С самого момента своего возникновения славянофильство было сложным, активно развивавшимся учением, и потому часто внутренне противоречивым. Оно реагировало на общественные изменения, и его невозможно изучать в отрыве от того, как менялось само общество. Славянофильство не было голой теорией, оно исходило (или пыталось исходить) из истории русского народа, стремилось строить политические проекты без насилия над ней. Оно не обрело цельность, так и не стало законченным учением, доктриной, во многом потому, что реагировало на события внешней и внутренней политики России, на изменения в законодательстве, о чем более подробно будет сказано позднее, во второй и третьей главе настоящего исследования. Кроме того, в определенном смысле мы можем говорить даже о «славянофильствах», поскольку взгляды представителей этого течения действительно сильно различались между собой. Может быть, не очень продуктивно считать славянофильство и тем более позднее славянофильство некими монолитными доктринами, когда мы заранее определяем, что собой представляет то или иное учение, а потом «вписываем» в него конкретных людей. Как было сказано в первой части этой книги, тех персонажей, о которых пойдет речь, мы относим к славянофилам по убеждениям, а не по партийной принадлежности: для всех них было важно сохранить и развить славянофильскую составляющую в своих собственных проектах.
Их идеи — это пример того, как на некоторых общих основаниях можно построить достаточно разные общественно-политические проекты — причем часто некоторые славянофилы были ближе к тем, кого другие считали идейными противниками, чем к своим же товарищам. Возможно, это также является причиной того, что в 80-е годы XIX века славянофильская повестка дня оказалась перехвачена другими общественными течениями, разработанные ими понятия и концепты вошли в общественный словарь без памяти об авторах, а те, кто называл себя славянофилами, сильно разошлись во мнениях относительно будущего политического устройства России.
Исследователи творчества поздних славянофилов часто отмечают, что заявленная первыми представителями славянофильства повестка дня к этому времени была либо реализована, либо стала «общим местом», причем как для представителей либерального лагеря, так и для консерваторов:
«Н. Н. Страхов уже в 1864 г. на волне национального подъема после январского восстания 1863 г. писал о «победе славянофилов, подразумевая, что теперь и те, кто ранее оппонировал славянофилам, заговорил их языком, принял — в той или иной степени, разумеется, весьма различной — конкретные положения их учения: славянофильство перестало быть принадлежностью узкого круга, понятия славянофильские теперь уже не служили особым «языком для своих», а вошли в общий оборот — с тем большим основанием это можно сказать о ситуации к началу XX в. Однако еще более важным достижением славянофильства, сохраняющим свое влияние вплоть до наших дней, стала конкретизация, смысловое и образное наполнение «народности», для Уварова еще выступающего в качестве «пустотного понятия», определяемого через два других члена триады: к концу 1860-х гг. «народность» предполагала достаточно определенный образ «русского мужика», «русского мира», начиная от традиционного обихода вплоть до таких узловых понятий, как «мир» и «соборность». Разумеется, славянофилы принимали участие в этом процессе конкретизации понятия «народность», они предложили иерархически упорядоченную рамку для его наполнения, позволяющую выстроить образ, способный к универсализации, выходу за пределы сословных/групповых границ»[174].
В целом можно сказать, что политический язык поздних славянофилов, присущий им способ озвучивания политических/общественных проблем стал очень популярен в российской общественной мысли, начиная с 80-х годов XIX века и до начала нулевых годов XX века. Возможно, отчасти поэтому сложно было оставаться «просто славянофилом», требовалось еще какое-то уточнение.
Политическую лексику славянофильства было достаточно легко усвоить в том числе и потому, что здесь не требовалась никакая особенная конкретизация. Российское образованное общество и так понимало, что имеется в виду под «обществом», «народом», «земством», «внешней и внутренней правдой», такое словоупотребление, на первый взгляд, не требовало расшифровки и было «интуитивно ясно». «Общество» понималось как «орган осмысления народного бытия», тот субъект, который обладает самосознанием и способен перевести «народность», органически данную в «народе», на язык сознания — в обществе народ осознает самого себя, обретает сознание и сознательность. Обществу надлежит конституироваться, стать тем, чем оно должно быть — «органом самосознания», обрести полноценную субъектность.
