Ни в одной из сторон английской жизни изменения в эпоху Тюдоров не были столь очевидны, как в религии. Но здесь изменение было не в сторону симметрии. Напротив, в начале периода мы видим нацию, поклоняющуюся по канонам и исповедующую веру, практически идентичную вере их предков много веков назад, и всем соседним странам Западной Европы под господством Рима. В конце периода мы видим государственную церковь, состоящую из нескольких партий, расходящихся друг с другом в вопросах верований и обрядов и объединенных только враждебностью к тем, кто все еще поддерживал римскую веру. Римская церковь, претендующая на титул католической или универсальной, в самом реальном историческом смысле выступала за союз, Реформатская церковь уже одним своим обычно применяемым к ней титулом показывала, что она стоит за разъединение, а сущностью протеста являются разногласия. Реформация, по сути, расколола западное христианство на две основные части, причем группа протестантов почти неизбежно, из-за различий течений, впоследствии должна была расколоться еще больше. В Англии Реформация разделилась на три направления: (1) антипапское, одобренное подавляющим большинством нации; (2) антиклерикальное, поддерживаемое средним классом и многими дворянами; (3) доктринальное (или антисакраментальное), приветствуемое энергичным и быстро растущим меньшинством.

Кульминацией антипапской реформации стала личная ссора Генриха VIII с папой Климентом VII. Король, будучи не в состоянии убедить Папу расторгнуть его брак с Екатериной Арагонской, и будучи в равной степени неспособен расторгнуть этот брак как-либо еще, пока Папа являлся главой церкви Англии, сверг власть Римской церкви, объявил себя Верховным главой церкви в Англии и добился развода, который совершил архиепископ Кентерберийский. Эта страна никогда не питала большой любви к папам, большинство из которых смотрело на нее просто как на источник обогащения для себя и своих друзей, папство часто находилось в руках величайших негодяев, которых породил итальянский Ренессанс, а папский двор стал синонимом коррупции и вымогательства. Такие злоупотребления, как продажа «индульгенций», оскорбляли самых вдумчивых верующих. Узурпация Генриха не имела очевидных последствий, кроме утечки определенной суммы денег из карманов Папы в английские карманы короля. Похоже, миряне не возражали против этого изменения. Духовенство, которое, естественно, больше заботилось о единстве христианского мира и о положении Папы как прямого преемника святого Петра, возмутилось нововведением, но по большей части мрачно приняло верховенство Генриха, успокаивая свою совесть формулой: «насколько позволяют законы Христовы». В результате на официальном языке Папу низвели до ранга простого Римского епископа и объявили не обладающим большей властью, чем любой другой епископ, хотя на самом деле он продолжал управлять Церковью во всей Западной Европе, кроме этого острова и некоторых частей Германии. Наиболее агрессивные реформаторы обычно называли его Антихристом или еще как-то столь же невежливо. Однако его верховенство было реальным фактом, а учение и ритуалы английской церкви в будущем регулировались суверенами или их представителями. Даже временное восстановление папской власти в царствование Марии могло быть вызвано только осуществлением того верховенства, от которого она так стремилась отказаться. И все же последним ударом, окончательно отделившим Англию от Рима, стала папская булла об отлучении от церкви Елизаветы и ее подданных.

Существование многих антиклерикальных и особенно антимонашеских настроений в Англии до эпохи Тюдоров очевидно и естественно. Духовенство в совокупности обладало огромным богатством и поразительными привилегиями, которые не могли не вызывать зависти и могли быть оправданы только в том случае, если их обладатели поддерживали высокий моральный и интеллектуальный уровень. О том, что в XV веке большая часть духовенства прискорбно отставала от любого подобного стандарта, свидетельствуют постоянные жалобы на их невежество, лень и безнравственность со стороны епископов и других вполне ортодоксальных критиков, таких как ректор Университета Оксфорда Томас Гаскойн[77]. Если в течение первых тридцати лет правления Тюдоров что-то и изменилось, то лишь в очень незначительной степени, поскольку кардинал Вулси, настоятель Колет и сэр Томас Мор единодушно осуждают невежество духовенства и сокрушаются о вручении священных орденов недостойным кандидатам. Более того, в 1490 году аббатство Сент-Олбанс, один из величайших монастырей королевства, оказалось в шокирующем положении безнравственности и беспорядка, в том же году Папа Иннокентий VIII приказал архиепископу Мортону выяснить условия домов цистерцианцев и других привилегированных орденов, где, как говорили, царила большая распущенность.

