживать знать. Монахи и священники «пошли по городам, селам и частным домам, чтобы внушать каждому, сколь дурна доктрина протестантов». В стране, где монастыри были столь многочисленными и где в некоторых городах насчитывалось по священнику на улицу, а то и на дом, такая надомная пропаганда была возможна и обещала стать эффективной. Другой долгое время и не было. Католичество утратило привычку учить. Монахи, желавшие в эпоху сбора пожертвований наполнять свою суму, предали проповедь забвению или превратили ее в маскарад и в рекламу. Епископы, набираемые из числа вельмож и членов парламента, служили королю в его советах и посольствах и почти никогда не появлялись в своих епархиях. Государственные мужи, хорошие дипломаты, но плохие богословы, они чаще всего были не в состоянии изложить или обсудить догмат. В противоположность им пасторы, сформировавшиеся в школе Кальвина, делали разъяснение Евангелия и изложение вероучения главным содержанием культовых церемоний. Из Женевы они приезжали опытными спорщиками и с целым арсеналом текстов.

Проповеди

Среди католиков хорошие проповедники давно были редкостью. Клод Атон, кюре из Провена, в 1561 г. с восхищением упоминал одного якобинца из Оксерского монастыря, Иволле, «человека святой жизни, прямого телом, весьма дородного, косого на один глаз, черного лицом, резкого на слова… великого истребителя всякого ложного учения, великого противника гугенотов и их ереси». Клоды де Сенкты, Вигоры, Бенедикти и другие соперники Иволле отличались не столько безупречной репутацией, сколько неистовостью в нападках на противников. Но и у них были аргументы, производившие сильное впечатление. Они внушали, что «уже пятнадцать или шестнадцать веков все христиане исповедуют католическую религию, каковую протестанты стараются искоренить и сокрушить, и не может быть, чтобы столько королей, князей и великих особ так долго заблуждались и были лишены благодати Божьей и крови Иисуса Христа, [и утверждать это] значило бы кощунствовать против Его благости и обвинять Его в несправедливости»[38].

Союзы против гугенотов

Этот призыв к лояльности и следованию традициям стал еще более популярным после нападения в Мо. Теперь гугенотов не прекращали обвинять в посягательстве на божеские и человеческие законы. Для защиты католической религии формировались лиги. Еще во время первой гражданской войны союз такого рода «помимо воли короля» заключили кардинал д’Арманьяк, кардинал Строцци, епископ Альбигойский, Монлюк и еще три капитана от имени трех сословий Гиени и Лангедока. Этому примеру последовали в 1565 г. в Анжере и в 1568 г. в Шампани.

Вооруженные братства Святого Духа

Вооруженные братства набирали для борьбы с ересью людей любого социального положения. Таванн, генеральный наместник короля в Бургундии, основал такое братство в 1567 г. в Дижоне; другие он создал в Бурже, в Шалоне и почти по всей Бургундии под названием «братств Святого Духа». Братство в Отёне посвятили Святому Кресту в память старинных крестовых походов на неверных. У каждого братства были общий фонд, вооруженный отряд и эмиссары для контроля над гугенотами. Члены братств, «во имя Господа нашего Иисуса Христа и из сопричастности к Его драгоценной плоти и крови», заключали договор о «братских отношениях», «чтобы изо всех сил поддерживать Церковь Божью, хранить старинную веру и короля, природного владыку и христианнейшего государя». Они обещали взаимно и тайно помогать друг другу. Они клялись в покорности и верности королю. Таванн видел в этих вольных сообществах средство организации католиков и постоянного поддержания в них готовности выступить. Это значило обратить против гугенотов их систему добровольного объединения и мобилизации, «противопоставить сговору другой сговор, лиге — лигу».

Герцог Анжуйский —

глава католической партии

Екатерина была полностью готова принять такое содействие. Первое место при дворе и в Советах снова заняли Лотарингцы. Кардинал Лотарингский, — писал один английский агент, — «один вершит все дела». Он льстил Екатерине, зная о ее нежной любви ко второму сыну — герцогу Анжуйскому, и обещал ему от имени духовенства пенсию в двести тысяч франков. Католическая реакция хотела иметь своего человека, всецело преданного ее страстям. Екатерина радовалась, что эту роль доверили герцогу Анжуйскому, этому «единственно любимому» ребенку. Благодаря материнскому честолюбию и пристрастности брат короля занял в государстве особое положение.

