«Скажем несколько слов о той справедливой похвале, которой наша нация по праву заслуживает: невозможно отрицать, что как и во все прежние века они были людьми, полными деятельности, путешественниками и искателями отдаленных уголков мира, так и в нынешнее славнейшее и несравненное правление ее превосходнейшего величества, ее подданные, при особом содействии и благословении Божием, превзошли все народы Земли в поиске самых отдаленных уголков и частей света» — Хаклюйт.

За исключением морского сражения с Испанией во второй половине царствования Елизаветы, политика Тюдоров была миролюбивой, а военные походы по большей части были короткими и мелкомасштабными. Между тем в военной истории, как и во многих других отношениях, это был важный переходный период, период развития огнестрельного оружия. Порох в английской армии начали использовать за полтора века до восшествия на престол Генриха VII, но только при его потомках он стал играть преобладающую роль, и только во времена Елизаветы ручной пистолет окончательно заменил длинный лук. В самом начале царствования Генриха VIII к растущей популярности огнестрельного оружия для спортивных целей относились с неодобрением, поскольку использование такого оружия и арбалетов было запрещено, а практика стрельбы из лука предписывалась парламентским актом — но, очевидно, безрезультатно. Даже в 1577 году консервативные джентльмены, такие как Уильям Харрисон, сожалели об упадке английской стрельбы из лука и не понимали, что времена изменились.

Постоянной армии в то время еще не было, хотя Генрих VII учредил небольшой отряд постоянных войск, гвардейских йоменов, чей тюдоровский мундир знаком нам по «пожирателям говядины» из Тауэра. Кавалерия, считавшаяся наиболее важной частью армии, состояла в основном из добровольцев, набранных дворянами, каждому из которых поручалось собрать определенное количество солдат. Многие дворяне хранили в своих домах доспехи и оружие, достаточные для снаряжения от шестидесяти до ста человек, остальные солдаты экипировались городами, где для обеспечения их снаряжением специально выбирались группы граждан. Вся кавалерия носила более или менее полные комплекты латных доспехов, а офицерские доспехи искусно украшались рифлением, тиснением или гравировкой. Никогда еще доспехи не были столь великолепны с художественной точки зрения, как в тот период, когда они начали терять большую часть своей оборонительной ценности из-за проникающей способности огнестрельного оружия при стрельбе с близкого расстояния. Даже пехота, или, по крайней мере, отборные войска, с их камзолами и шляпами с перьями, их пиками с кисточками и сложными алебардами (топоры с длинной ручкой), были более живописны, чем войска прежних или более поздних времен. Большая часть пехоты была наборной. Номинально все трудоспособные мужчины в возрасте от 16 до 60 лет должны были служить, и время от времени лорды-лейтенанты собирали и проверяли силы различных графств. По словам Харрисона, к сбору 1575 года призвали 1 172 674 человека, и он считает, что, вероятно, еще 400 000 человек избежали призыва. Тот же писатель поясняет, что запас доспехов держался в каждом городе и деревне в определенном месте, так что даже в самом бедном селе их было достаточно для трех-четырех воинов, таких «как один лучник, один стрелок, один пикинер и один билльман». Несмотря на внушительное количество доступных войск, их боеспособность была рассчитана скорее на то, чтобы вселить страх в командиров, чем в противника, поскольку большинство из них совершенно не умело обращаться с оружием. Особенно это касалось аркебуз и мушкетов, тяжелых, неудобных ручных ружей, для эффективного использования которых требовались навыки и опыт. Во времена королевы Марии на лондонских маневрах большинство мужчин были торговцами, не привыкшими к оружию, «когда им давали аркебузы, стреляя ими, они ломали свои орудия, одни ранили свои лица и руки, а другие — своих товарищей, некоторые обжигались порохом, это вызывало страх, что подобное может случиться в бою и они нанесут больше вреда своим товарищам, чем врагу».

Ввиду низкой эффективности и громоздкости уездного ополчения определенная часть войск формировалась в «обученные отряды», и, поскольку более богатые члены склонялись к уклонению от учений, в 1599 году был издан указ, предписывающий записывать их на иностранную службу. Роты разделялись на эскадрильи и ряды и начинали изучать значение команд и сигналов, подаваемых барабанным боем, затем они учились маршировать. Мушкетные учения начинались с того, что войска маршировали гуськом мимо цели и целились в нее. Тех, кто имел хоть какое-то представление о том, как обращаться с оружием, инструктировали дальше. Они должны были стрелять первыми, используя только «заправку», то есть порох в мушкетной чаше, затем — половинными зарядами и наконец полным зарядом и пулей. Этот метод воодушевил бы многих, кто «из-за грубости своих орудий» (аркебуза, вероятно, брыкалась, как мул), пугался и «либо щурился, либо отдергивал голову, из-за чего не достигал идеального уровня, но стрелял наугад». Об ожидаемой точности выстрелов можно судить по тому факту, что стрельба должна была вестись по мишеням шириной 4 фута 6 дюймов на расстоянии 150 шагов.

