Переходный характер тюдоровской эпохи наиболее заметен в домашней архитектуре. Сравнивая загородные дома, построенные в царствование Генриха VII, с теми, что были построены в царствование Елизаветы, мы видим определенный переход от Средневековья к современности. Внешне, как мы уже заметили, эта перемена была в значительной степени переходом от случайного расположения средневекового строения к симметричному замыслу архитектора эпохи Возрождения. В деталях это связано с постепенным вытеснением готических черт классическими; исчезновение стрельчатых окон, остроконечных узоров и натуралистической резьбы, а также введение колонн, пилястр, фронтонов и обычных узоров. Естественно, был период наслаивания, когда дизайн часто был не полностью симметричным, а декоративные элементы принадлежали одновременно двум стилям, так что в Лейр Морни (Эссекс), построенном около 1520 года, мы находим окна типично готического узора, покрытые арабесками, столь же типичными для Ренессанса, и в доме в Саттоне (Суррей) итальянские аморини расположены на фасаде, в котором преобладают черты старой английской традиции. Главное внутреннее изменение — это изменение роли зала. Со Средневековья и вплоть до шестнадцатого века зал буквально и метафорически был центром каждого сколько-нибудь важного дома, он простирался на всю высоту дома, а бревна его крыши часто искусно обрабатывались, в одном конце находился приподнятый помост высокого стола, часто окруженный большим эркером, а за помостом дверь, ведущая в личные покои, на другом конце были ширмы, обычно резные и обшитые деревянными панелями, с двумя дверями в коридор, за которым находилась кухня и помещения для прислуги. Здесь все домочадцы обедали, разговаривали, развлекались и нередко спали. Но уже к началу эпохи Тюдоров в моду вошли столовые и комнаты для отдыха, семья больше не обедала вместе со слугами и более скромными гостями, за исключением праздников. Такие большие залы продолжали строить до семнадцатого века в самых богатых домах, где сохранялась традиция расточительного гостеприимства, но в обычном доме зал потерял свое почетное место. Требования симметрии сместили входное крыльцо из прохода-ширмы к выходу прямо на середину зала, который, таким образом, принял на себя свою современную функцию вестибюля. В то же время узкие извилистые каменные лестницы старого типа уступили место широким деревянным лестницам, составлявшим одну из самых выдающихся примет типичного елизаветинского зала, такого как зал в Лайморе, Монтгомери. Верхний этаж, на который вели эти прекрасные, даже великолепные лестницы, теперь стал приобретать большее значение; уже не полностью отведенный под спальни, он нередко содержал длинную галерею, где хозяйки дома могли спокойно прогуляться в дождливую погоду и где висели портреты владельца, его семьи, предков и знатных родственников.

Это был период активной строительной деятельности, и он оставил свой очень приятный след на всей территории страны. Старые дома видоизменялись, и вырастали новые, настолько прочные и удобные, что огромное их количество пережило течение времени и смену моды, хотя некоторые из самых великолепных исчезли или пришли в упадок, так как их размер и великолепие приводили хозяев к разорению. Рост торговли, распределение монастырских земель, приток богатств из Нового Света привели к возникновению богатой аристократии, представители которой соперничали с итальянским щегольством своих правителей. Принцы строили дворцы, такие как Ричмонд, Нонсач, Гринвич и Хэтфилд. Их подданные следовали их примеру, например, владения кардинала Вулси в Хэмптон-Корте и Уайтхолле (оба захвачены и завершены Генрихом VIII), были «единственным фениксом своего времени с тонкой и любопытной кладкой». Один елизаветинский писатель, чувства которого разделяли многие современники, жаловался: «Возмутительно богатое и роскошное здание нашего времени, оно поглощает всю ценную древесину королевства, которая могла бы послужить для наших кораблей, для наших защитных сооружений, и через некоторое время это заставит нас либо строить наши корабли в чужих странах, либо стать добычей наших врагов… Кроме того, они разоряют большинство из тех, кто получает от этого удовольствие, и делает их неспособными служить своей стране. Больших домов уже гораздо больше, чем людей, способных их содержать». Такие частные дворцы — как, например, Кодрей, относящийся к началу эпохи Тюдоров, и Одли-Энд, появившийся в последний год правления Елизаветы, — строились вокруг четырехугольных дворов, напоминая в плане и даже в деталях современные колледжи в Оксфорде и Кембридже. Такой план, однако, использовался только для самых крупных зданий в конце периода Тюдоров, хотя такой план был характерен для больших домов и несколько поколений назад, когда писал Эндрю Бур[64].

