Сергей Федорович Шарапов родился 1 июня 1855 года в дворянской семье. В 1868 году он поступил во 2-ю Московскую военную гимназию, в которую с 1864 года был преобразован 2-й Московский кадетский корпус. Окончив ее в 1872 году с отличием, Шарапов поступил в Николаевское инженерное училище в Санкт-Петербурге, которое тогда было и подготовительным заведением для поступления в Инженерную академию, однако не закончил полного трехлетнего курса, в 1874 году уволился из Инженерного училища в чине подпоручика. В августе 1875 года Шарапов поступил чиновником в канцелярию варшавского губернатора, а уже осенью 1878 года вернулся в Россию, вышел в отставку, уехал в родное имение, где занимался вопросами грамотного хозяйствования на земле.
Практические результаты его деятельности привели к тому, что в 1880 году Смоленское губернское земское собрание предложило С. Ф. Шарапову расширить работы по совершенствованию конных плугов. Он начинает участвовать в сельскохозяйственных выставках, где выставляет продукцию собственного изобретения[154]. С этого же времени он начинает публиковаться в различных газетах и журналах и приобретает известность как автор и публицист. Вскоре после этого Шарапов знакомится и сближается со славянофилами, в частности, становится сотрудником аксаковской газеты «Русь». Под влиянием И. С. Аксакова Шарапов начинает систематически изучать труды славянофилов, а после смерти Аксакова даже считает себя продолжателем его дела.
Так как разрешения на продолжение издания «Руси» он не получил, Шарапов создает новую еженедельную газету «Русское дело», «чтобы «расчищать весь тот хлам», наваленный на «фундаменте», который для него были «царь, народ, русское начало (культурное)». В отличие от аксаковского издания, где, по его мнению, преобладала «духовная сторона», себя он видел, прежде всего, практиком: «по каждому вопросу» он предполагал давать «точно сформулированный выход, что именно нужно»[155]. После закрытия (из-за цензурного запрета) «Русского дела» он продолжает публиковаться в ежедневной газете «Минута» (которая вскоре была преобразована в «Русскую жизнь»), «Славянских известиях» (с 1889 г. они назывались «Известия Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества»), журнале «Благовест», газете «Свет». В «Гражданине» под псевдонимом «Н. Гвоздев» он публикует 14 писем, которые впоследствии составили отдельную книгу[156].
Еще в июле 1890 года Шарапов начал служить в Государственном контроле под началом Т. И. Филиппова и перебрался в Петербург, где в 1891 году он поступил на службу в министерство финансов, которое, однако, покинул в 1892 году из-за разногласий с С. Ю. Витте. С августа 1894 года Шарапов переходит на службу в Министерство государственных имуществ (преобразованного затем в Министерство земледелия и государственных имуществ).
В период с 1894 года и до самой смерти 26 июня 1911 года Шарапов оставался активнейшим общественным деятелем, писателем, публицистом, интересовавшимся самым широким кругом вопросов, от политики и права до экономики и сельского хозяйства. Славянофильское учение он пытался связать с достижениями экономической науки, чтобы найти «реальную опору» своим нравственным и политическим воззрениям[157].
Взгляды С. Ф. Шарапова на государство и самодержавную монархию можно найти, в основном, в двух его работах: составленном им «Московском сборнике» (1887 г.), включавшем произведения Ф. М. Достоевского, И. С. Аксакова, А. А. Киреева, и сборнике «Теория государства у славянофилов» (1898 г.), который объединял статьи славянофилов, а также содержал его собственную работу «Самодержавие и самоуправление». В этой статье он обосновал необходимость возвращения России к сочетанию самодержавия с земским самоуправлением при ликвидации имеющегося в настоящий момент засилья бюрократии, нарушившей общение между царем и народом. При этом для него также значимы нравственно-юридические черты самодержавия: монарх воспринимается им как носитель высшей правды, вершитель земного суда.
Идеальное состояние русского политического строя он представлял в виде соборного единения царя, народа и русской православной церкви:
«Идеал русского гражданского и политического устройства, выясненный славянофилами и вполне отвечающий народному представлению о личности, «мире» и Государе, таков: отдельное лицо, физическое или юридическое, — полный хозяин владеемого им клочка земли. Земщина в лице лучших излюбленных людей — полный хозяин своей области или города. Государь-самодержец — полный хозяин всей Русской земли, в верховной полноте прав которого заключаются права как частных лиц, так и земств. Как частное лицо не может присвоить себе земские права, ибо само целиком со всеми своими правами входит в земщину, так и земство не может ни с какой стороны посягнуть на права верховной власти, ибо со всеми своими правами тонет в безграничном объеме прав целого народа, воплощающихся в живой, свободной личности Царя, которому всецело принадлежит действие, внушаемое его разумом и совестью и незримо направляемое и одобряемое всенародным общественным мнением. И над всем этим, все обнимая собою, включая и сравнивая в едином трепете о спасении души, единой молитве и единой ответственности перед Богом: и Царя с его самодержавием, и земщину с ее самоуправлением, и последнего крестьянина с его свободой и собственностью, — высится Христова Церковь»[158].