Живописный летописец Эдвард Холл сохранил для нас отчет о сборе лондонских горожан в 1540 году, когда угрозы «ядовитого змея, Павла, епископа Римского», казалось, могли привести к вторжению в Англию. Униформа лондонцев была белого, непригодного для использования цвета, который, по-видимому, был популярен в армии с тринадцатого по семнадцатый века. По этому случаю все богатые горожане надели одежды из белого шелка и украсили свои шлемы шелковыми шапками, плюмажами и золотыми цепями, при этом алебарды и секиры были позолочены. У констеблей были куртки из белого шелка, у нижних чинов — белые суконные мундиры с гербом города. Лорд-мэр, напротив, был в полных доспехах, поверх которых накинул черный бархатный плащ. Его шлем и топор везли два конных пажа в малиновом бархате и золотой парче, его сопровождали четыре лакея и шестнадцать рослых алебардщиков в одеждах из белого шелка, скроенных по немецкой моде, «надутых и расшитых красным сарценетом», с перьями и фибулами на шапках. Кроме простых солдат, там были менестрели и четыреста «виффелеров», обязанность которых состояла в том, чтобы сдерживать толпу, и самые высокие мужчины каждого округа несли тридцать штандартов с городским гербом. Весь отряд вышел на открытые поля в Майл-Энде, где они «кружили и ходили», то есть практиковались в маршировках и построениях, пока все поля не покрылись огромным лесом пик. Около восьми часов они двинулись, сначала полевая артиллерия, затем барабанщики и флейтисты, затем капитан артиллеристов с четырьмя алебардщиками, за ними артиллеристы или аркебузиры, марширующие четверками, которые проходили мимо короля, сидящего у новых ворот в Вестминстерский дворец. С 9 утра до 4 вечера процессия численностью 15 000 человек прошла мимо собора Святого Павла, а первая дивизия — через Вестминстер и парк Сент-Джеймс и вернулась в Холборн до того, как другая миновала собор Святого Павла.

При Елизавете войска на службе обычно носили одежду синего цвета. Таким образом, солдаты, отправленные из Ливерпуля в Ирландию в 1567 году, должны были иметь рясу (или безрукавку) из бледно-голубого йоркширского сукна, куртку из оленьей кожи и красную шапку, лук из тиса, связку стрел, меч и кинжал. А на другом конце страны новобранцы из Гастингса носили «рясы из синего сукна», хотя цвет часто оставался на усмотрение местных властей. Полное обмундирование простого солдата в 1599 году состояло из: рясы из кентского сукна на хлопчатобумажной подкладке, парусинового камзола с белой льняной подкладкой, двух голландских рубах, пары «венецианок» (бриджи) из сукна, трех пар кирзовых чулок, цветной шапки и трех пар кожаных башмаков. Одежда офицера идентична, за исключением фетровой шляпы и таких деталей, как серебряный галун и шелковые пуговицы. К сожалению, было немало примеров мошенничества и нечестности в связи со снабжением солдат, властям приходилось постоянно жаловаться, что новобранцы были «развязными и оборванными людьми без одежды, доспехов, оружия и денег в кошельке». «Отряд отъявленных негодяев, оборванных, без одежды, без доспехов и в таком жалком состоянии, что офицеры боятся, что большая часть их будет голодать от нужды и холода, как только они окажутся на другой стороне». Сразу после разгрома Армады Энтони Мартен[81] писал: «Кроме того, в снаряжении солдат всегда совершались большие злоупотребления со стороны тех, кто нес за них ответственность. Коррупция процветает. Ибо самые лучшие и сильные, лучше всего обученные и наиболее способные служить, освобождены от этого, а вместо них назначаются молодые слабаки, не обладающие ни силой, ни умением, ни способностями». Многие современники Шекспира могли стать прототипами для его персонажа Фальстафа, вербующего своих «сто пятьдесят оборванных блудных сыновей», на которых есть всего полторы рубашки, и берущего взятки за то, чтобы здоровые Молди и Буллкальф остались дома. Прибавьте к этому тот факт, что значительную часть рекрутов составляли мужчины, выпущенные из тюрем под условие службы в армии, так что неудивительно, что многие дезертировали — в 1602 году многие разбежались прежде, чем добрались до Лондона, а те, кто остался, были не дисциплинированы и беспорядочны. В Честере постоянно бунтовали ирландские войска, так что пришлось по меньшей мере три раза возводить на рыночной площади виселицу, чтобы усмирить их. Даже на постоянной службе дисциплина была слабой, а армейские уставы, хотя и достойные восхищения на бумаге, практически игнорировались. Хищения запрещались под страхом наказания, но когда это случалось, солдатам на месяцы задерживалось жалование, а то и вовсе не выплачивалось и все присваивалось офицерами. Интендантство было совершенно бесполезным, и войска вынуждены были жить за счет грабежей. Обычно не предпринималось никаких попыток контролировать их при штурме города. В 1553 году английские войска действовали вместе с испанцами при взятии Сен-Квентина, и, вероятно, участвовали в последовавшей за этим оргии убийств и жестокости. Это всегда было, и, вероятно, будет неотъемлемой частью войны. Летописец с гордостью отмечает, что в 1522 году лорд Дакр[82] и его войска на шотландской границе «действовали так доблестно, что сожгли город Келси и 80 деревень», а английские командиры с тихим удовлетворением отмечают систематическое истребление ирландских крестьян. Контроль офицеров над рекрутами был далеко не полным, в Гиене в 1513 году войска фактически вынудили своих командиров вернуть их в Англию, к огромному неудовольствию короля. Не было также никаких причин, по которым войска должны были бы испытывать особую преданность своим офицерам или своей стране. Вынужденные служить в армии, они терпели тяготы войны и слишком часто возвращались в Англию искалеченными и сломленными, чтобы терпеть еще большие лишения, боль и нищету. Некоторым из наиболее удачливых предоставлялись места в богадельнях, некоторые получали пенсии — небольшие и неохотно выплачиваемые, а остальным разрешали заниматься попрошайничеством. О состоянии, в котором возвращались многие солдаты, говорится в письме, написанном из Рая в феврале 1598 года: «Мы осмотрели больных и немощных солдат в Рае и нашли восемьдесят с лишним человек, которые находились в городе восемь дней, в крайне жалком виде, полные физических недугов, удивительно больные и слабые, некоторые были ранены, у некоторых были отрублены пальцы ног, ноги гнили, некоторые хромают, кожа и плоть их ног разорваны, все они без денег, без одежды, способной прикрыть их наготу, все полны паразитов, которые, без сомнения, сожрали бы их в самое короткое время, если бы мы не предоставили им самое быстрое снабжение. Потому мы были вынуждены вымыть их тела в душистой воде, снять с них всю их одежду и одеть в новые рубашки, камзолы, бриджи и брюки, специально для них сшитые».

