Александра Алексеевича Киреева — генерала от кавалерии, политика, общественного деятеля, публициста, можно назвать типичным, просто-таки образцовым неославянофилом. Он пример того, как славянофильские убеждения постепенно вызревали в человеке, занимавшем высокий государственный пост, близком императорской семье и семье великого князя Константина Николаевича, идейно чуждого гражданской службе, но достаточного близкого к правящим кругам, хотя и не имевшим при этом прямого политического влияния. Он интересен и своими славянофильскими убеждениями, которые горячо пропагандировал до последних дней жизни (называя себя, в частности, «последним могиканином славянофильства»), тем, что рефлексировал над ними, отстаивал их правоту и значимость в споре с оппонентами — то есть был идейным и непоколебимым славянофилом. Кроме того, его близость к власть имущим давала ему возможность донести до них свою точку зрения, касающуюся как теоретических вопросов (сути государственной власти, самодержавия), так и чисто практических (проектов Земского собора, устройства Государственной Думы, последствий конституционных преобразований и т. д.), причем чем дальше, тем больше внимания уделялось адаптации славянофильского «языка» к принципиально новым обстоятельствам, переосмыслению славянофильской доктрины как правового и социального учения[88]. Исходя из всего этого, можно сделать вывод, что исследование его взглядов может дать если не целиком репрезентативную, то хотя бы типичную картину трансформации славянофильского учения в изменившихся общественно-политических реалиях.

По словам самого Киреева, позднее славянофильство — это приспособление идей «отцов-основателей» к современным условиям, их необходимая конкретизация в соответствии с новыми запросами времени[89]. Поэтому, например, он не считал ни В. С. Соловьева, ни К. Н. Леонтьева славянофилами.

Александр Алексеевич Киреев родился 23 октября 1833 г. Его отец был хорошо знаком с семьей Аксаковых, Самариных, Хомяковых, так что, вероятно, со славянофильским учением А. А. Киреев был знаком с юности. Крестным отцом его был император Николай I. С 1853 г. Киреев служил в лейб-гвардии Конного полка, принимал участие в Крымской войне 1853–1856 гг. С 1856 по 1859 годы был вольнослушателем Петербургского университета, а также самостоятельно изучал философию, этику и богословие. В 1862 г. он был назначен адъютантом великого князя Константина Николаевича, с которым будут связаны следующие тридцать лет его жизни[90]. После смерти великого князя Киреев остался при дворе его вдовы и жил вместе с ее семьей в Павловском дворце[91]. В качестве публициста Киреев сотрудничал в изданиях «Русское обозрение», «Богословский вестник», «Церковные ведомости», «Московские ведомости», «Славянские известия», в 1872 г. участвовал в организации петербургского отделения «Общества любителей духовного просвещения», с 1904 года был почетным членом Московской духовной академии.

Киреев-политик был одним из создателей Петербургского Славянского комитета, а в 19051906 гг. входил в число лидеров политического объединения «Отечественный союз»[92]. Можно сказать, что до последних лет своей жизни он оставался активным общественным деятелем, автором самостоятельных политических проектов. Умер он 13 июля 1910 года, в Павловске и был похоронен в родовом имении в Тамбовской губернии.

Политическая доктрина А. А. Киреева представляла собой учение об особом общественном устройстве России, которое предполагало также особый государственный порядок. В работе «Краткое изложение славянофильского учения» (1896 г.) он писал следующее:

«В чем заключаются идеалы, которым служило и будет служить Славянское Общество? Какие это идеалы? Это те же самые, перед которыми преклоняется и русский народ: Православие, понимаемое как сумма его этических взглядов, Самодержавие как выражение его взглядов политических, — и то и другое неразрывно и органически связанное с русскою Народностью, которая служит им сферой действия, и которой они служат высочайшим выражением! В самодержавии, — сказано далее в нашей «Исповеди», — мы видим ту силу, которая собрала раздробленную Россию. Мы не только не желаем в каком бы то ни было направлении умаления самодержавной власти, не желаем никакого ограничения ее прав конституционными учреждениями, — напротив, мы желали бы ее усиления, и именно в отношении ее способности узнавать действительные нужды и желания народа; мы верим, что для сего ей следует быть в постоянном реальном общении с «землей», с народом. Однако если бы при известных обстоятельствах самодержавная власть сочла уместным достоверно узнать мысль народа, посоветоваться с ним, как то бывало не раз Земских Соборах, мы, славянофилы, желали бы, чтобы самодержавная власть не поступалась при этом своими правами в пользу каких бы то ни было сословий или партий»[93].