Доктор Бур, опубликовавший в 1542 году руководство по гигиене, содержащее больше здравого смысла, чем многие аналогичные работы недавнего времени, дал много ценных советов тем, кто задумал построить загородный дом. Для начала необходимо тщательно выбрать место, где имеется хороший запас древесины для строительных целей и топлива, а также запас воды. Ибо «тот, кто хочет жить в свое удовольствие, ради прибыли и здоровья своего тела, должен жить, имея воду и дрова, ибо, если он будет лишен какой-либо из этих важных вещей, то есть, в первую очередь, воды для стирки и мельницы, для выпечки и варки пива, а также для многих других дел, и особенно в связи с опасностью, которую может принести пожар, это станет весьма неприятно». Сама местность и открывающиеся с нее виды должны быть приятными: «Лучше я не буду покупать особняк или дом, чем куплю их в неживописных местах. Ибо если глаз не удовлетворен, то и душа не может быть удовлетворена, и сердце не может быть удовлетворено; если же сердце мое недовольно, то и природа не мила». Далее, очень важно, чтобы воздух был свежим, чистым, поэтому следует избегать соседства стоячих водоемов и зловонных канав. Внутри дома следует позаботиться о том, чтобы кухня и другие помещения содержались в чистоте, чтобы от них исходили только «хорошие и приятные запахи», не следует подметать комнаты, пока хозяин дома не выйдет (замечательное предписание!), «потому что пыль разлагает воздух, делая его плотным». Если свирепствует какая-нибудь эпидемия, очень важно, чтобы воздух был приятным, этого можно достичь, сжигая можжевельник, розмарин, лавровый лист или другие ароматические травы. И в самом деле, такое окуривание, использование помандера или пряного шарика, который Вулси имел обыкновение подносить к носу, проходя сквозь грязную толпу, должны были быть в наличии в старомодных домах, ибо Эразм выразил свое отвращение к зловонию английских домов, где полы покрывались гниющим тростником, полным невыносимой грязи. Однако положение постепенно улучшалось, и шестьдесят лет спустя другой голландский путешественник, восхваляя, как и Эразм, невероятную любезность и дружелюбие англичан, добавил: «и восхитительная мебель в каждом доме радовала меня: их покои и гостиные, усыпанные сладкими травами, которые освежали меня, их букеты цветов, тонко смешанные с разными видами ароматной пудры в спальнях и уборных, поднимали мне настроение и восхищали мои чувства».

Дом должен быть обращен, если возможно, на восток или запад, но точно не на юг, так как «восточный ветер умеренный, холодный и ароматный», а южный — крайне вреден для здоровья. Полагаю, что Бур привез эту идею из своего путешествия по югу Франции. Что касается его плана: к верхнему концу зала должна быть пристроена гостиная, а в нижнем конце должны находиться кладовая и кладовая с погребом под ней, а за ними кухня, и т. д. «Покои, или спальни, должны располагаться вокруг двора, а в центре, противоположно залу, должна быть сторожка. Часовня, тогда необходимая часть всякого большого дома, должна быть устроена так, чтобы к ней была обращена «комната эстета», или лучшая спальня, и как можно больше других комнат. Неподалеку может быть внешний двор с конюшней для верховых лошадей и необходимыми постройками, но все, что относится к сельскохозяйственным постройкам, включая молочню, пивоварню и пекарню, должно находиться подальше от дома.