Из восьмидесяти человек спасли только сорок восемь, и многие из тех, кто их приютил или ухаживал за ними, заболели и умерли. Только в самом конце царствования Елизаветы, в 1601 году, был принят закон, возлагавший ответственность за содержание солдат на приходы, из которых они набирались, хотя за сорок лет до этого Джон Монтгомери упрекал народ в пренебрежении солдатами: «Таким всегда было наше недружественное и неестественное обращение, ибо в то время, когда войны завершались, выплата жалования солдатам также прекращалась без какого-либо дополнительного пропитания или других благ, хотя благодаря своей доблести и достойной службе они заслуживали чести и хорошей жизни. Многие достойные мужчины за эти несколько десятков лет лишились жизни на виселице, среди них, я знаю, было много хороших воинов, которые во многих походах служили во имя чести своих господ. Увы! Крайняя нужда заставила их совершать преступления».

Судьба простого солдата, отпущенного без пенсии и работы, терпящего пренебрежение своих современников, пока он не обращал на себя их внимания, став преступником, и игнорируемого историками, представляет собой более мрачный контраст с блестящим состязанием благородных рыцарей. Турниры и ратные подвиги, которые были естественной чертой четырнадцатого века, когда борьба была единственным занятием джентльмена, возродились при Тюдорах и вошли в моду. В 1511 году Генрих VIII отпраздновал рождение своего недолго прожившего сына Генриха большим турниром, в котором он и его знатные друзья принимали участие под романтическими именами. Король принял титул «Верное сердце», над чем впоследствии так иронично подшутила история. Во многих других случаях, и особенно на Поле золотой парчи, Генрих проявил себя искусным рыцарем, и даже в 1581 году турнир все еще являлся частью великолепного развлечения французских послов. Турнир эпохи Тюдоров был спортом, с судьями и сложной системой оценивания, и если даже он не был таким опасным, как современный футбол, то не был лишен риска для жизни, о чем свидетельствует тот факт, что Генрих II Французский погиб на турнире в 1559 году, а Генрих VIII в 1524 году был буквально на волосок от смерти из-за копья герцога Саффолка[83]. Тем не менее, это воспринималось скорее как романтическое зрелище, нежели подготовка к настоящему военному делу, ведь времена одиночных боев были в прошлом и победа все больше и больше зависела от простых солдат.