По сути, это квинтэссенция его политико-правовых взглядов, которая, однако, требует подробного разъяснения.

Итак, по мнению Киреева, наилучшая для России форма управления — это самодержавная монархия. Под самодержавием он понимал полную, совершенно независимую от давления извне, единую и нераздельную верховную власть. При этом для современной ему России Киреев видел три пути дальнейшего развития самодержавной власти: в так называемое «бюрократическое», которое понимал одновременно и как полицейское государство, и как воплощение формулы «государство — это я» (довольно противоречивое заявление); в самодержавие славянофильского типа, описываемое формулой «много умов, одна воля» и предполагающее существование совещательного органа — Земского собора; в парламентскую монархию, которую называл самодержавием западного типа, описываемого формулой «много умов и много воль»[94].

Российская империя долго шла по первому пути, а сейчас имела все шансы уйти на третий, и это Кирееву категорически не нравилось. Парламентаризм в любом виде, в том числе парламентскую монархию Киреев считал чуждой для России системой устройства власти, и ее критике посвящено немало места в его работах. Эту критику можно свести к трем основным пунктам:

Во-первых, существование упомянутого выше «бюрократического» государства, где между государем и народом стоят парламент и бюрократический аппарат, — это, по его мнению, одна из причин существующего в России кризиса самодержавной власти. Здесь Киреев выступает не только как теоретик, историк, исследующий «бюрократический строй, берущий начало от Петра Великого»[95], но и как политик, претендующий на то, чтобы объяснять причины расшатывания основ самодержавной власти и лишения ее народной поддержки (так как голоса народа в этих условиях не слышно), а также к установлению конституционной монархии (что он считал безусловным злом, но об этом речь пойдет дальше). Кроме того, Киреев считал, что «бюрократическое» государство неустойчиво, так как не имеет твердой опоры на народ и образованное общество, оно окружено «многочисленными опасностями», главнейшая из них состоит в том, что «представители и слуги Верховной власти обыкновенно отождествляют себя с этой властью»[96]. Таким образом, это уже не самодержавная монархия как таковая, а состояние «многоволия», где каждый блюдет собственные или партийные интересы, а не государственные. Киреев писал, что во имя самодержавия нужно провести реформы, установить различные формы контроля над бюрократией, что будет способствовать обузданию произвола чиновников.

Во-вторых, Киреев считал страшным злом для России так называемое «падение в конституцию». По его мнению, никакая конституция не может спасти общество, находящееся на низком нравственном уровне, а писаные права и свободы не могут быть гарантированы в парламентском государстве, где всегда возможен произвол большинства. Поэтому Манифест 17 октября был воспринят им как крах всех надежд и чаяний славянофилов и символ наступления конституционного режима, как национальная катастрофа для всей России, непосредственным виновником которой Киреев считал С. Ю. Витте. В своем дневнике он писал по этому поводу:

«Правительство само себя похоронило как самодержавное; вместе с тем похоронено им и славянофильство как начало, нормирующее наш государственный уклад, выражающийся в монархии совещательного характера. Этого нам теперь не воскресить. Возвращение к политической истине, к добру — невозможно. С конституцией мы выходим в период упадка нашего государства, которое падет скорее Англии или Германии, может быть, даже скорее Франции. Падением я называю такое состояние государства, где правление захватывается большинством, вооруженным абсолютной силой, против которой нет апелляции и в котором мнение этого большинства признается не только юридически правым, но еще правым этически»[97].

