Манифест Конде

(8 апреля 1562 г.)

Война явно близилась. В период, когда первые нанесенные удары должны были предопределить будущее (и какое будущее!), вожди протестантской партии все еще колебались. Д’Обинье на одной знаменитой странице своей книги рассказывает, к каким мольбам и даже упрекам должна была прибегнуть адмиральша Колиньи, чтобы заставить мужа взяться за оружие. Конде тоже претила мысль о вступлении в борьбу «с нацией». Он попытался убедить принцев и народы, как и самого себя, в справедливости его дела. В Декларации от 8 апреля 1562 г. он провозгласил, что взялся за оружие, чтобы освободить короля и королеву и добиться исполнения Январского эдикта и соблюдения религиозного мира, попранных герцогом де Гизом.

Ответ парламента

Парламент, которому принц передал этот манифест, в свое время зарегистрировал Январский эдикт лишь под давлением, и советники в знак протеста даже посылали своих сыновей в Клермон-скую коллегию, только что открытую иезуитами. Он ответил, что король и королева свободны, что эдикты всегда имели временный характер и издавались не ради нововведений в области религии, а чтобы не допускать религиозных смут: «Если даже кто-то не повинуется последнему эдикту (Январскому), так же как и первому (Июльскому эдикту 1561 г.), то сохранять или менять законы надлежит ему (королю), а не подданным своей властью и силой оружия». Реформатов надлежащим образом предупредили, что против узаконенного насилия нет других средств, кроме смирения и покорности.

Прием, оказанный

манифесту за рубежом

Больше доверия манифест Конде встретил за рубежом. Немецкие князья, которым он написал, герцог Вюртембергский, пфальцграф, ландграф Гессенский и другие заверили его в своих симпатиях. Письма Екатерины, которые бывший епископ Неверский Жак Спифам, ставший послом гугенотов, передал Франкфуртскому рейхстагу, показывали, что она обращалась к принцу за вооруженной помощью. Чем можно было объяснить резкую перемену в ее взглядах, кроме как принуждением? Екатерина и ее сын, правда, утверждали, что свободны, но их уверения можно было приписать нажиму извне. Если король в плену, обращение Конде к оружию становится легитимным, и протестанты Германии, союзники Франции, могут со спокойной душой помочь французским единоверцам.

Первые враждебные действия

2 апреля 1562 г. несколько сот дворян, объединившихся вокруг Конде, овладели Орлеаном, так сказать, с лёту. Реформаты повсюду взялись за оружие. Удачные набеги сделали их хозяевами Анжера, Тура, Блуа, всего среднего течения Луары. В долине Роны 27 апреля один из их капитанов, барон дез Адрет, ворвался в Валанс и позволил убить Ла Мотт-Гондрена, наместника Гиза. Через три дня они внезапно заняли Лион, второй город королевства.

Переговоры Екатерины

Эти поражения охладили пыл триумвиров, чем и объяснялась их снисходительность в отношении Екатерины, инициатива, какую они ей предоставили. В мае 1562 г. она смогла выехать из Парижа и поселиться в Монсо, словно и не было фонтенблоского акта насилия. Свободная в действиях, она предприняла многочисленные переговоры. Между Парижем и Орлеаном сновали ее посланцы, люди мантии, люди меча и служители церкви, терпимые или равнодушные к политике, но преданные делу королевы и делу мира — Артюс де Коссе, сьёр де Гоннор, аббат монастыря Сен-Жан в Лане, маршал де Вьейвиль, сьёр де Виллар, епископ Валанса Монлюк. Протестанты при общении с ними решительно требовали восстановления в силе Январского эдикта и отставки триумвиров.

Встречи с Конде

Она льстила себе надеждой, что добьется успеха там, где потерпели неудачу другие. Уповая на свою ловкость, уверенная в своем обаянии и уме, она хотела испытать свою дипломатию на Конде. В июне 1562 г. за переговорами последовали встречи, но они больше не приносили результатов.

Тогда Екатерина придумала ход, который казался небанальным. Монлюк, самый доверенный ее человек, был у принца Конде на очень хорошем счету. Он взялся внушить последнему, что тому «за счет разных красивых предложений и красивых эффектов следует с большим блеском доказать свою невиновность, дабы ни на него, ни на дело, которое он отстаивает, не возложили вину за будущие несчастья». Для этого на очередной встрече с королевой ему надо всего лишь предложить, что он с соратниками может уехать из королевства. Это заявление заставит умолкнуть его врагов, и когда его намерения предстанут столь чистыми, будет проще заключить мир. Конде поверил в искренность этого совета. При первой возможности он заверил, что его друзья и он готовы покинуть страну, если это понадобится для обеспечения общего мира. «Он еще не успел договорить, как королева тотчас поймала его на слове» и разрешила ему жить за пределами Франции до совершеннолетия короля. Но если Екатерина поверила в подобное обещание, значит, у ней сохранялось слишком много иллюзий. Адмирал, чтобы позволить вождю партии выйти из положения, догадался посоветоваться с протестантской армией. Солдаты единодушно ответили, «что их породила земля Франции и она же послужит им могилой»[20]. Г-н де Френ (Роберте), секретарь королевы, приехав к принцу, чтобы зафиксировать условия отъезда последнего письменно, убедился: «чтобы выставить его вон, нужно нечто иное, чем бумага».