Когда в 1514 году английская армия вышла на поле боя в Кале, она состояла из трех традиционных дивизий. Авангард состоял из двух флангов, по 300 человек на каждом, впереди которых шли в качестве разведчиков люди с границ Нортумберленда — выносливые и осторожные противники шотландцев — верхом на легких лошадях. Затем следовали главные силы, триста германских наемников, за которыми шли войска под «знаменем Красного Дракона (Тюдоров), затем войска под знаменем Богородицы, а затем — под знаменем Троицы, под ним же были все королевские дворовые слуги, затем шло знамя герба Англии, которое нес сэр Генри Гилфорд[84], там был сам король, а также множество других знатных мужей и прочие в количестве 3000 человек». На каждом фланге немцев было по 600 человек, а арьергард состоял из 800 пеших и 400 конных копий. За ними следовал артиллерийский эшелон с различными орудиями и повозками, насчитывавший 1300 человек, нуждавшихся в услугах 1900 человек, из которых около половины были «хорошими бойцами». Небольшие пушки, такие как фальконе, сакры и миньоны, стреляющие железными ядрами от двух до восьми фунтов, вплоть до восемнадцатифунтовых кулеврин, были привычными полевыми орудиями, но применялись и тяжелые орудия, такие как пушка и василиск, которые весили от трех до четырех тонн и стреляли снарядами весом в шестьдесят фунтов, и большие бомбарды, или минометы, стрелявшие снарядами весом до 250 фунтов, которые использовались исключительно для осады. На случай осады требовался корпус инженеров, то есть горняков, плотников и кузнецов. Ибо, как замечает офицер шотландской экспедиции 1560 года, «есть только три способа завоевать форт: голод, атака и подкоп», он также заявляет, что для последней цели «будут служить угольщики Ньюкасла». Интересно отметить, что он предвосхитил одну из особенностей англобурской войны, предложив установить некоторые из корабельных орудий на колеса для применения в полевых условиях. Что касается осады Терруэнна 1514 года, то там мы находим применение «ядовитого газа». Оборонительные траншеи вокруг города содержали «различные глубокие ямы для окуривания с целью, чтобы при нападении военные отравились и прекратили наступление».

Однако свою военную славу Англия приобрела именно на море, а не на суше. В прошлом наши солдаты заслужили вечную славу в битвах при Креси, Пуатье и Азенкуре, и в лучшем случае могли надеяться восстановить часть своей древней, а ныне потускневшей славы. Что касается наших моряков, то у них не было таких великих традиций, и в начале правления Тюдоров французы превосходили их как воины, венецианцы как торговцы, а португальцы и испанцы — как исследователи. Когда Генрих VII взошел на трон, английский флот не только не имел истории, но и вообще не существовал — если не считать полудюжины небольших торговых кораблей, принадлежавших короне и оснащенных пушками на случай необходимости. Генрих заложил основы военно-морского флота, построив два больших военных корабля, «Регент» и «Суверен», а также несколько кораблей поменьше. Его сын воспринял эту идею с таким энтузиазмом, что за первые три года его правления построили восемь новых кораблей и еще девять купили. В августе 1512 года новый флот под командованием молодого сэра Эдуарда Говарда[85] на «Мэри Роуз»[86] столкнулся с французами у Бреста. После непродолжительной канонады большая часть французского флота обратилась в бегство, но их самый большой корабль, «Кордельер», практически был захвачен «Регентом». Последовала отчаянная борьба, но как раз когда «Кордельер» был на грани захвата, его обойма загорелась, пламя быстро распространилось и оказалось невозможным разделить два корабля, так что оба они погибли. Удалось спасти менее 200 человек из 700, составлявших экипаж «Регента», в то время как из еще большего экипажа его противника спаслись только шестеро. Английский флот умело управлялся и, кажется, вселил благоговейный ужас в сердца французов, хотя, к сожалению, адмирал Эдуард Говард, после блокады Бреста, отдал свою жизнь в лихой, но опрометчивой попытке отбить эскадру галер, прибывшую из Средиземного моря. Галеры, приводимые в движение веслами, вероятно, никогда не играли большой роли в английском флоте. Хотя в последний год своего правления Елизавета владела шестью такими судами, похоже, они использовались только как буксиры и для церемониальных представлений. Требуя экипажи от 100 до 300 гребцов, они были очень дорогими, если только не применялся рабский труд, и, хотя они были полезны в не имеющем выхода к океану Средиземноморье, но совершенно не подходили для открытых морей. В безветренную погоду они были грозны, и с их помощью достигались такие успехи, каких французы добились во время правления Генриха VIII. В 1514 году галеры сожгли небольшой городок Брайтон, и только галеры из всего огромного флота, собранного Францией в 1545 году, напали на английский флот в Портсмуте, но даже тогда им пришлось поспешно отступить, как только подул ветер, достаточный, чтобы наши корабли могли перейти в наступление. Именно в тот раз, когда наши корабли стояли в море, «Мэри Роуз» затонула в гавани Портсмута из-за недисциплинированности команды, которая не позаботилась закрыть иллюминаторы, так что вода хлынула через них, и корабль со всем экипажем стремительно затонул.

«Мэри Роуз» водоизмещением около 500 тонн была одним из крупнейших кораблей флота, самым крупным из которых был «Генри Грейс э’Дью» водоизмещением более 1000 тонн, построенный в 1514 году. На этом большом корабле было два яруса тяжелых орудий от шести до шестидесяти фунтов, а на его высокой корме располагались еще три яруса легких орудий. Он был гордостью флота и короля, и как таковой, по-видимому, был слишком ценным, чтобы рисковать им в бою, так что его военно-морская карьера прошла без происшествий. Генрих VIII проявлял живой интерес к кораблестроению и даже сам спроектировал тип легкого быстроходного корабля, более или менее соответствующий фрегатам более поздних времен. О том, что тюдоровские кораблестроители знали свое ремесло, свидетельствует тот факт, что многие из их кораблей оставались в эксплуатации в течение пятидесяти и более лет и что во время правления Елизаветы ни один корабль королевского флота не был утрачен в результате шторма или стихийного бедствия. Рост военно-морского флота был устойчивым, к моменту смерти Генриха он насчитывал более пятидесяти судов, из которых примерно половина были водоизмещением более 100 тонн, а шесть из них — более 500 тонн. Даже при Эдуарде VI и Марии мощь флота сохранялась на бумаге, хотя на деле он, конечно, очень ослабел, так как большая часть кораблей стояла на приколе в гавани и приходила в упадок, в то время как некоторые из лучших сдавались в аренду купцам для торговых целей. Результат сказался в декабре 1557 года, когда Кале был внезапно атакован французами и сдан, главным образом потому, что невозможно было собрать флот для его обороны. Урок был усвоен. Одной из первых мер правительства Елизаветы стала постройка ряда новых кораблей, и со дня ее вступления на престол флот поддерживался в состоянии мореходности.