Интересно, что при этом Шарапов отмечал, что в ситуации «истинного и свободного» самодержавия, без всяких формальных ограничений, мы получаем самое осторожное, самое консервативное в мире:
«Нравственная сила — такая великая сила, что наша верховная власть даже среди обстановки, сильно уклонившейся от идеалов старой допетровской Руси, в вопросах экономических чаще ошибается в смысле чрезмерной осторожности, чем риска»[159].
Правление самодержца должно осуществляться не на основе буквы закона, а на основе совести и правды, а для восприятия самодержцем мнения народа необходимы земские представители и соборы.
Его политическим идеалом была Россия с самодержавным царем, который опирался бы на сильную систему самоуправления:
«по народному воззрению, Государь, давая законы, стоит сам сверх закона и своей свободной совестью и волей восполняет в отдельных случаях несовершенства закона. Но зато для всех подданных и слуг Государя существующий закон должен быть святыней и вот почему, если и возможно какое-нибудь посягательство на священные права Государя, то никак не со стороны самоуправляющегося в своих местных делах населения. Именно потому-то и должно быть выделено в особую систему дело земское от дела государева, что в этом выделении, и только в нем, является залог полнейшей свободы, ненарушимости и неограниченности царского самодержавия»[160].
За государством в этом случае должен остаться верховный контроль за исполнением закона, контроль над самоуправлением и, собственно, право издания законов.
Шарапов писал, что самодержавие и местное самоуправление — это два столпа практического управления страной. При этом, чем дальше они отстоят друг от друга, то есть чем больше развит бюрократический аппарат, который создает «дополнительные звенья» в цепи отношений между народом и правителем, тем больше препятствий для реализации воли последнего и тем сложнее поддерживать механизмы управления в рабочем состоянии. Между земством и бюрократией существует естественный антагонизм, чиновничий аппарат стремится к расширению своих функций за счет земства, посягает на свободу народа и земского самоуправления. Таким образом, задача правительства состояла в том, чтобы, с одной стороны, возродить истинно русские начала государственности, а с другой — способствовать развитию местного самоуправления, придать импульс самоорганизации общества.
Политические проекты самого Шарапова можно назвать примером политического утопизма. По его собственным словам, он пытался соединить славянофильскую теорию с данными экономической науки и найти реальную опору нравственным и политическим идеям славянофилов[161].
Шарапов считал серьезным упущением то, что до него славянофилы мало интересовались экономикой, и в этой области нет значимых теоретических работ. Он планировал восполнить этот пробел.
Как уже отмечалось ранее, его наиболее значимые теоретические взгляды складываются к 80-90-м годам XIX века. В 1895 году выходит его работа «Бумажный рубль»[162], где он развивает свою модель экономики в земледельческом самодержавном государстве. Экономическую идею пользы (или выгоды) Шарапов считал подчиненной по отношению к нравственному началу, что делает ценности и идеалы более важными, чем простое обогащение. Всячески превознося Россию по сравнению со странами Запада, Шарапов связывает предлагаемую им финансовую реформу с возможностью освобождения России от иностранного влияния (экономического и, как следствие, остального) и проведения в ней политики, основанной на христианских началах[163]. В этой же работе он формулирует разницу между Россией и условным Западом в экономическом и политическом отношении:
«Запад все ищет гарантий против возможных злоупотреблений верховной власти, находит эти гарантии в золоте и акционерных национальных банках и попадает в безысходную кабалу к бирже и ее царям. Россия добивается только одного: полной и настоящей свободы для своей единоличной верховной власти, твердо веруя, что эта власть абсолютно нравственна и доброжелательна и что все экономические бедствия и неурядицы проистекают от недоразумений или злоупотреблений исполнителей царской воли, умевших так или иначе уйти от контроля и вызвать верховную власть на несвободное решение»[164].