Также хорошо понимались и принимались славянофильские идеи о праве не как юридической технике, а как совокупности неких этических ценностей, «внутренне присущих» народу. Формальное право несправедливо, и для того, чтобы оно таковым стало, необходим внеправовой регулятор, каковым является царь. Различение правды внутренней от правды внешней, закона нравственного от закона формального, юридического — часто встречаемый славянофильский мотив, базовый для всей их общественной мысли. Он проводился ими в бесчисленных вариациях, по самым различным поводам и часто становился предметом критики со стороны современных им теоретиков правоведов, сторонников конституционных преобразований, либеральных мыслителей. Европейское общество они считали искусственным, развивающимся путем переворотов, где нет живого начала, которое естественно и гармонически развивается, и которое нет необходимости сдерживать формально-правовыми запретами. Утопизм, «нравственный» характер политической программы, неопределенность в планах реализации — все это в той или иной степени было им свойственно. Ясно, что при таких условиях неограниченная власть может быть облечена только в монархическую форму, ибо всякая другая форма в большей или меньшей степени предполагала бы участие народа в высшем правительственном организме.
Также нужно отметить свойственную языку поздних славянофилов морализацию общественной жизни и ее оснований, причем достаточно настойчивую, временами подменяющую собственно правовое или политическое осмысление общественно-политических реалий, присущую ему даже в большей степени, чем их предшественникам, привлекательную тем, что она дает возможность однозначно оценивать ситуацию и выносить приговоры, не вдаваясь в более сложные рассуждения. Моральное подменяло даже политическое: политические, государственные проблемы зачастую описывались в терминах морали, а не, например, права или собственно политики.
«…Правовой порядок — ложь, неудержимо понижающая этические идеалы народов и государств. Да, правовой порядок есть не что иное, как узаконенный эгоизм, кощунственно возведенный в этическое начало, и этому началу мы должны противопоставить наше христианское начало, твердо его отстаивая, твердо проводя его в нашу общественную жизнь», — писал Киреев в работе «Россия в начале XX столетия». Однако и этику они зачастую воспринимали под знаком религии, точнее, христианства, православия. Центр их общественной мысли заключался, таким образом, в их религиозных, христианско-православных убеждениях. Таким образом, право как бы подменяется моралью, причем религиозной, православной. Политическое же фактически сужалось до действий власти.
Политические проекты поздних славянофилов были типично-славянофильскими. Они во многом противоречивы, не всегда согласуются между собой, однако эти противоречия обусловлены не столько тем, что они не видели логических нестыковок своих теорий, сколько тем, что перед ними стояли разные теоретические и практические задачи, а не составление общей политической теории славянофильства. Во многом то, о чем писали поздние славянофилы, не вписывалось ни в существующую политическую систему, ни в те реформационные проекты, которые проводились властями или были частью требований сторонников либеральных преобразований, и одной из задач нашего исследования является выявление общих для этих персонажей идейно-политических и правовых оснований.
Подводя общий итог исследованию политических проектов представителей позднего славянофильства, можно сделать обоснованный вывод об общности идейных оснований, разделяемых их авторами, что дает возможность говорить о них как о принадлежащих к славянофильской традиции. Все общественные деятели, о которых шла речь в этой части нашей работы, воспринимались современниками и позднейшими исследователями как представители славянофильской традиции русской мысли либо соотносили себя с ней, несмотря на существовавшие между ними идейные разногласия, временами достаточно серьезные.