Общая тенденция елизаветинских инженеров заключалась в том, чтобы все больше и больше полагаться на тяжелые орудия, особенно на 18-фунтовые кулеврины, и сокращать количество маленьких орудий, немногим более эффективных, чем аркебузы, которых было много на ранних кораблях, таких как «Суверен». Таким образом, высокие многоярусные корабли начали исчезать и преобладающим типом стал корабль с плоской палубой, с низким ютом или вообще без него — тип, с которым гораздо легче обращаться в ненастную погоду. С изменением комплекции изменилась и тактика, которая строилась теперь на удаленной стрельбе, в отличие от ближнего боя прежних дней, когда главная идея комбатантов заключалась в том, чтобы находиться рядом с противником и вести морской бой примерно так же, как сухопутный. Испанцы, с их консервативными и аристократическими традициями, придерживались старинного типа судов, презирали матросов как необходимое зло и комплектовали свои корабли преимущественно солдатами. Таким образом, в борьбе с Армадой основное различие между воюющими сторонами заключалось не в численности, которая была почти одинаковой, и не в тоннаже, в котором англичане очень мало уступали, а в типах кораблей. Высокие испанские корабли могли показаться сухопутному человеку более грозными, чем их низкорослые противники, но они были гораздо менее удобными в управлении.

Хотя они имели большее количество вооружения, его основную часть составляли мелкие орудия, и они были расположены так, что большая часть их выстрелов неэффективно проходила через паруса и снасти противников, в то время как почти каждый выстрел англичан из более тяжелых орудий отражался на фюзеляже корпуса испанских кораблей. Поражение Армады имело огромное значение не только потому, что привело к подрыву могущества и, в еще большей степени, престижа Испании, но и как первый случай крупномасштабного «отступного боя». Испанским капитанам было приказано перед отплытием вступить в ближний бой с англичанами, и в этом случае их высокая конструкция, вооружение и количество солдат давали им огромное преимущество. Англичане, вполне естественно, отказались подойти и быть убитыми. Они окружили испанский флот, обстреливая его издалека, и безжалостно преследовали его вдоль Ла-Манша. Когда Армада бросила якорь у Кале на ночь, англичане выпустили на них флотилию пылающих брандеров, перед которыми они в замешательстве бежали. Когда же они повернули в Северном море, англичане возобновили свои обстрелы до тех пор, пока надменная Армада не сломалась и не бежала, преследуемая английскими боеприпасами, пока они не завершились, после чего штормы, обрушившиеся на разбитых и измученных испанцев, завершили работу английских орудий. За эффективность флота, разбившего Армаду, следует поблагодарить таких людей, как прославленный сэр Джон Хокинс[87], казначей военно-морского флота с 1578 года, и крупные судостроительные семьи Петтов[88] и Бейкеров[89], а также патриотические предприятия частных лиц. Энтони Мартен, писавший вскоре после победы, рассказывает: «Взгляните на новое строительство кораблей, сделавшее их сильными, легкими и проворными для битвы. И вы, почтенные, богатые и обладающие величайшей властью, последуйте хорошему примеру сэра Уолтера Рэйли, ведь он по собственной инициативе построил в прошлом году два таких корабля, которые, возможно, могли бы спасти всю Англию за один день. Заслуживают большой похвалы и г-н Аутрич, и Джобсон из Халла, и все, кто построил «Королевского купца»[90]. Благодаря счастливым успехам кораблей их имена никогда не будут забыты».

