Для Дмитрия Алексеевича Хомякова — богослова, филолога, педагога, историка и публициста — как и для Федора Дмитриевича Самарина, славянофильство было семейной историей. Он родился 7 сентября 1841 года в Москве, в семье одного из основоположников славянофильства — Алексея Степановича Хомякова, был его сыном. Он окончил историко-филологический факультет Московского университета, затем, продолжая дело отца, подготовил к изданию собрание его сочинений, уделяя много внимания сохранению наследия своего отца, уточнению нюансов его биографии, переводу, изданию, истолкованию и разъяснению его сочинений и переписки[71]. Хомяков-младший активно участвовал в земском движении, занимался благотворительностью, основал и содержал образцовые народные училища в своих имениях, был почетным блюстителем (попечителем) других школ, расположенных в ближайших волостях Тульского уезда. Он неоднократно был избран в члены Тульской уездной земской управы и Губернского земского собрания, а также в мировые судьи и почетные мировые судьи.
В конце 1890-х годов Хомяков был директором Строгановского центрального училища технического рисования, находившегося в ведении Министерства финансов по Департаменту торговли и мануфактур, также был председателем Совета этого училища.
С 1905 года Хомяков был членом «Кружка москвичей» и основателем Союза русских людей, был близок к участникам Кружка ищущих христианского просвещения, переписывался с К. Н. Пасхаловым и, несомненно, был значимой частью славянофильского движения. Умер Хомяков 5 марта 1919 года, похоронен в Даниловском монастыре.
Как представитель славянофильского направления, Хомяков считал своим долгом развивать учение отца, он часто выступал с разъяснениями относительно тех или иных трактовок богословских воззрений славянофилов. Его политические и культурологические взгляды определяло его религиозное мироощущение, его целью было «сохранение религиозных основ жизни русского общества». Хомяков был последовательным сторонником и защитником русского самодержавия, считая, однако, что в триаде «Православие. Самодержавие. Народность» главным является все-таки православие[72], поскольку его бытовое, культурное и этическое значение является подоплекой других сфер жизни русского народа (социальной, экономической, культурной и т. д.).
Поэтому, разбирая его политические идеи — отношение к самодержавной власти, роли и значимости государства в жизни людей, — необходимо сначала обратиться к его взглядам на русское православие.
«Русский народ в области веры живет Православием, в области государственной — держится Самодержавия, а в области быта крепок своей Народностью»[73] — писал Хомяков. И без этих начал, только понятых не в смысле бюрократическом или абсолютистском (как оправдание государственного произвола и идеи того, что монарх в любом случае является нравственным авторитетом), а правильно, невозможно обойтись в государственной или общественной жизни. «Правильно» — это в славянофильском ключе.
Церковь — это соединение людей «как православных», а сложность с этим объединением в том, что любое государственное образование по отношению к ней будет «низшим». Однако, рассуждая о «чистом» православии, Хомяков делает значимую оговорку:
«Православие в смысле абсолютном может стоять только «о себе» и исключает возможность союза с какой бы то ни было государственной задачей и даже с какой-либо национальной. Православие всемирно, превыше государств и народов; оно не отрицает ни государственности, ни народности, но не соединяется ни с чем… Действительно — Православию безразличны и республика, и абсолютизм, и конституция: и оно в этом отношении же может довольствоваться средой совершенно космополитической, оставаясь все-таки же незыблемым учением. Но раз его вводят в миросозерцание, в котором есть еще другие факторы, то надо признать, что дело идет не о нем, понимаемом как «чистое вероучение», а как его, так сказать, эманации, его проявлении в жизни народа, выражающего себя как народ русский и держащегося при этом самодержавной формы правления»[74].
Итак, православие необходимо каким-то образом увязать с гражданственностью и самодержавием, причем таким образом, чтобы оно не выродилось в пустую бюрократическую доктрину. Хомяков предлагает исследовать православие как мировоззрение, которое вытекает из восприятия русским народом православия как веры, а не как церковного учения. Русский народ, по мнению Хомякова, воспринял православие еще в IX веке, став «единственным в мире чисто христианским народом»[75]. С принятия христианства начинается история русского народа, основные добродетели, признаваемые им таковыми, являются именно христианскими (евангельскими), и эта вера была принята большинством народа без внутреннего сопротивления. Оставив в стороне то, насколько Хомяков был прав или не прав в том, что касается истории христианизации Руси, отметим, что христианская вера, по мнению Хомякова, является сутью души русского народа, в этих самых душах могут существовать какие-то «вне христианские» остатки, но «по природе» своей это христианские души. У такого понимания себя православным народом есть интересные политические последствия в части дискуссии о том, что значит быть русским. Для Хомякова, разумеется, русский — это православный:
«Русский народ назвал себя «православным» только в этом смысле, но этим он предрешил весь характер своего просвещения и, так сказать, всю свою историческую программу: со времени принятия Христианства для русского народа одна цель исторической жизни, как народа, — осуществить, по возможности, Православие в вере и в жизни; пока он другой не понимает; и это ясно доказывается тем, что он охотно протягивает руку только единоверцам, совершенно игнорируя, например, единоплеменность»[76].