Насилия католиков

В то время как политики искали компромисса, партии лютовали.

Побоище в Сансе

В Сансе повторилась сцена, имевшая место в Вас-си. 12 апреля по призыву якобинца Бегети, «прозвучавшего первым подобно трубе», католики города и окрестностей, собравшиеся для паломничества, поспешили к протестантскому храму и разрушили его. Протестантов тащили по улицам, били, резали, бросали в реку. «Многих священников и монахов, — писал Клод Атон, — а именно из аббатства Сен-Жан, убили и стащили в реку Йонну, объявив гугенотами и сочтя таковыми. Мэтра Ма-тьё из Шарльмезона, декана церкви оного Санса и великого викария архиепископа, от означенного мятежа спасло отсутствие, ведь в Сансе он считался гугенотом, и если бы его тогда нашли, сгоряча бы отправили, как и других, кормить рыб в реке Йонне. Побоище было великим…»[21] Течение вынесло трупы из Йонны в Сену и далее по последней в Париж, где эти утопленники потом время от времени проплывали под мостами. Парламент начал расследование, но виновных не нашел. Правосудия больше не было.

Другие побоища

В Туре в июле произошло новое побоище. Две сотни гугенотов привели к Луаре и там уложили на месте или утопили. Капитаны и губернаторы провинций подстрекали чернь к убийствам и посылали для этого своих солдат. В Мэне рота сьёра де Шампаня совершала чудовищные жестокости. В Мулене Монтаре, которого назначили губернатором, «давал много работы палачу, которого называл кумом и так ценил, что приглашал к себе за стол». Монлюк хладнокровно убивал после боя, но в качестве назидания предпочитал казнь через повешение, потому что «один повешенный потрясает больше, чем сто убитых». Представитель рода Бурбонов, герцог де Монпансье, восстановил религиозное единство в Анжере, истребив раскольников. Он велел вешать, рубить головы, колесовать, «крестить детей заново» и тащить женщин к мессе «силой под барабанный бой».

Постановление от 13 июля 1562 г.

Парламент поставил протестантов вне закона. Постановление, принятое 13 июля 1562 г., позволяло всем жителям городов, деревень, бургов и поселений, а также равнины, вооружаться и гнать осквернителей церквей и образов, людей, сходящихся на тайные сборища и недозволенные собрания, без того чтобы «оных жителей сел и городов за это могли привлекать к ответственности, преследовать или беспокоить от имени судебных органов».

Это постановление оглашали «по праздникам и воскресеньям… в каждом приходе». «И тут же сразу, — пишет «Церковная история», — разбойники и воры, бродяги и развратники, паломники всех мастей, вооруженные оборванцы и нищие сразу же разгневались, словно благородные; простые крестьяне, никогда не питавшие желания обнажать шпагу, оставили свою пашню, а ремесленники свои лавки, вмиг став тиграми и львами, и дело дошло до того, что даже женщины, как бешеные и выйдя из себя, пошли на войну, подобно мужчинам»[22]. «Невозможно описать более чем варварские и бесчеловечные жестокости», какие творились во многих местах, особенно в Анжу и Мэне. Чернь, «эта неистовая гончая», с яростным пылом бросилась охотиться на гугенотов. Самого герцога де Гиза беспокоили эксцессы «простонародья», и он «ненавидел эти порывы».

Гугенотский вандализм

Протестанты убивали священников и монахов, но эти преступления, впрочем, малочисленные, производили меньше впечатления, чем грабеж и разорение церквей. Пышность католических церемоний, украшение алтарей, кровоточащие Христы в терновых венцах, святые, изображенные в моменты своих испытаний и триумфа, — все эти зрелища, все эти пиршества для воображения и взгляда представлялись ученикам Кальвина рудиментами язычества, идолопоклонством. В день своего вступления в Бурж, 27 мая, аркебузиры Монтгомери изрешетили пулями портал церкви Сент-Этьен, где был изображен Страшный суд. Во всех городах, которые они захватывали, эти иконоборцы атаковали церкви. Распятия разбивали, статуи сбрасывали, с алтарей срывали покровы. Солдаты, устраивая кощунственные маскарады, набрасывали на плечи священнические облачения; не один рейтар выкроил себе пурпуан из риз, шитых золотом и шелком. Раки, дароносицы, потиры переплавляли в слитки и монеты, колокола превращали в пушки. В Анжере, Туре, Блуа, Пуатье, Бурже, Лионе, Орлеане, повсюду, где хозяевами были протестанты, церкви пустели, в них оставались лишь голые стены и голые алтари, без священников, без образов и без служб[23].

Они посягали даже на захоронения. В Краоне они разбили урну, куда были помещены внутренности Анны де ла Тремуй, и разбросали их по полу. В Ле-Мане вытащили из гроба труп кардинала Люксембургского. В Клери разорили могилу Людовика XI. В Орлеане сожгли сердце Франциска II, в Бурже — останки Жанны Французской, разведенной жены Людовика XII. Они мстили мертвым за несчастья настоящего времени. Из-за короля Наваррского пострадали его предки. Прямо на глазах у Жанны д’Альбре в Вандоме разбивали гробницы Бурбонов. Можно вообразить, какое негодование вызывали эти дикие расправы, участники которых не щадили ни веры, ни памяти о прошлом, ни покоя мертвых.