В этом высказывании вполне проявляется правовой нигилизм, отчасти свойственный всем славянофилам. Киреев писал, что если в обществе высоки нравственность, гражданское самоощущение, чувство долга, оно обойдется и без заключения юридических договоров и принятия «бумажной», писаной конституции[98], достаточно тех законов, которые уже есть. Парламентское государство Киреев упрекал в подмене внутреннего этического принципа, который должен лежать в основании государственного устройства, внешним формально-юридическим. Схожие рассуждения мы увидим у другого славянофила — Д. Н. Шипова. По мнению Киреева, законы, оказывающие несомненное влияние на жизнь общества, должны приниматься исходя из устройства общества, а не наоборот. Соответственно, там, где люди живут «сознательно», понимая свои права и обязанности, общественная жизнь будет устроена хорошо и при плохих законах, там же, где этого нет, никакая конституция ничего не изменит. Права и свободы не могут быть гарантированы подписанными хартиями о свободах или принятыми биллями о правах, поскольку данное правительством и парламентом может быть ими же и отобрано, если у этих свобод нет «гарантии», «укорененности» в общественном мнении и служении истине. Общественный прогресс, как бы мы его ни понимали, — это результат прогресса нравов, а не политического устройства или законодательства, не конституции.

Европейское общество Киреев, повторяя идеи основателей славянофильства, считал «искусственным», развивающимся путем переворотов, где нет живого начала, которое естественно и гармонически развивается, и которое не нужно сдерживать формально-правовыми запретами, поскольку они оказываются излишними. Это механическое объединение, а не органическое единство, которым является российское государство. Для западной истории, по его мнению, характерны борьба и завоевания, определившие границы и политическое устройство европейских государств. Частью такой борьбы за власть является и парламентаризм, который для Киреева является только лишь временным «перемирием между врагами»[99]. Для России, по мнению Киреева, такой путь губителен, однако, даже пройдя по нему некоторое время (со времени установления бюрократического государства), она может вернуться на верный путь, то есть перейти к славянофильскому типу государства: самодержавной монархии с совещательным органом в виде Земского собора. Этот путь верный еще и потому, что исторически в России все было не так, как на Западе:

«Наши Государи — писал он, — нас не завоевывали, они были нами избираемы и утверждаемы добровольно; для установления и утверждения своего авторитета они не имели нужды становиться к народу во враждебные отношения. Поэтому у нас не было и повода к тем постоянным распрям и революциям из-за власти (сначала между государем и феодалами, а затем и между сословиями), которые служат характерной чертой западной истории»[100].

Такое представление об истории российского государства предполагает, что самодержавная монархия в России имеет прочные основания, и задачи современной государственной политики состоят, в числе прочего, в том, чтобы не разрушить их неадекватными реформами.

В-третьих, Киреев считал, что парламентаризм как форма государственного устройства исторически не свойственен России. Земский собор, о возвращении которого мечтали славянофилы, по мнению Киреева, принципиально отличался от западноевропейского парламента. Он не был органом власти и не обладал никакими законодательными функциями. Он имел право лишь советовать государю. Его члены представляли не нацию или партию, а «свое сословие с его бытовыми потребностями, частными проблемами»[101]. Парламентаризм же возникает в России как вырожденная форма бюрократизма, тот есть самодержавия первого типа:

«История доказывает несомненно и неоспоримо, что государство «бюрократического типа» неудержимо, фатально склоняется к изменению, к принятию другого типа; оно переходит в тип парламентарный; так было во всей западной Европе»[102].

Таким образом, парламент и конституция — это последствия упадка самодержавной монархии, кризиса государственности, а не выражение прогрессивного развития политического устройства.

Кроме того, совершенно неприемлемым для Киреева является то, что парламентское большинство, у которого будут «и закон, и власть», сможет принимать законы по своему усмотрению, и эти законы будут обязательны для всех:

«Всякий закон, одобренный большинством парламента, делается уже священным, облекается таким же безусловным авторитетом, как любое желание татарского хана или любое мнение папы после Ватиканского Собора: он делается непогрешимым по той же причине, — потому что мнению или желанию большинства не существует противовеса, как не существует противовеса и желанию хана или папы!»[103].

Данное высказывание вполне передает тот ужас, который испытывал Киреев перед парламентским государством. В других местах своих работ, где поднимается эта тема, он высказывался столь же эмоционально, называя его узаконенным эгоизмом и кощунством, возведенным в этическое начало. Естественно, никакие рациональные аргументы в пользу подобных преобразований не могли быть приняты во внимание.

Если говорить о тех проектах политических преобразований, которые предлагал Киреев, то начать стоит с того смысла, который он вкладывал в понятия «народ», «церковь» и «государство» и как увязывал их в единую теоретическую конструкцию.