Сама Елизавета играет главным образом бесславную роль критика необходимых расходов, а ее министры — привычную роль правительственных ведомств, обвиняемых в том, что не предусмотрели обстоятельства, которые легче предвидеть после события, чем до него. Снаряды действительно закончились, но они расходовались в совершенно беспрецедентных масштабах. Снабжение флота было неудовлетворительным, но уж точно не хуже, чем обычно, и не хуже, чем можно было ожидать при примитивной организации того времени, и если «какое-то количество пива было плохим, то нет оснований полагать, как это делали моряки, что оно было причиной болезни, охватившей весь флот». Эта болезнь, которая скорее всего была сыпным тифом, возникла из-за грязного и антисанитарного состояния переполненных кораблей и представляла собой постоянную опасность. Французская экспедиция на остров Уайт в 1545 году прекратилась главным образом из-за начала этой эпидемии, а в экспедиции против Испании в 1589 году две трети английских войск погибли от болезней и из-за плохого питания. Сразу же после разгрома Армады лорд Ховард пишет: ««Елизавета», которая служила так же хорошо, как и любой другой корабль, с самого начала была заражена серьезной болезнью, так что из 500 человек, которые на ней находились, после того как она пробыла в Плимуте три недели или месяц, осталось всего 200». Он добавляет, что если больных высаживали на берег, то «люди таковы, что они скорее умрут, чем найдут в себе жалость, если им не заплатят». Как мы видим, матрос-инвалид жил не лучше, чем солдат в таком же бедственном положении, и надо отдать должное Хокинсу. Ведь если, с одной стороны, он начал торговлю негритянскими рабами, столь противную современным представлениям, то, с другой стороны, именно он организовал в Рочестере госпиталь для престарелых моряков и вместе с Дрейком открыл фонд для моряков-инвалидов.

Но, в конце концов, английское господство на море обязано не кораблям, не пушкам и не тем, кто их снабжал, а духу тех, кто ими управлял. Английский моряк времен Тюдоров считал себя выше не только любого отдельного иностранца, но и практически любого количества иностранцев, и его убеждение было оправдано. Во всех волнующих анналах того времени сквозит эта нота абсолютной самоуверенности и презрения к любому англичанину, который не решился бы столкнуться с огромными препятствиями. Его кульминация увековечена Теннисоном в «Мести», одном из лучших батальных стихотворений, описывающем последний бой сэра Ричарда Гренвилла[91]. Всем известно, что сэр Ричард, прежде чем повернуться спиной к испанцам, спокойно вошел в гущу их флота из пятидесяти трех кораблей, сразился с ними в одиночку, потопив четыре корабля, и отражал атаку за атакой, пока не были израсходованы все его боеприпасы, все его пики сломаны, половина его команды мертва, а он сам смертельно ранен. Он взорвал бы корабль, если бы команда разумно не настаивала на том, что они могут с честью спасти свою жизнь, сдавшись. Никто не понимал, что разбитая «Месть» была одним из двух кораблей английского флота, захваченных испанцами за все время правления Елизаветы, а вторым был «Иисус из Любека», вероломно атакованный испанцами в Сан-Хуан-де-Ульоа в 1568 году, и то, он был взят только после отчаянной обороны. В истории «Мести» можно провести параллели с событиями 1524 года, когда «Катерина» водоизмещением в 40 тонн под командованием Джона Маринера, с оставшейся на берегу из-за болезни частью экипажа, встретила у берегов Кента «шесть кораблей из Франции». Англичане отбивались от нападавших «стрелами и пиками, и битва продолжалась с 4 часов утра до 9, почти вся рота была изранена, а капитан погиб». В этот момент на помощь подоспел капитан Маркхэм на барке «Сэндвич». Шесть кораблей повернулись против него, и французы «из крупной артиллерии обрушили крышу барки и убили в ней матросов и после четырехчасового боя пробили его мачту».

Тем не менее, пока у них были стрелы, французы не могли взять их на абордаж, но когда они закончились, то противники «высадились все разом». Итак, два корабля были взяты, англичане потеряли 23 человека, французы — 27 убитыми и 80 тяжелоранеными, многие из которых впоследствии скончались.

Тот же дух сподвиг сэра Фрэнсиса Дрейка на то, чтобы в 1587 году «подпалить бороду королю Испании», войдя в Кадис и уничтожив испанские суда. В ходе этого сражения англичане столкнулись с рядом столь хваленых галер и пришли к заключению, что четыре линейных корабля могут сравниться с двадцатью любыми галерами, а на обратном пути они захватили португальскую каракку «Сент-Филип», (самый крупный тип вооруженного судна, использовавшегося для торговли с Востоком и соответствовавшего ост-индам более поздних времен). «Это была первая каракка, когда-либо вывезенная из Ост-Индии», и ее захват научил англичан, «что каракки не так уж грозны, и их можно захватывать» — что и было сделано в 1592 году, когда англичане взяли «Мадре де Диос» водоизмещением 1600 тонн, на тот момент — самое большое судно на плаву. Не отставали от своих собратьев из военного флота и представители торгового флота. В 1591 году лондонский «Центурион», «очень высокий вьючный корабль, но со слабым экипажем», имея на борту команду всего из 48 человек и мальчиков, успешно сопротивлялся нападению пяти испанских галер в течение пяти с половиной часов, отразив все их атаки и попытки забраться на него. До этого «Центурион» принял участие в битве десяти английских торговых кораблей против двенадцати испанских галер, которая закончилась полным поражением галер. Несколькими годами ранее, в 1586 году, «пять высоких и крепких кораблей, принадлежащих Лондону и предназначавшихся только для торгового плавания», — главным из которых был «Королевский купец» под командованием Эдуарда Уилкинсона, — по возвращении из Леванта были предупреждены что их поджидает флот из 20 или 30 галер. «Но это сообщение не смогло устрашить или смутить мужество наших людей, которые опирались на добродетель своего дела и обещание Бога быть спасенными от тех, кто без причины стремился к их гибели, обладали решительным умом, несмотря на все препятствия, сопряженные с путешествием по морю». Они столкнулись с одиннадцатью галерами, и после пятичасового боя три из них затонули, при этом у англичан был «один убитый и еще один раненый в руку матрос, которого мистер Уилкинсон утешал своим добрым словом, так что он не беспокоился о ране, радуясь чести победы и достойному отпору врагу».