Ожесточенное отношение к духовенству проявилось в 1514 году, когда лондонского портного-купца Ричарда Ханна, поссорившегося с настоятелем, арестовали за ересь и бросили в тюрьму, где позже нашли повешенным. Хотя вполне вероятно, что он покончил жизнь самоубийством, присяжные коронера обвинили в убийстве епископа и двух других лиц, после чего епископу пришлось обратиться к королю с просьбой о беспристрастном судебном разбирательстве, поскольку лондонские присяжные наверняка осудили бы любого священнослужителя. Это ожесточение против прелатов усиливалось жадностью и высокомерием Вулси, который в течение первой половины правления Генриха VIII практически правил королевством. Падение кардинала не принесло популярности епископам, к этому времени в воздухе витали религиозные изменения, и скамья епископов вскоре разделилась на два лагеря, которые поддерживали, соответственно, Старую и Новую религии с яростностью, далекой от назидательной. Если бы не было серьезных антиклерикальных настроений среди буржуазии, представители которой образовали палату общин в парламенте 1536 года, Генрих не смог бы проводить свою политику подавления монастырей. Верно и то, что Кромвель, с помощью недобросовестных инструментов, собрал такой список монастырских злоупотреблений и коррупции, что это могло бы шокировать собрание неопытных людей, потребовавших уничтожения этих обителей греха. Но парламенты Генриха не были ни такими раболепными, ни такими простодушными, как воображали некоторые писатели. При случае они могли изменить или даже отменить меры, которые хотел принять король. Они прекрасно понимали, что обладание доходом в 200 фунтов в год не было настоящим испытанием добродетели и что закон, запрещающий все монастыри, имеющие доход ниже этой цифры как места отвратительного проживания, но сохраняющий все более богатые (несмотря на то, что согласно отчетам они были одними из самых злостных преступников), так что места, где сохранялась истинная религия, не следует понимать буквально. Таким образом, мы можем утверждать, что роспуск монастырей был преднамеренным актом или, по крайней мере, имел одобрение народа через его представителей в парламенте.

Упразднение монастырей не было совершенно неожиданным явлением. В 1514 году, за двадцать лет до разрыва с Римом, когда епископ Винчестерский Фокс основал Колледж Корпус-Кристи в Оксфорде, его первым намерением было создать колледж для монахов, но его друг, епископ Олдем Эксетерский, отговорил его, сказав: «Мой друг, неужели мы будем строить дома и обеспечивать средства к существованию для группы монахов-бродяг, чей конец и падение мы скоро увидим? Нет, нет, гораздо лучше, если мы позаботимся о росте образованности и о тех, кто своей ученостью принесет пользу церкви и обществу». Десять лет спустя кардинал Вулси с согласия Папы упразднил около двадцати самых маленьких монастырей и передал их владения своему новому колледжу в Оксфорде, который после его падения был основан королем Генрихом как Крайстчерч, и своей школе в Ипсвиче, которая так и не была завершена. Теперь остатки небольших монастырей были сметены. В Линкольншире и Йоркшире происходили восстания, самым грозным из которых было «Паломничество благодати», главным образом направленное на восстановление монашества, но это движение не получило большой поддержки. В течение следующих трех лет на уцелевшие монастыри постоянно оказывалось давление, и с помощью взяток и угроз почти всех глав крупных владений убедили сдать свои дома «по собственному желанию» королю… Некоторые, особенно аббаты Гластонбери, Рединга и Колчестера, отказались и были казнены по сфабрикованным обвинениям в государственной измене. Так, к 1540 году все монастыри Англии перешли в руки короля.

Ненависть к приходскому духовенству была вызвана их жадностью и пренебрежением к своим обязанностям. С давних времен признавалась обязанность каждого человека откладывать десятую часть своего дохода на служение Богу, в том числе и на содержание Церкви. Десятины — десятый сноп зерна, десятый агнец или поросенок, десятая часть прибыли от торговли — вскоре стали главным пожертвованием приходских церквей. Трения между теми, кто должен, и теми, кто требовал десятины, были неизбежны. Проведем современную аналогию. Очевидно, что каждый человек обязан вносить свой вклад в расходы на управление городом и страной, однако сборщики подоходного налога непопулярны и склонны вызвать недовольство там, где пытаются получить свои взносы при помощи излишне своевольных действий. Поэтому, когда священник пытался принудить к уплате десятины, отлучая неплательщиков, то есть отрезая их от Церкви и подвергая, таким образом, опасности их бессмертные души, многие считали, что подобное действие несовместимо с христианством. Духовенство проявляло жадность не только к десятинам. В случае смерти прихожанина священник мог требовать в качестве «погребения» кого-нибудь из скота усопшего, а если у него не было живого скота, то лучший предмет одежды или мебели, и во многих случаях священник реализовывал свое требование, хотя часто это означало лишение бедной вдовы ее единственной коровы, а значит, и средств к существованию.