Насилия католиков

Вновь начались насилия по отношению к отдельным лицам. Протестант Рапен, который от имени короля принес в Тулузский парламент приказ зарегистрировать Эдикт умиротворения, был схвачен, судим и приговорен к смерти тем же парламентом за участие в 1562 г. в волнениях в Тулузе. Оксерский гарнизон расхитил пятьдесят тысяч экю, которые Колиньи отправил рейтарам для ускорения их отъезда из Франции; дворянина, которого тот прислал, чтобы потребовать вернуть деньги, в гарнизоне прикончили. Шесть человек в масках убили в собственном саду сьёра д’Аманзе, лейтенанта жандармской роты д’Андело. Рене Савойский, барон де Сипьер, стал во Фрежюсе жертвой побоища вместе с тридцатью пятью его людьми. Д’Обинье утверждает, что за три месяца «чернь» при поддержке видных особ «уложила» более десяти тысяч человек.

Сопротивление протестантских городов

Правительство этому потворствовало. Это была его месть партии, со стороны которой оно не ощущало ни покорности, ни смирения. Действительно, протестанты не спешили возвращать города, занятые ими во время войны: Монтобан, Сансерр, Альби, Мийо, Кастр «заставили считать гвозди на своих воротах» королевские гарнизоны, присланные им. Ла-Рошель, которая во время последней войны, 9 января 1568 г., объявила, что поддерживает принца Конде, теперь согласилась впустить королевского губернатора Ги Шабо де Жарнака, но не солдат, которых он привел. Поэтому, когда Колиньи в августе 1568 г. пожаловался на преступления и убийства, королева ответила, что ее сын повелел чиновникам справедливо обращаться со всеми подданными без различия и что «результат его волеизъявления уже был бы заметен, находись оружие только в руках тех, кому лишь и следовало бы иметь его в руках…»

Герцог Альба в Нидерландах.

Кровавый суд

У протестантов вызывали тревогу события в Нидерландах. К тому времени, когда туда прибыл герцог Альба, к августу 1567 г., волнения ослабли. Даже вельможи, активней всех противодействовавшие политике Филиппа II, помогли правительнице Нидерландов Маргарите Пармской разогнать иконоборцев. Но по приказу нового губернатора, сначала создавшего впечатление, что он намерен уладить все миром, 9 сентября 1567 г. были арестованы, а 5 июня 1568 г. обезглавлены графы Эгмонт и Горн, двое из вождей оппозиции. Ту же судьбу он готовил Вильгельму Нассаускому, принцу Оранскому, но тот был осторожней и вовремя скрылся. Комиссия, назначенная герцогом, судила зачинщиков и участников последних волнений и вынесла столько смертных приговоров, что народ дал ей прозвание «кровавый суд». Многие жители Нидерландов бежали в Англию; самые дерзкие ушли в море и занялись охотой на испанские корабли. Принц Оранский, укрывшись в Германии, набирал солдат, чтобы вернуться и освободить соотечественников. Гугеноты внимательно наблюдали за тем, что происходит за границами Франции. Может быть, принц Конде поспешил с подписанием мира в Лонжюмо, чтобы развязать себе руки для вмешательства в дела Фландрии. Бывший амбуазский заговорщик Коквиль набирал банды на пикардийской границе и готовился соединиться с принцем Оранским и его братом Людвигом Нассауским.

Соучастие Екатерины

Эти связи между французскими протестантами и повстанцами в Нидерландах беспокоили Екатерину. Она вела переговоры о заключении брака Карла IX с эрцгерцогиней Австрийской и брака своей дочери Маргариты с королем Португалии. А ведь венский и португальский дворы настолько покорно повиновались Филиппу II, что сначала надо было заручиться его согласием, чтобы добиться успеха. Так что Екатерина предприняла ради этого некоторые усилия. После того как Людвиг Нассауский 21 июля 1568 г. был разбит испанцами при Йеммингене, она отдала маршалу Коссе приказ рассеять гугенотские банды, собиравшиеся перейти границу. Коквиль был схвачен, и ему отрубили голову. «Эламаны»[39] и другие подданные католического короля были выданы герцогу Альбе, «чтобы с ними поступили так, как они заслуживают». Она добавила: «Что касается французов, каковые попали в плен, считаю нужным, чтобы часть из них была наказана, как другие, которых казнили, а остальные были бы отправлены на галеры» (5 августа 1568 г.). Конде публично отмежевался от затеи Коквиля.