По его мнению, русское общество представляло собой исторически сложившееся единство сословий, тесно связанных между собой и постоянно взаимодействующих. При этом русский народ отказался от политического бремени в пользу самодержавной монархии, ведь участие в политической жизни — это не то, что нужно народу, политика для него не самоцель, а только средство, и «политическое состояние» — не высшая ступень развития общества, высшая — это союз государства и церкви. Россия — это церковь в государственной оболочке, и именно церковь является носительницей тех самых идеалов, которые являются основой и законов, и всей системы государственного управления.

«Самодержавие терпимо и благотворно (лучшая форма правления), — писал он в дневнике, — когда оно соединено с Церковью (органически) <…> Царю — власть, народу — мнение, но и то и другое под влиянием Церкви, носительницы религиозной истины и несокрушимых вечных идеалов»[104].

Называя формально-правовой порядок «узаконенным эгоизмом, возведенным в этическое начало», Киреев писал, что этому нужно противопоставить христианское начало, проводя его в общественную жизнь. Церковь — носитель воли Божьей, высших этических идеалов.

Правительство легитимно, а его действия законны, если власть является носителем нравственного прогресса. Таким образом, по мнению Киреева, власть государя должна быть основана не на правовых установлениях, а на этико-религиозных нормах, признаваемых всем обществом.

Как уже было сказано выше, Киреев писал, что на Западе отношения церкви и государства «нормируются враждой, на которой основана западная жизнь», поэтому союз их уничтожен и связь прервана. Это произошло из-за вмешательства их в дела друг друга, выход был найден формулой «свободная церковь в свободном государстве»[105], однако, по мнению Киреева, это всего лишь камуфлирование проблемы «либеральной личиной», а не работающее решение. Он считал, что всеми идеалами, которых еще придерживается западное общество, оно обязано остаткам христианской нравственности. Иное дело русский народ:

«В Православии заключаются не только залог самобытного, духовного значения России, ее вселенского исторического призвания, но в значительной степени — и залог обновления и всего славянства. Не будет преувеличением сказать, что русский человек более, первее христианин и сын Православной Церкви, нежели гражданин русского государства»[106].

Народ позиционируется им как важный элемент общественной жизни, как «совещательный ум», который, однако, не участвует в государственном управлении. Здесь Киреев повторяет славянофильский тезис о так называемой аполитичности русского народа. В его концепции фокус внимания смещается с общества как самостоятельной ценности на религиозно-нравственные идеалы, носителем которых является народ. Киреев писал, что для русского народа государственные дела не представляют особенного интереса, а действия правительства волнуют его только в том случае, когда касаются его духовных интересов, его веры. Увлечь его можно только этим, поскольку простое участие в политической жизни — это не то, что нужно народу, а «политическое состояние», как было сказано выше, — не высшая ступень развития общества, высшая — это союз государства и церкви, которая освящает его и дает ему авторитет.

Однако это не значит, что народ остается безразличным к действиям правительства, нет, он желает, чтобы его интересы были услышаны и учитывались.

«Русскому народу нужно правительство сильное и зрячее, при котором он бы мог свободно стремиться к самоусовершенствованию, к развитию своих этических, эстетических и научных сил, не тратя их на политиканство (посвятить себя политике значило бы, по мнению нашего народа, принять средство за цель)»[107].

Интересна также и другая мысль Киреева:

«…государи могут вести свой народ к высшим гуманитарным целям, лишь мысля, чувствуя и идя в согласии со своими народами, угадывая их стремления, сочувствуя их идеалам, помогая неясным иногда чувствам перейти в сознание»[108].

Эти романтические идеи предполагают, что в народе есть некая внутренняя потребность: в истинной религии, то есть такой, которая поддерживает в народе его стремление к добру, а также дает ему авторитетные, непререкаемые указания для разрешения его сомнений, помогает ему подняться после падений, но которая вместе с тем развивает в нем чувства самостоятельности и свободы, которая составляет необходимое условие его нравственного развития. Государь, монарх должен содействовать развитию и осуществлению этой потребности. Это, по мнению Киреева, верно и для русского народа, и для других, и для всего человечества.