Православие — это вера свободы, она освобождает душу, в том числе от национальных ограничений, дает возможность служить общечеловеческим идеалам и ставить все земные цели и задачи человека в земной жизни в зависимость от того, что согласно с верой или противно ей. Если другие народы пожелают присоединиться к русской культуре, к православной вере, они могут стать частью русской государственности[77].
Истинно православный человек, озабоченный духовными проблемами и воспринимавший политику как сферу жизни, имеющую сугубо прикладное значение, не стремится к власти, считая ее бременем, а не привилегией. Наилучшая форма государственного устройства для него — это самодержавие, т. к. оно не требует от человека активного участия в управлении страной и вообще в политической жизни.
Этот второй элемент триады — самодержавие — также подробно исследуется Хомяковым. Он пишет, что самодержавие (или единодержавие) в простых формах встречается в истории всех народов на ранних этапах развития их государственности, но постепенно оно заменяется другими, более сложными формами государственной жизни[78].
В России же царь и народ долго были едины, между правителем как головой и народом как членами тела государства существовала живая, органическая связь (вдохновленная православной верой), и поэтому понадобилась серьезная встряска в виде петровских реформ, чтобы разрушить эту связь: заменить свойственную русскому обществу самодержавную форму правления совершенно не свойственным ему западным абсолютизмом, привнеся «к нам власть ради власти, автократорство ради самого себя, самодовлеющее»[79]. Такая форма единовластия, по мнению Хомякова, уже не является истинным самодержавием. Это было «императорство», личный произвол, возведенный в принцип власти, абсолютно искусственный, не соотносящийся с традиционными для России формами управления. Абсолютизм, не понятый и не поддерживаемый народом, «отгородился» от народа бюрократией, создав сложный государственный механизм, который нуждается для своего функционирования во всё большем количестве чиновников, «разрастаясь» и «опутывая, как плющ, как Царя, так и народ, благополучно друг от друга отрезанных петровским началом западного абсолютизма»[80]. Здесь мы видим уже знакомую нам идею «бюрократического средостения», о которой писали многие славянофилы, и которая, по их мнению, мешает непосредственному общению царя с народом. Самодержавие, по мнению Хомякова, по природе своей всегда считало себя ограниченным, а безграничным, абсолютным, только условно (каким бы ни было по форме), в пределах той ограниченности, которая происходит из ясного осознания монархом начал народности и церкви.
В отличие от него, абсолютная власть монарха всегда стоит перед опасностью бюрократического произвола, которое является «средостением», сплетающим нити государственного управления так, что разобраться в них могут только сами чиновники. После петровских реформ такая система установилась и в России, а истинные представления о самодержавии остались только в народных умах, которые до сих пор мыслят самодержавного монарха как единого с народом выразителя общенародной воли.
Говоря о петровских реформах, Хомяков отмечает также еще одно важное их следствие. Церковная жизнь в древней Руси была, по его мнению, так тесно связана с гражданской жизнью народа, что церковное управление происходило «на глазах у всех». Оно не было чем-то таинственным и закрытым от посторонних глаз. Петровская же реформа разорвала эту органическую связь и с тех пор верующий народ и церковные иерархи живут «двумя разными жизнями». До Петра не было отдельного духовного сословия, и сословное разделение не стояло «средостением» между народом и пастырем, а после образования Синода и возникновения обер-прокурорства пастырь стал государственным бюрократом.
Это противоречит и сути православия, и тому типу самодержавной власти, который изначально был соразмерен России, русскому народу — это самодержавная власть, в основании которой лежит вера, православие, которое внутренне само ограничивает себя представлениями о вселенской правде, о благе и правде. Русский народ, «живущий верой и бытом», твердо стоит на принципе самодержавия, предполагающем, среди прочего, отстранение от участия в политической жизни, в которой видится лишь «необходимое (или неизбежное) зло». Бремя управления возложено на правителя, как на избранное и жертвующее собою для общего блага лицо, т. е. царя,
«за что и воздает ему и честь, и любовь, соразмерную с величием его царственного подвига, понимая всю оного тяготу, нисколько не умаляемую всеми внешними атрибутами блеска и роскоши, которыми оно облечено, как средоточие земного величия с его земной помпой. При таком духовном состоянии народа, или, точнее, при таком настроении народного духа, не может быть места подозрению между властью и им. Народ не подозревает власть в наклонности к абсолютизму, ибо он считает власть органическою частью самого себя (курсив мой. — М. М) выразительницей его самого, неотделимой от него; и по тому самому ему не придет никогда в голову мысль об ее формальном ограничении, пока он не поймет возможности того, что власть может от него отделиться, стать над ним, а не жить в нем»[81].