Всеми представителями данного направления разделялась точка зрения на самодержавие как на несомненную ценность: как теоретического концепта и как политической практики, как формы государственного устройства. Несмотря на то, что содержательное наполнение этого понятия зачастую разнилось, в их взглядах можно найти нечто общее: идею внутреннего самоограничения самодержавной власти, которое свойственно ей по природе и не может быть заменено формально-юридическими ограничениями. Наиболее яркое выражение эти идеи находят в творчестве Д. А. Хомякова и Д. Н. Шипова. Исключением здесь будут разве что взгляды К. Н. Пасхалова, у которого самодержавие практически переходит в абсолютизм, но даже он писал о нравственных самоограничениях монарха.
Всем остальным же свойственно убеждение в том, что для самодержавного монарха представление об общем благе является не менее значимым, чем для них самих. То, что, несмотря на приверженность идеалу самодержавной монархии, представителям позднего славянофильства не были чужды республиканские идеи общего блага, понимаемого как благо государства в целом, а не отдельных его частей, было другой важной общей чертой, на которую мы обратили внимание. В этой части нашего исследования мы попытались продемонстрировать, что идеалы общего блага, свободы как не-доминирования не были чужды представителям позднего славянофильства, несмотря на их монархические установки.
В трудах некоторых из них также нашел отражение славянофильский тезис о так называемой аполитичности русского народа. Славянофилы изначально видели одной из главных своих задач «воспитание общества», имея в виду и народ, и образованные слои, аристократию. Подробности этого проекта представлялись им достаточно смутно, но акцент делался на нравственном воспитании, пробуждении сознания и т. п. Здесь славянофилы выступали одновременно и наследниками европейского Просвещения, и романтиками, мечтающими о народе, осознающем себя и организующемся в общины, идеал которой они рисовали себе в картинках Земских соборов допетровской России.
Кроме того, важным является то, что критическое отношение к современному поздним славянофилам государственному строю не уводило их в ряды оппозиции, они оставались последовательными сторонниками монархического режима управления. Большинство из них оценивали русскую государственную политику 1881–1905 гг. преимущественно негативно, считая это время временем упущенных возможностей, скептически или резко отрицательно относясь к проводимым реформам и внешней политике, считая этот период кризисом российского самодержавия. Охранительные меры, которые в начале царствования Александра III могли восприниматься ими как необходимые, как продолжение и развитие тех государственных начал, которые были исходно свойственны русскому народу, в дальнейшем трактовались славянофилами как то, что оказывалось самоценным и потому превращалось из необходимых в кризисной ситуации в источник все больших в дальнейшем проблем для развития государства и общества.
Однако представителей позднего славянофильства нельзя считать оппозицией в нынешнем понимании этого слова: они были убежденными сторонниками сохранения существующего государственного строя во главе с монархом и резко негативно относились к революционным преобразованиям. Впрочем, это не мешало им довольно пессимистически относиться к перспективам конституционных преобразований и других предпринимаемых властями приемов выхода из кризиса.
Они не могли не отреагировать на Манифесты 17 октября 1905 года и 20 февраля 1906 года, когда стало ясно, что в России все-таки будут введены представительные учреждения в той или иной форме. В переписке, статьях, публичных выступлениях и дневниковых записях представителей позднего славянофильства мы можем найти свидетельства того, что у них было собственное представление о необходимых реформах.
Вопросы о форме правления и задачах государственной власти были для них частью одной общей проблемы, имевшей и теоретический, и практический интерес, поскольку существование самодержавной монархии оправдывалось целью, которая лежит в ее основании, т. е. воплощением в жизнь этических принципов русского православия. Этой целью обуславливались требования, предъявляемые ими к государственному строю России.
При этом славянофилы конца XIX века находились в довольно сложном положении: перед ними стояла задача разработки программы реформ, которая, с одной стороны, была призвана изменить нынешнее положение дел, а с другой, оставить неизменным сам принцип самодержавия, которое также нужно было освободить от того, что уже традиционно воспринималось российским обществом как его неотъемлемая часть: от бюрократического «средостения», злоупотреблений со стороны властей и чиновников и т. д. Соответственно, разрабатываемые ими государственные преобразования были нацелены на воплощение в жизнь истинного, а не бюрократического самодержавия.