Поэтому России, по мнению Шарапова, необходима собственная финансовая теория, оригинальная, построенная на таких началах, которые будут соразмерны русской государственности: на принципах любви и доверия, которые делают власть осторожной и внимательной к нуждам народа, а народ заставляют верить, что власть разумна и действует ради его блага. Такая экономическая политика предполагает переустройство системы управления, и Шарапов также довольно подробно это описывал. В основу этой системы должен быть положен принцип государственного и народного хозяйства:
«Сеть учреждений, поэтому, расположится так: наверху отдельно стоящее учреждение, ведающее государственной росписью, то есть расходами и приходами государства, а также его собственными капиталами и доходами, являющимися долей государства как результатом оплодотворенного народного труда. Это будет в строгом смысле Державная Казна, соответствующая в принятой у нас терминологии части Министерства финансов, Государственному Казначейству. Рядом в совершенной независимости от первого учреждение, ведающее денежным обращением, народным кредитом и денежной частью всенародных государственных предприятий. Это будет Большая Казна, или по современной терминологии — Государственный Банк. Внизу, в областях (губерниях) и уездах, должны быть Приказы Большой Казны (отделения Государственного Банка первого и второго разрядов, слитые вместе с уездными и губернскими казначействами). Сеть этих учреждений должна быть одна, несмотря на одновременные их операции с частными и государственными суммами. Так как счет ведется на одинаковую единицу и движение денег одинаковое, то никакого затруднения в счетоводстве быть не может, а между тем при подобном единстве Большая Казна может в любую минуту с величайшей точностью иметь все данные, как об общем денежном обращении, так и о специальном состоянии счетов Державной Казны. Главная задача Большой Казны — управление денежным обращением посредством приема повсюду во всех своих приказах вкладов, выдачи повсюду же ссуд, установление повсюду земледельческого, торгового и промышленного кредита, а также и посредством выпуска в обращение и уничтожения излишних денежных знаков»[165].
В такой системе становятся излишними общественные или акционерные банки, а для частного кредитования остаются общества взаимного кредита. Такая экономическая политика должна, по мнению Шарапова, стимулировать народный труд и улучшать его условия, а на уровне всего государства — способствовать увеличению его свободы (от сторонних влияний, то есть укреплению самодержавной власти) и свободы граждан.
Критический настрой Шарапова заметно вырос после революции 1905–1907 гг. и реформы государственного строя, причем интересно то, что к революции он, судя по всему, относился с большей симпатией, чем к существующему режиму. Своим (и государства) главным врагом он по-прежнему считал бюрократию. Он обвинял ее во взяточничестве, искажении законов, в формализме и саботаже попыток наладить государственное управление. Критике также подвергался парламентский строй и демократические формы управления.
В основе его собственной политической теории лежит соединение принципа самоуправления с принципом самодержавной государственности, которая определяется им как нравственная сила, которая соответствует историческим традициям России. Это, по его мнению, самая лучшая форма государственного управления. Монарх в этой системе
«никому отчетом не обязан и ничьему суду неподсуден», но ограничен лишь «внутри себя: положительным учением Церкви…своею совестью…историей, наконец, живою народной совестью, суд которой, хотя бы и молчаливый, веет вечно над Царем»[166].
Сущность самодержавия трактуется им в работах этого времени по-прежнему в близком к славянофилам ключе: он пишет о том, что гарантии от злоупотреблений должны быть «нравственные», а не юридические. При этом «правильные отношения» между народом и государством должны давать возможность развития местных инициатив.
Если в работе «Самодержавие и самоуправление» Шарапов просто критиковал современный ему бюрократический строй, а в 1902 году опубликовал «фантастический политико-социальный» роман (незаконченный) «Через полвека», в котором писал:
«Я хотел бы в фантастической и, следовательно, довольно безответственной форме дать читателю практический свод славянофильских мечтаний и идеалов, изобразить нашу политическую и общественную программу как бы осуществленною»[167].
Говоря о высших органах власти, Шарапов в этом романе предлагал в качестве оптимальной схему, в которой два центральных органа управления из четырех формируются с участием народных представителей:
1. Государственный Совет — законодательный орган, состоящий из представителей местных органов власти и членов по назначению в равной пропорции.
2. Народохозяйственный Совет тоже был законодательным органом, параллельным Государственному Совету, но занимался он исключительно экономическими вопросами.
3. Сенат — административный орган, наблюдающий за исполнением закона. Сенаторы посылаются «на места» в качестве уполномоченных для рассмотрения чрезвычайных дел. Они могут приостанавливать деятельность органов местного самоуправления, смещать выборных лиц, проводить новые выборы и т. д.
4. Центральный судебный орган — Верховный Кассационный Суд[168].
Далее была приведена структура министерств, в целом совпадающая с тем, о чем мы писали выше (Державная Казна, Государственное Казначейство и т. д.).