Если настаивать на том, что «работник достоин своей платы» и что духовенство находилось в рамках своих прав, то следует указать, что многие из них никоим образом не были достойны того, что требовали. Очень часто фактическим владельцем церкви был мужчина или даже простой мальчик, который никогда не приближался к своему приходу. Многие из таких людей, более благородных по происхождению, чем по натуре, были «плюралистами», держали полдюжины приходов и исполняли свои обязанности, назначая самых дешевых викариев, каких только могли найти. Как мы уже говорили, значительная часть мелких священников признавалась искренними церковниками невежественными и недостойными. Неудивительно, что клерикальные писатели в ранние дни Тюдоров были вынуждены с грустью признавать непопулярность духовенства.

Парламент 1532 года покончил с вопиющими пороками мортуариев, плюрализма и отсутствия священнослужителей в приходах, и внес некоторые улучшения. Приход протестантской Реформации не сразу наполнил церкви множеством ангельских служителей. Наоборот, каждое изменение — к протестантизму при Эдуарде VI, обратно к католицизму при Марии и снова к протестантизму при Елизавете — означало отставку или изгнание более серьезного духовенства. Большая часть тех, кто сохранил свой заработок, были приспособленцами или, по крайней мере, людьми, способными приспособить свою совесть к переменчивым требованиям властей. Поэтому быстрого роста популярности духовенства не произошло, и мы видим, что в Лондоне при Эдуарде VI священников приходилось защищать от насмешек, оскорблений и даже нападок молодых горожан. Одним из главных изменений в статусе духовенства, которое внес протестантизм, стало их право вступать в брак. Римская система, согласно которой духовенству, составлявшему примерно двадцатую часть мужского населения, не разрешалось иметь жен, что приводило к очевидным злоупотреблениям. Тот факт, что примерно пятая часть бенефициарного духовенства состояла в браке в то время, когда Мария взошла на престол, показывает, что это разрешение было горячо принято. Однако это изменило и в некотором роде понизило положение сельских священников. Среди людей столь же высоких нравственных качеств (несмотря на то, что я говорил о развращенности Церкви, надо помнить, что таких всегда было достаточно), холостой священник стоял более обособленно от рядовых прихожан; не имея возможности, из-за своей должности, стать отцом семейства, он становился отцом своих прихожан. Женатый священник был более человечен, а также, поскольку тот, у кого были жена и дети, «давал заложников фортуне», то есть был более зависим от щедрости своей паствы. Так что более поздняя покорность священников во многом объясняется введением брака среди духовенства.

При рассмотрении доктринальных изменений этого периода необходимо помнить, что Англия в начале четырнадцатого века была сильно затронута еретическим учением Уиклифа и его последователей, лоллардов. Хотя власти огнем и мечом пресекали открытое исповедание лоллардизма, его доктрины все еще тайно и полутайно процветали во многих частях королевства, особенно в Лондоне, и готовили людей к восприятию очень похожего учения протестантских реформаторов. В первые года шестнадцатого века, до того, как Лютер бросил вызов Риму, ересь росла, несмотря на суровость церкви, так что в 1511 году итальянский секретарь короля Аммонио в шутку написал Эразму, что постоянное сжигание еретиков привело к повышению цен на дрова. Он добавляет, что, несмотря на это, их число растет, и, например, брат его слуги основал секту и даже приобрел некоторое количество последователей. И лолларды, и протестанты отвергали высший авторитет церкви и вместо него превозносили Библию. Римская церковь, в равной степени признавая Библию посланием от Бога, утверждала, что это послание должно быть истолковано простым людям теми, кто специально посвящен и подготовлен для этой цели, в то время как протестанты утверждали, что Библия может быть понята любым человеком, «находящимся в состоянии благодати». Таким образом, с протестантской точки зрения было важно, чтобы переводы Библии были доступны всем, в то время как римляне не одобряли распространения переводов и запрещали использование любых версий, которые не были ими приняты. Когда в 1526 году на континенте напечатали и ввезли в Англию контрабандой английскую версию «Нового Завета» Уильяма Тиндейла, епископы объявили ее еретической и предали копии огню не потому, что это был перевод, а потому, что книга содержала часть пропаганды, многие фразы были переведены таким образом, а примечания на полях сформулированы так, чтобы нападать на ортодоксальные доктрины Церкви. Не менее заметным последствием разрыва с Римом стал приказ короля Генриха 1538 года о том, что копия Библии на английском языке — «Большая Библия», подготовленная Джоном Роджерсом[78] и Майлзом Ковердейлом[79], представлявшая собой частично — перевод с латинской Вульгаты, а частично — переписанную работу Тиндейла — должна быть в каждом приходе. Результат был неутешителен, так как приводил к постоянным ссорам и препирательствам между невежественными, но самоуверенными читателями. С другой стороны, Библия в ряде слегка различающихся версий оставалась, даже во время реакции Марии, главным объектом изучения большинства англичан, которые хоть немного умели читать, и, таким образом, влияла не только на мнения, но и на мировоззрение поздней тюдоровской литературы.