Самодержавие — это активное самосознание народа, сконцентрированное в одном лице(правителя), поэтому истинно самодержавное правление не ограничивает свободу людей именно потому, что власть ограничивает себя моральными предписаниями. Здесь Хомяков рассуждает вполне в русле западной средневековой теории христианской власти, предполагающей ответственность правителя за спасение души народа.
По мнению Хомякова, истинное самодержавие даже устраняет некоторые дурные стороны и недостатки представительного правления и вполне совместимо с ним. Главное его достоинство заключается в личной нравственной ответственности власти. В то же время Хомяков не считал, что представительное правление не может быть ответственным: этот принцип может быть выражен в нем хотя бы в ответственном министерстве. Однако самодержавная форма правления видится ему более подходящей.
При этом, по его мнению, ценность самодержавия заключается даже не в его собственных достоинствах, а в том, что оно является своеобразным симптомом духовного строя народа:
«Самодержавная форма правления возможна только у того народа, который почитает наиценнейшими не могущество, не утонченность политической системы, не принцип «обогащения», а свободу быта и веры, свободу жизни, для достижения которой государство только орудие, и такое, прилепиться к которому — значит сделать средство целью. Раз же оно сделалось целью, оно, конечно, поработит себе человека и отвлечет его от той свободы, которая дорога человеку неизвращенному и которая есть прирожденная его потребность. Когда народ видит в государстве лишь средство, то, конечно, то, что он государством охраняет, для него важнее и дороже охраняющего. Что же может быть это высшее, что он государственной оградой только охраняет? Конечно — только вера, сохраняемая отвлеченно в душе и выражаемая конкретно в жизни — быт»[82].
Хомяков, вероятно, мог бы согласиться со словами А. А. Киреева о том, что русский народ «избавлен» от политики и не интересуется ею. По его мнению, для того, чтобы государственные вопросы занимали народ больше, чем его быт, «бытовая вера», необходимо, чтобы этой самой веры в нем значительно поубавилось:
«народ, живущий верой и бытом, твердо стоит на принципе Самодержавия, т. е. устранения от политиканства, в котором видит лишь необходимое (или неизбежное) зло, которое возлагает, как бремя, на избранное и жертвующее собою для общего блага лицо — Государя, за что и воздает ему и честь, и любовь, соразмерную с величием его царственного подвига, понимая всю оного тяготу, нисколько не умаляемую всеми внешними атрибутами блеска и роскоши, которыми оно облечено, как средоточие земного величия с его земной помпой»[83].
Таким образом, в идеальной ситуации подлинного самодержавия, персона правителя мыслится Хомяковым действующей ради общего блага, власть воспринимается им как бремя и обязанность, а не как привилегия. В этой ситуации власть не склоняется к абсолютизму, а народ воспринимает ее как органическую часть самого себя, как выразителя своих нужд и чаяний. В этом случае какие-либо формальные (правовые) ограничения признаются излишними, вполне достаточно внутренних нравственных ограничений самого правителя:
«ему не придет никогда в голову мысль об ее формальном ограничении, пока он не поймет возможности того, что власть может от него отделиться, стать над ним, а не жить в нем. Власть вполне народная — свободна и ограничена в одно и то же время: свободна в исполнении всего, клонящегося к достижению народного блага, «согласно с народным об этом благе понятием»; ограничена же тем, что сама»[84].
Власть, понятая как бремя, а не как привилегия, является, по мнению Хомякова, краеугольным камнем христианского самодержавия. Важным моментом является то, что Хомяков, в духе апостола Павла и Августина Аврелия, писал не о том, что священна власть как институт, но о внутренней сущности самодержавия, о его духовной, нравственной составляющей:
«священность власти как института вообще, не имеет отношения к вопросу о значении Самодержавия, как такового. Но Самодержавие священно, так сказать, из себя, и эта его священность как идея возможна лишь там, где и все и каждый видят во всяческой власти лишь бремя, а не вкусили «прелести» ее»[85].
При этом истинная самодержавная власть допускает общение с народом в виде Земских соборов, однако они, по мнению Хомякова, далеко не всегда могут быть удачным средством решения внутригосударственных проблем, иногда являясь лишь симптомом болезни — слабости власти и оторванности ее от народа. Истинно самодержавный правитель всегда найдет способ сохранить возможность общения с народом, при этом Земский собор — это только один из вариантов.