Хотя елизаветинские строители по большей части отказались от старого расположения вокруг центрального двора, традиция до некоторой степени поддерживалась во многих случаях наличием обнесенного стеной переднего двора перед домом с воротами или, по крайней мере, входом с некоторыми архитектурными претензиями. Излюбленным планом самого дома был центральный блок с крыльями, отходящими под прямым углом от концов и образующими с центральным крыльцом форму буквы Е. В центральном блоке находился зал, который, как мы уже говорили, в это время обычно служил вестибюлем, ведущим в другие части дома и содержащим большую лестницу; в крыльях было место для жилых комнат и спален, которых стало больше с увеличением уединения и комфорта. На углах, образованных крыльями, часто строились башенки, которые вместе с массивными и часто богато украшенными дымовыми трубами служили для разрыва линий крыши. Легкости дизайну и интерьеру придавало также количество и размер окон, которые иногда чрезмерно увеличивались — как известно, в «Хардвик-холле больше окон, чем стен». Однако даже в самых преувеличенных случаях тот факт, что окна были разделены каменными стойками и рамами на небольшие панели, избегало голого и пристального эффекта современных оконных рам, заполненных листовым стеклом. Материалы, из которых строились дома, естественно, варьировались в зависимости от района. Многие небольшие дома по-прежнему строились в основном из дерева, и тот же материал использовался с очень живописным эффектом для более важных зданий, особенно в Ланкашире и Чешире. Там, где было много камня, использовали его, но наиболее распространенным тюдоровским материалом был кирпич, и с художественной точки зрения мало что может быть более удовлетворительным, чем эти узкие красные кирпичи с их неровностями поверхности и цвета.

Внутри дома стены могли быть «увешаны гобеленами ручной работы или расписными тканями, демонстрирующими либо различные истории, либо травы, животных, узелки и тому подобное; кроме того, стены иногда покрывались дубом или обшивкой, привезенной из восточных стран, благодаря чему комнаты особенно хвалят, они становятся теплее и гораздо более уютными, чем в противном случае». В целом можно сказать, что драпировки из фламандских гобеленов, которые любил кардинал Вулси, были более типичны для первой половины века, а дубовые панели, часто украшенные узором — для второй половины. Украшение стен расписными узорами или картинами также не было редкостью, и в самом конце периода начали появляться обои, состоящие из деревянных блоков. Камины, как правило, становились центральным элементом комнат, и их щедро украшали. Резные дымоходы и каминные полки из дерева или камня, раскрашенные и позолоченные, служили для демонстрации геральдической пышности владельца или артистической изобретательности мастера, которую подчеркивали массивно украшенные камины. Постепенно в моду вошли гипсовые потолки, и в больших домах на них часто формировались очень интересные узоры, которые своей игрой света и тени составляли самую привлекательную черту комнат. На полу антисанитарный тростник постепенно уступил место соломенным циновкам и коврам или, точнее, половикам — изменение, которое принесло с собой улучшение гигиены и манер за столом.

Даже в богатых домах было поразительно мало мебели, к тому же она была массивной и простой. В холле зачастую стояло три стола, один на возвышении, длинный и узкий, его ножки украшались резьбой, характерной для того периода, а два других были переносными досками на козлах, стулья разной формы и несколько табуреток; дюжина пуфов, подвесная люстра, сундук или два и, конечно же, шкаф. На буфете стояли серебряные позолоченные тарелки, которыми славились английские дворы. Дворяне часто имели тарелки стоимостью от одной до двух тысяч фунтов (10 000 фунтов стерлингов в пересчете на современные деньги), купцы и джентльмены — от пятисот фунтов и выше. Опись имущества зажиточного гражданина Лондона в 1488 году, до того, как эта форма показной роскоши достигла своего апогея, показывает, что у него было, среди прочих серебряных предметов, шесть солонок, две закрытые чашки, девять кубков, двадцать семь мисок, «испанское блюдо для специй», две вилки, четыре дюжины ложек, тазик и колокольчик, в то время как описи лордов и королевских дворов читаются словно описания пещеры Аладдина.