Перевод церковных служб стал естественным продолжением перевода Библии. Английские молитвы для частного использования были известны издавна, но общественные богослужения в Англии, как и во всех католических странах, проводились на латыни — универсальном языке науки и грамоты. Преимуществом было то, что англичанин за границей или иностранец в Англии мог следить за службой так же, как если бы он был в своей приходской церкви. Но недостаток заключался в том, что даже в своей приходской церкви мало кто мог понять хоть что-нибудь, а многие и вовсе не понимали богослужения. К концу правления Генриха VIII архиепископ Кранмер составил английскую литанию, или форму молитвы, которую следует использовать в процессии, а в 1549 году, после того как воцарение Эдуарда VI сделало протестантизм государственной религией, он издал полный текст английского молитвенника. Этот Первый молитвенник Эдуарда VI был основан на проверенных столетиями латинских молитвах и по стандарту чистой литературы являлся шедевром английского языка. Он заменил множество богослужебных книг, и в нем старые службы были объединены в утреннюю молитву, а вечерня и повечерие — сжаты в вечернюю молитву. Тремя годами позже, в 1552 году, был издан Второй Молитвенник, по своему тону еще более подчеркнуто протестантский. После того как его отменила королева Мария, восстановившая старые латинские богослужения, он был возрожден и утвержден Елизаветой с очень небольшими изменениями (из которых самым важным было изменение слов освящения, которое сделало допустимой веру в Реальное Присутствие) и продолжает использоваться практически без изменений вплоть до настоящего времени.

Крупным изменением, внесенным английским молитвенником, было преобразование мессы в причастие. Для обеих сторон Евхаристия была центральной чертой христианского богослужения. Римская месса была жертвоприношением, постоянным повторением добровольной смерти Христа, протестантское причастие было воспоминанием об этой смерти, перенесенной однажды и действенной на все времена. Католики, придерживаясь учения, известного как Пресуществление, считали, что в момент освящения хлеб и вино превращаются в настоящие Тело и Кровь Христовы; лютеранские протестанты, под чьим влиянием был составлен Первый Молитвенник, считали, что происходило мистическое изменение, благодаря которому элементы, хотя и остались хлебом и вином, содержали духовное тело и кровь. Швейцарская протестантская школа во главе с Цвингли считала, что хлеб и вино неизменны и носят чисто символический характер. Со времен издания Второго Молитвенника среди английских реформаторов преобладало существенное влияние швейцарской школы. Учение о пресуществлении стало разделительной линией между старой и реформатской церквями, люди не только спорили о его истине, но и отдавали свои жизни; одни считали свое поклонение Таинству священным (освященной облатке), те, кто не верил в это, отождествляли такое поклонение с идолопоклонством. Каждая сторона с энтузиазмом уверяла в истинности своих взглядов, считая других преступно заблуждающимся и греховно упрямыми.