Купцы эпохи Тюдоров должны были иметь мужественные сердца и крепкие корабли. Помимо регулярных вражеских сил, моря кишели пиратами всех национальностей. Формально они получали лицензию нападать на корабли держав, с которыми их собственная нация находилась в состоянии войны, но зачастую они не делали различий. В 1511 году, когда между Шотландией и Англией был мир, знаменитый шотландский пират Эндрю Бартон[92], нанятый против португальцев, кораблей которых в Северном море, вероятно, было немного, «нападал на королевские корабли, и ни один купец практически не мог спастись от него, таким образом он преследовал и грабил во всех устьях гаваней». В конце концов лорд-адмирал Говард «настиг его, и это был жестокий бой, англичане были свирепы, а шотландцы мужественно защищались, и каждый раз Эндрю свистел, чтобы подбодрить своих людей, но все же лорд Говард и его люди сошли на пиратскую палубу: затем англичане окружили со всех сторон, Эндрю был так тяжело ранен, что умер», — на что шотландский король разразился самым необоснованным негодованием. Надо признать, что англичане внесли свою и даже еще большую лепту в пиратство, и не без попустительства властей. Одним из обвинений в Билле об опале, по которому лорд-адмирал Сеймур[93] (брат протектора Сомерсета[94]) был приговорен к смерти, было то, что он поощрял пиратов и разделял их грабежи. В царствование Елизаветы пиратство практически приобрело статус признанной профессии. В 1563 году было известно 400 пиратов, многие из которых были выходцами из богатых семей, а десятью годами позже, когда графа Вустера[95] ограбили по пути в посольство, арестовали 900 пиратов, хотя казнили только троих, причастных к фактическому ограблению. Всех знаменитых моряков во главе с Дрейком, которые охотились на испанские корабли с сокровищами, испанцы, естественно, считали пиратами и едва ли могли дать им какое-либо другое название, но это не помешало королеве Елизавете забирать свою долю от их добычи.

Во время вступления на престол Генриха VII английская торговля не была очень обширной. Двумя наиболее важными отраслями были экспорт шерсти на континент, который находился в руках торговцев тканью с центром в Кале, и торговля тканью с Фландрией, которую вели купцы-авантюристы, чей континентальный центр находился в Антверпене. Также велась торговля вином с Гасконью и Испанией и рыбой с Исландией. Большая часть перевозок выполнялась кораблями Ганзейского союза, федерации балтийских и северогерманских портов, достигшей огромного могущества и богатства столетием ранее. Купцы Ганзы, чей английский центр находился на Стилл-ярд в Лондоне, уже давно обладали привилегиями, которые позволяли им торговать в этой стране на исключительно выгодных условиях, платя более низкие вывозные и ввозные пошлины, чем любые другие иностранцы и даже английские купцы. Процесс подрезания им крыльев, закончившийся полной отменой их привилегий в последний год правления Эдуарда VI, начался при Генрихе VII, который принял законы о мореплавании, вводившие дополнительные пошлины на товары, не перевозимые на английских кораблях. Генрих VIII принял аналогичные законы и стимулировал рост торгового флота, обещав вознаграждение в размере 5 шиллингов за тонну на всех судах водоизмещением более 100 тонн, построенных в Англии. Точно так же, при поддержке двух Генрихов, английские корабли вошли в Средиземное море и начали привозить из Леванта те пряности, шелка и другие предметы роскоши, в получении которых Англия до сих пор зависела от венецианских галер. Правда, с ростом турецкого военно-морского флота эта средиземноморская торговля прервалась на первые двадцать лет правления Елизаветы, но затем она возродилась, о чем свидетельствует основание Турецкой компании в 1581 году.