В спальнях главным предметом, конечно, была кровать. Более роскошные кровати были с балдахином, состоящим из большого неглубокого ящика, приподнятого над землей и поддерживаемого стойками в каждом углу, верхушки которых соединялись перилами или карнизами. За изголовьем кровати находилась панель из гобелена, вышивки или резного дерева; с карниза свисали портьеры, а поверху тянулся «спервер» или потолок, который мог быть из материи или дерева. Многие кровати украшались резным и позолоченным орнаментом, их драпировки и покрывала из дорогих материалов искусно расшивались и стоили огромных денег. Они хорошо подходили для основного назначения кровати — сна, хотя были неудобны в уборке. Точная процедура подготовки королевской постели была подробно изложена в некоторых хозяйственных отчетах Генриха VII и применялась, за исключением церемониальных обрядов, к застиланию любых кроватей подобного типа. Сначала в ящик каркаса кровати клали слой соломы: в обязанность йомена палаты входило кататься по этой соломе не столько для того, чтобы разгладить ее, сколько для того, чтобы обнаружить в ней возможное оружие. Поверх соломы клали кусок холста, а на него перину; когда перина была хорошо взбита и разглажена, на нее натягивали одеяло, а затем простыню. Когда простыня и одеяло подворачивались вокруг перины, стелили вторую простыню, за ней одеяло, горностаевый коврик и еще один меховой коврик. Затем изголовье кровати опускалось и укладывались хорошо выбитые подушки, все покрывалось льняным покрывалом, на него клали еще одно покрывало из горностая, поверх которого набрасывалось еще одно. В конце концов вся кровать покрывалась льняной простыней, а занавески задергивались со всех сторон. В то время как такая кровать была прекрасным местом отдыха для богатых, люди более низкого ранга, естественно, жили скромнее, хотя во всех классах уровень комфорта повышался, поскольку в 1577 году Харрисон отмечает, что одной из вещей, которая больше всего поражала стариков, было «большое (хотя и не общее) улучшение в жилище, ибо, говорили они, наши отцы, да и мы сами тоже, часто валялись на соломенных тюфяках, на грубых циновках, покрытых только простыней, под покрывалами, сделанными из «дагваина» или «гофарлота» (я использую их под голову вместо валика или подушки). Если бы наши отцы или хозяин дома в течение семи лет после женитьбы купили тюфяк или овечью постель, а к ней мешок соломы, чтобы класть на него голову, то они считали бы себя так же хорошо устроенными, как и хозяин города, который, быть может, тоже редко лежал на пуховой постели, настолько они были довольны такой низменной мебелью, которая еще не очень изменилась в некоторых частях Бедфордшира и в других местах, более удаленных от южной части королевства. Подушки (говорили они) считались пригодными только для женщин и в детской кроватке. Что же касается слуг, то хорошо, если у них была хоть какая-нибудь простыня, потому как под их телами редко вообще была простыня, которая защищала бы их от колющих соломинок, что часто пробивались из тюфяков и кололи их огрубевшие шкуры».