С поклонением Таинству был связан весь вопрос об обожании образов и реликвий и почитании святых — практиках, которые подвергались нападкам со стороны лоллардов и еще более яростным нападкам со стороны протестантов. Невозможно провести грань между религией и суеверием, и образ, который для одного человека мог стать подспорьем для размышлений о достоинствах святых, для другого был талисманом с магическими или чудотворными свойствами. Католическая церковь защищала верующего, преклонившего колени перед образом, считая: «Он говорит не с изображением, которое сделал плотник и нарисовал художник, если только он не глупец». Утверждение было достаточно верным, но оно не учитывало большой процент глупцов среди населения, не говоря уже о значительной части мошенников, которые были готовы использовать эту глупость, поощряя подношения определенным образам в своих церквях или монастырях. Соприкосновение с чудотворным образом или чудотворными реликвиями делало церковь центром паломничества — местного, национального или общеевропейского. Святыни, такие как святилища св. Фомы (Беккета) Мученика в Кентербери и Пресвятой Богородицы в Уолсингеме, привлекали паломников со всей Европы, некоторые из которых были благочестивыми, другие искали исцеления от болезней, а третьи просто желали осмотреть достопримечательности. Среди последних был великий ученый Эразм, ортодоксальный католик, но человек, обладающий проницательностью и чувством юмора, который в 1512 году оставил остроумный отчет о своем посещении Уолсингема, описывая жадность и невежество хранителей реликвий и абсурдность самих реликвий. В этих святилищах действительно происходили замечательные исцеления, и те перечни чудес, которые сохранились, кажутся столь же подлинными, как и свидетельства, которые в наши дни сыплются в офисы каждого продавца запатентованных лекарств, но иногда заслуги благочестивых умерших использовались в политических целях. В самом начале эпохи Тюдоров, когда трон Генриха VII еще не утвердился прочно против соперников-йоркистов, могила последнего ланкастерского короля, благочестивого, кроткого, но некомпетентного Генриха VI в Виндзоре превратилась в центр паломничества, в его честь сочиняли службы и собрали обильный урожай чудес. Генрих VII обратился к Папе с просьбой официально канонизировать своего королевского тезку, который уже был неофициально причислен к лику святых, но цена отпугнула бережливого короля, да и политическая необходимость отпала, когда трон окончательно закрепился за ним. В качестве контраста мы можем отметить действия Генриха VIII после разрыва с Римом, когда он напал на самого популярного из всех английских святых, Фому Кентерберийского. Чтобы воспрепятствовать духовенству сопротивляться его власти, король приказал объявить Бекета не святым, а предателем за его оппозицию Генриху II, вычеркнуть его имя из всех богослужебных книг и сжечь его кости. Этот процесс глубоко потряс всех ортодоксальных католиков, чьи предшественники сожгли кости Уиклифа, а их преемники, при Марии, сожгли кости Бусера.

Падение Бекета сопровождалось разграблением его святыни, которая с ее сверкающими реликвиями, оправленными в золото, считалась одним из самых величественных зрелищ в христианском мире. Богатство, расточавшееся двенадцатью поколениями пилигримов, теперь ушло в казну Генриха VIII, и его кульминация славы — рубин, подаренный Людовиком VII, пламенное великолепие которого описывали итальянские путешественники времен Генриха VII, отныне сиял на руке короля. Та же участь постигла и другие святыни по всему королевству, эти центры богатства, искушавшие экстравагантного короля. При Эдуарде VI и Елизавете объявили войну образам, сначала тем, которые считались объектами суеверного почитания, а затем и всем остальным. Статуи, резные и расписные алтари, витражи безжалостно уничтожались или искажались, кроме того, реформаторы были так далеки от отношения св. Павла к «хвале крестом», что крест или распятие с сопутствующими фигурами Пресвятой Богородицы и св. Иоанна, которые практически в каждой церкви обозначали разделение между алтарем и нефом, были снесены, и даже использование крестного знамения при крещении некоторые начали считать суеверием. Чистилище осуждалось реформаторами как небиблейское, молитвы за умерших были запрещены, а памятники с надписями, просящими молиться за тех, кого они поминали, разрушались ревностными вандалами. До Реформации стены церквей были покрыты картинами на библейские, аллегорические или легендарные сюжеты, но теперь их выбелили и заменили аккуратно написанными текстами, возможно, более поучительными для тех прихожан, которые умели читать, но уж точно менее декоративными.