Начинать реформы нужно было с восстановления прихода, затем необходимо было восстановить земство, организовав уездное так, чтобы оно состояло из выборных от приходов, и чтобы ему были переданы все органы управления. Необходимо было также восстановить избрание епископов, чтобы в каждом уезде была епископская кафедра, а церковное управление слилось с земским. Уезд должен был стать епархией, а земское собрание — епархиальным советом. Это была бы «живая, органическая» земская единица, при наличии которой деление на страны на губернии оказалось бы неактуальным и не адекватным дальнейшему развитию страны, а только мешающим управлению:
«При огромной, прямо необъятной русской территории, чтобы Государь мог во всей силе и полноте проявлять свою самодержавную власть, ему можно иметь дело лишь с очень крупными земскими единицами, и такой единицей была принята область»[169].
Во главе области должны были стоять начальник или наместник, назначаемый непосредственно царем, и областной предводитель дворянства (независимый от наместника и равный ему). Заниматься управлением они должны были совместно. Предводитель дворянства также должен был быть председателем областного земского собрания, состоящего из гласных, выбранных уездными земствами по одному от уезда. Управлять областью должна была Областная Дума, каждый член которой отвечает за свою часть управления, в нее также должен входить областной митрополит, который отвечает за свою часть областных дел[170].
Критикуя влияние бюрократии на государственное управление, Шарапов считал, что участие народных представителей может его нейтрализовать, т. е. местное самоуправление может «прийти на помощь» царю в управлении страной, стать помощниками царя, которые будут стоять у самого престола и сообщать царю о местных нуждах. Царь будет определять стратегию развития, основные направления деятельности, контролировать выполнение работы и вмешиваться в случае чрезвычайной ситуации, а вся конкретная управленческая работа должна быть возложена на муниципалитеты. За государством остаются верховная власть, законодательство, военное дело, царский суд, финансы, денежная система и публичный кредит, железные дороги, монополии, почта, телеграф и общий контроль.
И это будет истинная и крепкая самодержавная монархия, в которой не будет деления на управляющих и управляемых и все будут равны перед лицом верховного судьи — самодержавного царя:
«Самодержавие в его истинном свободном виде не дробимо и не делимо. Следовательно, Государь не может и не должен быть только вершиной бюрократической пирамиды. Он Самодержец, а не глава бюрократии. Под ним не механизм бумажного управления с передачей власти из рук в руки, но ряд живых организмов — самоуправляющиеся по данному им закону области… Централизация и у нас есть, но какая? Техническая. Это совсем другое дело. Почтовый чиновник, начальник железнодорожной службы, агент Большой казны — это не власть, это служебные элементы государства. Вся общественная власть возникает из выборов, вся государственная власть в руках Царя. Вот наша схема»[171].
На уровне областей бюрократию предполагалось сохранить, но ей отводилась только техническая роль, источником власти она являться не должна. Областному собранию предоставлено право издавать местные законы, устанавливать все прямые и косвенные налоги, а также акцизы, распоряжаться хозяйственными делами области, избирать представителей в общеимперские совещательные органы, взыскивать государственные налоги. В ведении области также находятся полиция, просвещение, земледелие, промышленность[172].
Интересно, что в этой схеме нет Земского Собора, хотя Шарапов, как, например, и А. А. Киреев, считал, что созыв его мог бы помочь императору «сохранить лицо» и доверие народа после опубликования Манифеста 17 октября, не вводя при этом конституционные ограничения своей власти. Идеи о возможности созыва Собора он высказывал даже в то время, когда Государственная Дума уже начала свою работу[173].
По сути, Шарапов предлагал собственное деление на области, которые обладали бы значительными правами в законодательной сфере, фактически, это проект превращения страны в федеративное и сильно децентрализованное государство.
В целом, конечно, можно сказать, что предложения Шарапова по реорганизации системы управления и, по сути, всего политического устройства страны, были недостаточно последовательны, во многом вычурны и утопичны. Кроме того, средства реализации проектов, о которых писал Шарапов (надежды на самодержца, на народ, на утопического диктатора), также представляются спорными. Тем не менее, его разнообразные проекты являлись интересным примером адаптации традиционных политических институтов и славянофильских догм к некоторым либеральным ценностям с целью разработки альтернативного варианта обновления России. Политическая программа Шарапова и его реформаторские проекты государственного устройства, местного самоуправления и высших органов власти были призваны легитимировать абсолютную монархию. При этом интересно, что в ней сочетались вполне архаические ценности и современные инструменты управления.