На протяжении всего Средневековья у людей всех сословий был обычай спать обнаженными, за исключением ночного чепца, и это, безусловно, оставалось обычным явлением на протяжении большей части тюдоровской эпохи, но ко времени Елизаветы в некоторых из наиболее продвинутых семей укоренилась привычка надевать ночные сорочки. Помимо кровати, которая служила кушеткой, если спальня использовалась как приемная, в спальне было немного мебели: стул, один или два сундука и закрытый шкаф для одежды, а также шкаф с плоской крышкой для тазика и кувшина — следов ванн в эпоху Тюдоров еще меньше, чем в Средние века. Наибольшую экспозицию мебели и украшений, вероятно, можно было бы найти в длинной галерее, о которой уже упоминалось как о характерной черте елизаветинского дома. Здесь могло быть несколько столов и стульев, покрытых чеканной и позолоченной испанской кожей или расшитым бархатом, могло быть даже кресло-качалка, подобное тому, которое лорд Тальбот прислал страдающему подагрой лорду Бёрли, «когда вашей светлости захочется отдохнуть в вашей комнате, я надеюсь, что вы найдете в этом кресле некоторое облегчение, чтобы вытянуть ногу». Здесь, также на стенах, помимо гобеленов и портретов, вероятно, висели зеркала из венецианского стекла или полированного металла, а на кронштейне — часы. Такие часы, как те, что принадлежали Генриху VIII, могли иметь колокола, по которым маленькие фигурки отбивали время, иногда они показывали фазы луны или «все дни года и планеты», и действительно, у Генриха были одни «круглые железные часы с множеством медных украшений, изображающих приливы и отливы моря». В галерее также могли быть музыкальные инструменты — небольшой орган, вирджинал или клавесин, виолончель, лютня или футляр с флейтами. Здесь проходила основная часть общественной жизни дома, которая больше не сосредотачивалась вокруг обеденного стола.

Англичане всегда слыли любителями поесть. «Наша английская природа не может питаться кореньями, водянистыми травами или подобной нищенской едой», — писал один из авторов во времена Эдуарда VI, жалуясь на то, что резкое повышение цен на мясо сделало его недоступным для населения. По этому поводу, как и по многим другим вопросам, Бур дал дельный совет: «двух приемов пищи в день достаточно для праздного человека, рабочий может есть три раза в день, а тот, кто много ест, живет как скотина… Неправильно съедать большое количество мяса за один прием пищи, также нехорошо долго сидеть за обедом и ужином. Достаточно часа, чтобы пообедать и еще меньше времени следует отвести для ужина». Далее он указывает на глупость начинать трапезу с тяжелого мяса и переходить на лучшее, легкое и питательное только тогда, когда аппетит уже притупился, так что либо лучшая пища остается слугам, либо обедающий из жадности съедает больше, чем нужно. Однако немногие дворяне следовали его заветам; если они еще придерживались двух или трехразового питания, то обеды и ужины устраивались с роскошью, особенно во времена Елизаветы. Харрисон пишет: «По количеству блюд и перемен мяса дворяне Англии (повара которых по большей части французы и прочие иностранцы) превосходят остальных, так как нет ни одного дня, который прошел бы без приготовления для них не только говядины, баранины, телятины, козлятины, свинины, оленины, каплуна, а кроме того — большого разнообразия рыбы и дичи, и множества других деликатесов, в которых нет недостатка». Он, правда, отчасти оправдывает расточительство тем, что вельможи мало едят сами, а большая часть достается гостям и слугам, а то, что остается после них — раздается беднякам.

Но Стаббс, сожалея о том, что «в наши дни, если стол не накрыт от одного конца до другого настолько плотно, насколько одно блюдо может стоять рядом с другим, и к каждому блюду не прилагается соответствующий напиток, считается, что такое застолье недостойно называться обедом», опровергает это утверждение о помощи беднякам, заявляя, что они не получают ничего, кроме «отходного мяса, объедков и обрезков, к которым даже собака не притронулась бы, и редко они получают даже это». Другой современный писатель сообщает: «Бедняки считали бы себя счастливыми, если бы могли получить у дверей и съесть кашу из похлебки или объедки со стола богачей через два или три часа после того, как те завершат обед или ужин. Но многие из упомянутых богачей, не заботящиеся ни о чем, кроме наполнения собственного живота, не могут довольствоваться тем, что идут мимо своих бедных жалких собратьев и ничего им не дают, но они еще самым немилосердным и нехристианским образом берутся упрекать их и угрожать им, так что бедняки, обиженные теми, кто должен заботиться о них, почти доведены до отчаяния».