Каким бы ни был выигрыш в чистоте учения, Реформация нанесла сокрушительный удар по красоте поклонения. Падение монастырей превратило в руины многие из лучших храмов королевства — не только великолепных по своей архитектуре, но и полных прекрасных памятников. Ни у кого не хватило духа спасти эти шедевры. Ни их историческое значение, ни красота не уберегли их. Ренессанс ввел в моду восхищение искусством греческих и римских времен, но искусство более близкого прошлого ценилось мало. Огромные количества сокровищ, посуды и драгоценностей, захваченных в монастырях, в том числе неподражаемые шедевры средневекового мастерства, бросали в плавильный котел. Позже, когда уполномоченные Эдуарда VI отобрали у приходских церквей все, кроме единственного комплекта сакраментальных сосудов, необходимых для причастия, эту добычу постигла та же участь. В одном списке, составленном в 1550 году, зафиксирована переплавка почти ста тысяч унций церковной утвари. Мало кто понимает, насколько богатыми были украшения даже в небольших церквях. Во многих деревенских храмах было больше утвари, чем сейчас может продемонстрировать большинство соборов, и это помимо наборов цветных и вышитых облачений, фасадов алтарей, знамен и драпировок. Все это великолепие уничтожили реформаторы, и хотя грабежи завершились со смертью Эдуарда VI и были остановлены при Марии, но вспыхнули с новой силой при Елизавете. Во время римской мессы многие прихожане не принимали причастия, а те, кто принимал, получали только хлеб, вино же было только для священников. В реформированном Причастии все присутствующие получали и хлеб, и вино. Таким образом, маленькие и неглубокие старинные чаши оказались непригодны, и их приказали заменить «большими чашами», так что едва ли хоть в одном приходе из ста сохранились дореформационные кубки.

С менее сложным ритуалом пришла большая формальность поклонения. Католическая церковь учила, что долг каждого человека слушать мессу каждый день, если это возможно, обязательно по воскресеньям и в дни святых. Совершенно очевидно, однако, что даже те, кто соблюдал эту обязанность, не считали нужным присутствовать на всей службе, они входили и выходили, когда им заблагорассудится, но старались присутствовать в момент освящения. В государственной церкви Елизаветы гражданские власти под угрозой штрафа принуждали к участию в утренней молитве. К этому времени религия отождествлялась с политикой, и человек, который дистанцировался от церкви, очевидно, мог быть католиком, из чего делали вывод, что он был нелояльным или, в лучшем случае, нерешительным подданным королевы. Аналогичные изменения произошли и в проповеди. Во времена католической церкви священник должен был проповедовать и наставлять свою паству, но этим долгом часто пренебрегали. Ортодоксальные епископы постоянно порицали медлительность своего духовенства в этом отношении, а протестанты постоянно издевались над католиками, называя их «бессловесными псами». В переходный период в начале правления Эдуарда VI Хью Латимер[80], очень трудолюбивый и энергичный проповедник, сожалел о нерадивости епископов и духовенства в проповеди. С другой стороны, и Марии, и Елизавете приходилось ограничивать поток проповедей, наделяя правом проповедовать тех, кто имел специальное разрешение, а прочее духовенство должно было использовать «благочестивые проповеди», напечатанные для этой цели. Правила, изданные в Линкольне в 1584 году, типичны для елизаветинского отношения: мистер Джерминс должен был проповедовать по воскресеньям днем и по средам утром, чтобы объяснять людям их обязанности по отношению к Богу и королеве. Половина всех жильцов каждого дома старше двенадцати лет, не будучи больными, должна была присутствовать на проповеди каждое воскресенье утром, и по одному от каждого дома — на проповеди после обеда в воскресенье и в среду. Метод отбора жертв не ясен. Население не всегда воспринимало это с воодушевлением, например, прихожанин Фекенхема попал в беду из-за того, что сказал, что «пойдет на луг и под живой изгородью услышит проповедь не хуже любой, произнесенной этим священником». В памфлете, составленном в форме диалога, Кеппер, типичный торговец, говорит священнику: «По-моему, не имеет большого значения, если у нас совсем не будет ученых людей… а что касается вашей проповеди, то вы, должно быть, согласитесь, что она не имеет значения, сколько бы мы ни слушали ее, все остаются при своем мнении». Правдивость этого утверждения подтверждается поведением проповедника, посетившего Стэнфорд-ле-Хоуп в 1591 году и «в своей проповеди обрушившегося на пастора, назвав его тупым псом, неуправляемым и неуравновешенным, убийцей их душ, и различными другими непристойными словами, сравнил его с Кореем, Дафаном и Авироном». К этому времени разногласия внутри реформатской церкви действительно стали серьезными, началась борьба между умеренными англиканами и крайними пуританами, которая должна была в конечном итоге привести к отделению инакомыслящего или нонконформистского движения от Англиканской церкви в 1662 году.