При этом Киреев подчеркивал, что славянофилы не навязывают свое видение истории другим народам и народностям, потому что, по его мнению, подлинный, «правильный» национализм, состоит в том, чтобы признавать за каждой народностью, достигшей стадии политического самосознания и проявившей способность к самостоятельному существованию, право на самостоятельность. Чужое право, писал он, вещь священная и попирать его преступно. Однако если говорить о внешней политике, то защита православной веры для него была более важной, чем принцип национальностей. По его мнению, суть национализма состоит в том, чтобы

«каждая народность, достигшая полного политического самосознания и заявившая перед историей (заявляющая и в данное время) способность к самостоятельному существованию, действительно бы и существовала как отдельная, независимая народность»[109].

На практике это может быть не совсем так, но суть именно в этом. Также славянофильские убеждения Киреева требовали единства православных славянских народов, но даже он осознавал, что это требование не может быть реализовано на практике (хотя и не отказывался от него).

Итак, у государя должна быть власть, у народа — сила мнения. Само существование самодержавной монархии в концепции Киреева оправдывалось целью, лежащей в ее основании, — стремлением воплотить в жизнь нравственные принципы русского православия. Монархия не должна быть ограничена законом, но только церковью и представлениями монарха о народном благе (которые он корректирует в ходе совещания с Земским собором). Необходимо отметить, что представления Киреева об интересах народа, отсутствии борьбы и противоречий между сословиями, разумеется, соответствовали скорее его идеальному представлению о слиянии народа и монарха в единую православную симфонию, чем реальному положению дел, а также основывались на славянофильских идеалах «юридически бесформенного» государства, в котором нравственные начала ставятся выше права и закона.

Учреждение Земского собора, законосовещательного органа — это один из ключевых пунктов проекта Киреева. Он видится генералу как наиболее эффективный инструмент постоянного совещания монарха со своими подданными. Это должен быть сословный орган, соответствующий исторически сложившейся, сословной организации русского общества. Напомним, что власть государя, по мнению Киреева, основана не на правовых установлениях, а на этико-религиозных нормах, признаваемых всем обществом. Для того чтобы «быть в курсе» этих самых норм, знать желания и чаяния народа, монарху необходимо постоянно советоваться с народом. Эти совещания и должны быть оформлены в виде Земских соборов, причем их Киреев противопоставлял

одновременно и тирании абсолютизма, и засилью бюрократии. При этом на Земский собор не было необходимости собирать всех подданных, достаточно было только представителей сословий, выразителей их мнений и идей. Это обеспечивало бы столь желанную для него «земщину без бюрократии».

«Работаю усердно над составлением охранительной партии — писал Киреев в 1905 году — 3 пункта: 1) Сохранение полностью «самодержавия». 2) Освещение его советом З[емского] Собора и 3) Совещательный этот собор должен быть избираемым сословиями и группами людей. Следствием постановки этого вопроса является борьба (необходимая) с конституционализмом (и революционистами)»[110].

В Земский собор должны были входить представители крестьянства, духовенства, дворянства, они не должны быть назначаемы (иначе к ним не будет доверия), им должна быть гарантирована свобода при обсуждении любых вопросов и выражения мнения, причем результаты обсуждения должны быть опубликованы. Однако Киреев не забывал подчеркивать, что Земский собор — это способ, необходимый монарху для того, чтобы узнать мнение народа, посоветоваться с ним при необходимости, но не более (вспоминаем формулу «много умов, одна воля»). Он не имеет ничего общего с западноевропейским парламентом, так как не имеет власти, а только совещательный голос. Казалось бы, в таких условиях его значение и влияние должны быть минимальны. Однако, по мнению Киреева, самодержавие в России изначально основывалось не на насилии, а на общественном консенсусе, власть изначально стремилась к диалогу с народом, и именно для этих целей

«в XVI в. стали собираться Земские соборы, благодаря которым гармоничное взаимодействие царя и народа обрело институциональные формы. В период Смуты XVII в. отсутствие сильной, всеми признанной царской власти вынудило земскую Россию принять на себя ответственность за будущее страны. Земский собор января-февраля 1613 г. провозгласил начало новой династии и таким образом лишний раз подтвердил преданность русского народа монархическим началам»[111].