Тем временем географический центр торговли сместился, к выгоде Англии, из Средиземноморья в Атлантику. На протяжении всего Средневековья Средиземное море было каналом, по которому в Европу доставлялись караванные товары легендарного Востока. Взятие Константинополя турками в 1453 году закрыло черноморский путь и поставило под угрозу всю восточную торговлю. Купцы начали думать, как вести дела непосредственно с островами специй в Индии. Некоторые считали, что до них можно добраться, плывя на запад вокруг света. Среди них был Христофор Колумб из Генуи, но он долго не мог найти королевского покровителя, который снабжал бы его кораблями и людьми. Генрих VII был заинтересован в этом, но в 1487 году — слишком занят укреплением собственного положения на троне, и эта возможность ускользнула от него. Зато Изабелла Кастильская и ее супруг Фердинанд снарядили экспедицию, в ходе которой Колумб в 1492 году открыл Америку, или так называемую Вест-Индию. Пять лет спустя Генрих отправил через Атлантику пять бристольских кораблей под командованием венецианца Джона Кабота[96] на поиски острова Чипанго (Япония). Кабот открыл остров — то ли Ньюфаундленд, то ли Кейп-Бретон — и обошел материк, который, как он полагал, был Азией. Второе посещение в следующем году доказало, что эта земля не была ни Азией, ни страной, богатой специями, и попытки сына Джона, Себастьяна Кабота[97], а также более поздних авантюристов достичь Азии, обогнув север Америки, оказались безуспешными, а в некоторых случаях трагичными. Разочаровавшись в торговых судах, искавших северо-западный путь, англичане в 1553 году пытались найти северо-восточный проход, обогнув север Европы. Хотя руководитель экспедиции сэр Хью Уиллоби[98] погиб вместе с двумя кораблями, третий корабль, которым командовал Ричард Ченселлор[99], достиг Белого моря. Оттуда Ченселлор был доставлен в Москву, где его радушно принял царь Иван Грозный, в результате чего образовалась Русская, или Московская, компания, и между Англией и Россией установились важные торговые отношения.

В 1498 году португальский исследователь Васко да Гама открыл путь в Индию, пролегавший вокруг мыса Доброй Надежды. Португальцы ревностно охраняли монополию на этот маршрут, и, кажется, ни один английский корабль не воспользовался им до конца правления Елизаветы, но в 1553 году, через несколько месяцев после того, как Уиллоби отправился на север, Томас Уиндхэм[100] проплыл к западному побережью Африки, достиг Гвинеи и Золотого Берега, даже продвинулся вглубь страны к Бенину, и с этого времени англичане начали торговлю в этом районе, невзирая на протесты и слабое сопротивление португальцев. Джон Хокинс получил с африканского побережья рабов-негров, которыми он вел незаконную, но прибыльную торговлю с испанскими колониями в Новом Свете. От торговли с колонистами, вопреки испанским запретам, англичане вскоре перешли к еще более прибыльному занятию — грабежу испанских кораблей с сокровищами. Этот подвиг завершился знаменитой экспедицией Дрейка, когда он на «Золотой лани» водоизмещением 120 тонн прошел через Магелланов пролив и вверх, вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, дерзко грабя города и галеоны на своем пути, а затем вернулся через Яву с поразительной добычей грузов и драгоценностей.

Замечательные рассказы о мужестве и находчивости, проявленных авантюристами эпохи Тюдоров в торговле или пиратстве, изложил их современник Ричард Хаклюйт в труде «Основные путешествия английской нации», одной из самых увлекательных книг на английском языке. Не меньший интерес представляет история первых попыток колонизации, из семени которой выросла Британская империя. Еще в 1501 году появился план колонизации недавно открытых земель, но если и была предпринята какая-либо попытка его осуществить, то она, безусловно, потерпела неудачу, и только в 1584 году начали предприниматься серьезные попытки колонизации. В том же году сэр Уолтер Рэйли получил от Елизаветы разрешение занять и заселить ту часть побережья Америки, которую он назвал в ее честь — Вирджиния. Это предприятие не сразу увенчалось успехом, и постоянная колония появилась там только через несколько лет после окончания эпохи Тюдоров. Эту неудачу Ральф Лейн, первый губернатор Вирджинии, приписывал тому факту, что потенциальные поселенцы были людьми не того типа, одни ехали исключительно с намерением найти золото и серебро и, разочаровавшись в этой надежде, больше не проявляли интереса к колонии, у других «было мало понимания и осмотрительности и больше языка, чем требовалось». «Некоторые были слишком хорошо воспитаны, жили только в городах и не видели мира прежде. Поскольку они не находили там ни английских городов, ни прекрасных домов, ни привычной для них изысканной пищи, ни мягких постелей из пуха или перьев, страна воспринималась ими как нищая, и их отчеты сообщали об этом». Чтобы исправить это невежество, Лейн сделал отчет о стране, «товарах для торговли», различных продуктах питания и других полезных продуктах, среди которых: «Есть растение, которое растет само по себе, и жители называют его «упповок»… Испанцы обычно называют его табакко. Его листья высушивают и превращают в порошок, вдыхают его дым, всасывая его через глиняные трубки в желудок и голову, благодаря чему их тела особенно хорошо сохраняются и не знают многих тяжелых болезней, от которых часто страдаем мы в Англии… Мы и сами в то время, когда были там, имели обыкновение вдыхать его по-своему, как и после нашего возвращения, и сделали много редких и чудесных экспериментов с его достоинствами».

Весь отчет о плодородии страны, характере ее жителей и ее замечательных возможностях в качестве торгового центра был изложен так ясно, что следовало бы ожидать, что колонисты начнут стекаться в такую обетованную землю. По словам одного энтузиаста, было трудно понять: «ошибку и глупую лень многих представителей нашей нации, предпочитающих жить спокойно и очень жалко и умирать в этом королевстве (Англии), перенаселенном жителями, чем предпринять авантюру и получить жилье в тех отдаленных землях, в которых природа так расточительно служит человеческим усилиям».