Как уже отмечалось ранее, Хомяков считал, что тот тип самодержавной власти, который изначально был соразмерен России, русскому народу — это самодержавная власть, в основании которой лежит вера, православие, которое внутренне само ограничивает себя представлениями о вселенской правде, о благе и правде. По его мнению, в большинстве европейских стран, принявших христианство, оно было адаптировано к уже существовавшей там языческой культуре, в то время как на Руси ко времени принятия христианства языческие верования еще не сформировались в особую религию, поэтому русские — это народ, который изначально начал формироваться как христианский.
Эта вера стала для него определяющей:
«Истинная вера действительно есть субстанция народа, раз он ее усвоил. Так русский народ понял христианскую веру с самого начала, и только он смог так ее понять, потому что он, «благодаря своей своеобразной истории», как будто ждал этого духовного света, чтобы осознать себя как народ и свою народность отождествить с верой»[86].
Поэтому задачей русского народа является осуществление христианского идеала на земле. Это предполагает, в числе прочего, ответственность государства за материальное благополучие граждан, поддержку нуждающихся и вообще развитую социальную политику. Однако все реформы должны проводиться с учетом исторического опыта страны — поэтому, например, крестьянская община должна быть сохранена, потому что она, по мнению Хомякова, являлась стабилизирующим институтом, сглаживающим социальные противоречия.
Государство в России — это воплощение веры и традиций. Православное мироощущение русского народа является определяющим и в том, каким должно быть государственное устройство, которое его «оформляет». Одна из задач государства — сохранение религиозных основ русского общества. Как и Д. Н. Шипов, Хомяков считал, что политические и правовые формы существования государства вторичны по отношению к тем задачам, для решения которых они существуют:
«Государство… — это явление этого мира, лежащего во зле, но не безусловно злое, а наоборот, условно благое, в меру возможности быть чему-либо благому в человеческой среде. Православный видит в нем лишь неизбежное явление помутившейся жизни падшего человечества, и, как к таковому, он относится к нему с той сдержанностью, с которой надо к нему относиться, и без чего обойтись нельзя»[87].
Поэтому наилучшей формой государственного устройства, которая позволит православному человеку в наибольшей степени отрешиться от политических дел, является самодержавие.
Однако Хомяков считал, что таким образом дело обстоит только в России, и в других странах ситуация не обязательно будет такой же. Искусственное навязывание чуждых народу форм политического существования не приведет ни к чему хорошему. Каждый народ оригинален в своем государственно-церковном измерении, и принцип народности является основой любого государства и общества. Народность — это индивидуальность народа, его духовный и душевный склад, его культура. Народность дает исторический народный тип, индивидуальный и интересный. И чем сильнее в народе развита эта самая народность, тем важнее и плодотворнее его роль в мировой истории. У каждого народа свой путь, поэтому копирование форм правления или государственного устройства не всегда полезны.
В отличие от Ф. Д. Самарина, Д. Н. Шипова и даже А. А. Киреева, Дмитрий Алексеевич Хомяков не предлагал конкретных вариантов государственных преобразований и развивал теоретические представления своего отца. Он выстраивал так называемую «метафизику власти», основанную на единстве царя и народа и противостоящую механистическому пониманию государства как аппарата управления. Разрабатывая свою теорию и историю самодержавия, Хомяков оставался идейно более близким к старшему поколению славянофилов, чем к своим современникам. Его взгляды интересны обоснованием различия между самодержавием и абсолютизмом. Самодержавная власть в его понимании представляла собой патриархальную власть правителя, ни в коем случае не являющуюся деспотической. Это олицетворенная (в прямом смысле) воля народа, и призвание самодержца состоит не в том, чтобы «творить свою волю», а в том, чтобы быть выразителем интересов и воли народа, его духовных потребностей, его миропонимания. Самодержец неотделим от своих подданных, между ними нет никакого «средостения», его действия должны быть выражением народного духа. Поэтому власть и свободна, и ограничена одновременно.
Абсолютизм же основывается на силе, насилии, он подавляет и общественные инициативы, и народовластие. С точки зрения Хомякова, в реальности абсолютная власть часто подменяется бюрократическим произволом. Бюрократы — это просто управленцы, они ничего не знают о нуждах и чаяниях народа, в их задачи не входят размышления об общем благе, и именно к такому бюрократическому абсолютизму привели Россию петровские реформы.
Здесь мы снова встречаем все то же славянофильское стремление восстановить доверие и единение между властью и народом, без которого невозможно подлинное самодержавие.