Ее замыслы, направленные против

протестантских вождей

Должно быть, Екатерина испытывала сильное искушение обойтись с протестантскими вождями так же, как герцог Альба обошелся с графами Эгмонтом и Горном. Конде и адмирал удалились в горы Морван, в места, находящиеся недалеко друг от друга, — в Нуайе и Танле. По уверениям католиков, они наблюдали там за германской границей, из-за которой могла прийти помощь. Двор устроил слежку за городком Нуайе, где остановился принц. Один шпион был пойман за измерением высоты стен. Другой докладывал, что жителей обязали «идти ночью в дозор как на стены, так и в кордегардию», «вести уход» за рвами, «кормить и оплачивать» четыреста солдат. Мессу запретили, церковь в предместьях разрушили, а древесину и свинец перенесли в замок. Солдаты притащили туда и две чугунных пушки, которые всегда принадлежали городу и «стреляли гулко, похоже на удар кулаком».

Предостережение Таванна

Таванн, которому было поручено исполнение, ждал лишь приказа действовать. Сын приписывает ему благовидную роль: якобы немного униженный тем, что на него возложили обязанности прево, и потерявший надежду на успех такого «прядения пряжи», он намеренно подбросил Конде записки, какие писал двору, где использовал выражения загадочные и внушающие подозрения и страх: «Олень в сетях, охота подготовлена».

Бегство Конде и Колиньи

Принц и адмирал встревожились. 23 августа 1568 г. они покинули Нуайе в сопровождении нескольких сотен солдат и взяв с собой детей, несколько дам и девиц и принцессу Конде[40], которая была беременна; этот опасный уход беглецы, одержимые библейскими ассоциациями, уподобили исходу евреев из земли египетской. Перейдя Луару в месте, где воды реки как будто чудом понизились, чтобы дать им проход, они пали на колени и запели гимн, посвященный выходу Израиля из Египта.

Движение к Ла-Рошели

Они направились к Ла-Рошели. Их отряд постепенно рос за счет гугенотов, покидавших города и деревни, чтобы примкнуть к ним, — за ними следовала «масса повозок и телег». Неистовства этой третьей гражданской войны вооруженный эскорт открывал кражами, изнасилованиями, грабежами и жестоко мстил за убийства, совершённые католиками. «Некоторых из этих скотов (у которых человеческим было только лицо), — пишет гугенотский историк Ла Попелиньер, — принц и адмирал (выдающийся образец судьи, вершащего правосудие на войне) приговорили к смерти на месте в своем присутствии. Это делало солдатскую наглость если не более редкой, то по меньшей мере не столь открытой…»

Жанна д’Альбре

В Ла-Рошель этот отряд вступил 19 сентября. Там уже были расквартированы гасконцы и провансальцы. На д’Андело, который вел подкрепления из Нормандии и Бретани, на плотинах Луары под Анжером неожиданно напал Мартиг, королевский наместник Бретани; д’Андело потерял добрую часть войск, но сумел пройти. Жанна д’Альбре и ее сын Генрих привели гасконские контингенты. Жанна д’Альбре одушевляла партию своим рвением и поддерживала своей энергией. Ее душевный жар, который из-за неверности мужа прежде пропадал втуне, теперь вылился в страстную приверженность Реформации и ненависть к католичеству, на которое она возлагала ответственность за все свои беды. Она яростно ненавидела Гизов, считая их виновными в любых преступлениях, какие придумывала сама, веря, что это не может быть клеветой. Манифест, который она обнародовала[41] в оправдание гугенотов, взявшихся за оружие, содержал в том числе и нелепые сказки — например, о собачке, которую она нашла в своей комнате, когда находилась при дворе, и которая играла с потерянным письмом, доказывавшим тесный сговор Гизов с Филиппом II и их ненависть к гугенотам. Но если ее пристрастность шокирует, то восхищают ее неизменные самоотверженность и усердие, упорство в борьбе, непреклонность убеждений, вся совокупность мужских качеств и добродетелей, не столько вызывающих симпатию, сколько внушающих уважение.