Благодаря Земским соборам взаимодействие царя и народа обрело нужные институциональные формы, а царская власть обрела легитимность. Все трагически изменилось в XVIII веке, когда самодержавие сменилось абсолютизмом, что противоречило сложившемуся сословному укладу. Абсолютизм был лишен народной поддержки, потому что опирался на бюрократию, которая довольно долго не имела никакой «почвы» под собой, то есть не была частью сословной системы, напротив, взламывала ее. Соответственно, монарх в таких условиях не имел возможности привлекать к управлению страной лучшие силы всех сословий и плохо представлял себе насущные потребности населения. Это приводило к принятию не всегда уместных законов и проведению реформ, которые также не находили поддержки в обществе. Решение этой проблемы Киреев видел в проведении ряда реформ, в том числе возрождение Земских соборов как приемлемой и знакомой русскому народу формы взаимодействия власти и общества.

Именно поэтому, по мнению Киреева, государю не нужно опасаться введения Земского собора как совещательного органа. Отчасти эти идеи соответствовали взглядам первых славянофилов (например, К. С. и И. С. Аксакова), однако Киреев не отказывался от них даже в первые годы XX века, в период существования Государственной Думы. Манифест о Государственной Думе он приветствовал, записав в своем дневнике: «Моя детская мечта осуществилась. Народу — совет, решение — царю. Славянофильская теория принята… Совещательное Самодержавие»[112]. Государственную Думу Киреев называл способом непосредственной связи между народом и царем, разрушающим ненавистное ему бюрократическое «средостение». Его настрой поначалу можно было назвать осторожно-оптимистичным:

«Наш дряхлый Polizei Staat, наш бюрократический уклад доживает свои последние не годы, а месяцы. У него два наследника: славянофильский уклад и конституционализм; очень важен вопрос — на чью сторону станут остатки бюрократической рати, наголову разбитой государственными (действительно весенними) актами 18-го Февраля»[113].

Общество, по его мнению, должно было поддержать правительство, которое, в свою очередь, должно было с доверием отнестись к его выбору. Общественное мнение виделось Кирееву как инструмент диалога общества с властью, которое, при всех оговорках, все-таки имело право контролировать правительство и влиять на политический процесс.

Однако Манифест 17 октября и последующие конституционные преобразования Киреев оценивал скептически. Подводя итоги 1906 года, Киреев записывает в дневнике:

«Минувший год служит несчастным переломом нашей истории. Идеалы славянофильства, которыми мы, славянофилы, руководились, которые хотели передать не только России, но и всему свету, по крайней мере, всему славянству — погибают, если совсем уже не погибли. Хомяков видит finis Rossia. В том, что уничтожается община, да ведь все три устоя России — самодержавие, православие и народность — поколеблены до основания и едва ли снова утвердятся. Итак, finis нашей Rossia, а иное может ли быть? Едва ли!»[114].

Киреев полагал, что в первой Думе, при опоре на монархистов или правых, мог быть реализован идеал земского самодержавия, а не западного парламентаризма. Но разочарование наступило достаточно скоро, и уже в 1907 году он с горечью писал в дневнике:

«Пишу Юзефовичу: славянофильская мечта распалась впрах, отлетела навеки! Я долго болезненно цеплялся за нее, за ее развалины, но вижу, что мы не в силах ее воссоздать. Она была близка к осуществлению 6-го августа 1906 года, 17-го [октября] ее убил сам Царь (руку его направлял мерзавец Витте). После роспуска Думы я писал Царю о необходимости изменить избирательный закон, иначе мы получим ту же Думу, что и первая (те же причины будут иметь те же последствия). Конечно, не послушался Царь, но после нынешних выборов нельзя рассчитывать на то, что бы мы излечились от конституционного сифилиса»[115].

Итак, после осознания невозможности осуществления славянофильского проекта, Киреев не видел другого пути для России, чем конституция и революция.

В стране не было политического центра, из которого могло бы осуществляться управление во имя общего блага, основанное не на насилии или разделении общества на борющиеся партии, а на общественном консенсусе. Альтернативой славянофильскому проекту (как он его понимал), являлось «падение в конституцию», кризис самодержавия, а возможно, и упразднение его. В последнем он оказался не так уж неправ.