Согласно проекту К. Н. Пасхалова, стране необходимо вернуться к тому, что он считал более консервативным способом организации общественной жизни. В частности, он предлагал довольно радикальные преобразования земства и категорически не соглашался признать необходимость введения представительных органов управления. При этом он парадоксальным образом не замечал, что в современных ему условиях реализация этих проектов была бы более радикальным, революционным шагом, чем те реформы, на необходимости которых настаивала либеральная часть общества.
Согласно проекту С. Ф. Шарапова, основная составляющая будущей государственной реформы — замена бюрократического аппарата «государственно-земским», когда только дела общегосударственного значения должны решаться непосредственно самодержцем и центральными правительственными органами.
Ф. Д. Самарин, противник институциональных преобразований, представительных учреждений и идеи народного представительства, в своей программе выхода из кризиса довольно большое внимание уделил формированию и укреплению институтов гражданского общества, способных контролировать бюрократию и сдерживать административный произвол, а также законному гарантированию прав и свобод граждан.
Не предлагая конкретных вариантов государственных преобразований и развивая теоретические представления своего отца, Д. А. Хомяков выстраивал так называемую «метафизику власти», основанную на единстве царя и народа и противостоящую механистическому пониманию государства как аппарата управления. Разрабатывая свою теорию и историю самодержавия, Хомяков оставался идейно более близким к старшему поколению славянофилов, чем к своим современникам.
Общую цель земской деятельности Д. Н. Шипов видел в осуществлении «христианской политики», которая предписывала заботу о нуждающемся крестьянстве. Его идеи земского переустройства были частью ответной реакции общества на проявление социально-экономических противоречий в государстве. По нашему мнению, его вклад в развитие представлений о сути земского самоуправления был весьма значительным, а его концепция не противоречила политической системе государства, но включала в себя понимание пути дальнейшего развития государства, при котором необходим диалог между властью и обществом.
Существование самодержавной монархии в концепции Киреева оправдывалось целью, лежащей в ее основании, — стремлением воплотить в жизнь нравственные принципы русского православия. Монархия не должна быть ограничена законом, но только церковью и представлениями монарха о народном благе (которые он корректирует в ходе совещания с Земским собором). По его мнению, практическая реализация славянофильского проекта должна была помочь государству выбраться из политического кризиса и избежать «падения в конституцию».
Еще одной важной особенностью представителей позднего славянофильства было скептическое отношение к формально-правовым способам регулирования общественной жизни, обусловленное специфическим способом мышления о государстве. Право понималось ими не как техника, а как совокупность неких этических ценностей, «внутренне присущих» народу. Общественная нравственность, по их мнению — это не то, что может сформироваться само собой, ее необходимо воспитывать, и это нужно было иметь в виду в дебатах о том, какая форма правления больше всего подходит России. Славянофилы в целом разделяли убеждение, что власть — это вынужденное зло, что она не является благом для того, кто ею обладает, а напротив, развращает его. Следовательно, демократия — это путь к развращению уже всего народа, когда частные интересы окончательно затмят собой представление об общем благе, о нравственной цели правления. Настоящий монарх-самодержец в представлении славянофилов должен стоять выше сословных и классовых интересов, партийных споров, политической борьбы. Он настроен на диалог с народом и печется о его благе, и при таком режиме управления подданные могут достичь состояния подлинной свободы: ведь самодержавие вполне совместимо с гражданскими и политическими правами и свободами.
Безусловно, такой образ монархии расходился с политической и административной практикой, и поэтому славянофилы довольно часто становились критиками существующего строя.
Однако не теми критиками, которые хотели бы радикальных реформ или смены режима, но теми, кто хотел бы предложить работающие рецепты его сохранения, поскольку ценность уже существующего в их глазах была намного выше, чем гипотетическая ценность того, что могло прийти на смену.
Вероятно, по этому признаку их можно назвать охранителями. Но так ли это плохо?