Некоторое представление о колоссальных запасах можно получить из расходов на еду в доме барона Норта[65] в 1577 году, когда королева Елизавета гостила там три дня. Только на хлеб требовалось 17 1/2 четвертей пшеницы, было съедено 67 овец и 34 свиньи, четыре оленя и шестнадцать козлов пошли на приготовление 176 пирожков, 1200 кур, 363 каплуна, 33 гуся, 6 индеек, 237 десятков голубей и множество куропаток, фазанов, бекасов и всяких других птиц, включая чаек; воз и две груженые лошади устриц, рыба в бесконечном разнообразии, 2500 яиц и 430 фунтов масла. Даже чтение обыкновенной елизаветинской поваренной книги вызывает чувство уважения к тем дням, когда можно было запросто приказать: «Возьмите дюжину или шестнадцать яиц», «возьмите кварту сливок» или, для того чтобы сделать простой студень «возьмите две телячьи ноги и лопатку телятины и поставьте это на огонь в кастрюле с галлоном воды и галлоном красного вина, затем дайте ему постоять, пока он не превратится в желе, добавьте к нему корицу, имбирь и сахар, и немного турнсоли».

Если пища была обильной по количеству и хорошей по качеству, в аристократических домах ее подавали с церемонией, достойной религиозного ритуала. На кухне виконта Монтегю[66] в Каудрее никому не разрешалось «неподобающе стоять спиной к еде, пока она находится на тарелке», и когда ее несли через холл в его личную столовую, все должны были почтительно кланяться. Даже предварительная сервировка стола совершалась с поклонами и коленопреклонениями, и йомену Ашеру торжественно поручили целовать скатерть, прежде чем класть ее на стол. В обычные дни виконт довольствовался тем, что еду ему приносил швейцар, и обедал в присутствии не менее шести джентльменов или йоменов, но в особых случаях, когда он обедал в зале, процессию к столу возглавлял его стюард в светлой мантии, с белым посохом в руках, с лакеем и двумя помощниками. Но при всем этом виконт ел руками, а не вилкой. Среди людей менее знатных и богатых застолья были менее щедрые и пышные. «Господа и купцы довольствуются четырьмя, пятью или шестью блюдами, а если у них недостаточно средств, то даже одним или двумя, или, самое большее, тремя, в том случае, если у них за столом нет гостей». Они также были не прочь, чтобы блюдо снова прислали на следующий день холодным. Но если купец устраивал пир, «можно было увидеть большое количество деликатесов со всех концов страны. В таких случаях появляются желе всех цветов, смешанные с разнообразными фигурками цветов, трав, деревьев, зверей, рыб, птиц и фруктов, и приготовленный диковинный мармелад, пироги различных оттенков и наименований, консервы из фруктов, заграничных или местных, сосиски, кодинаки, марципан, сахарный хлеб, имбирные пряники, флорентины и разные диковинные кондитерские изделия, приправленные сахаром». Главными нотами тюдоровской кулинарии были пряности, пироги и сахар. Мясо, овощи, фрукты и цветы, такие как первоцветы и бархатцы, добавлялись в пироги, пирожные и пирожки, девять из десяти рецептов содержали специи, а все виды мяса, от крабов до оленины, ели со сладкими соусами. Интересно отметить, что в 1572 году в Лондоне сахар стоил шиллинг за фунт, «сахарная пудра» — 10 шиллингов, имбирь — 4 шиллинга, гвоздика — 6 шиллингов 6 пенсов, корица 4 шиллинга 6 пенсов, изюм 3 пенса, смородина 4 пенса и рис 4 пенса, все эти цены нужно умножить примерно на десять, чтобы получить эквивалент в современных деньгах.

Обедали дворяне обыкновенно в одиннадцать, иногда засиживались за трапезой до двух или трех часов дня, а ужинали около шести вечера. Купцы и крестьяне обедали в полдень, последние обычно не ужинали раньше семи или восьми. Фермер и ремесленник питались простыми, сытными костями, беконом, птицей, фруктами, сыром, маслом и яйцами, приправленными аппетитом и добродушным общением. «И ремесленник, и земледелец достаточно либеральны и очень дружелюбны за своим столом, и когда они встречаются, они так веселы, без злого умысла, и просты, без итальянской или французской хитрости и утонченности, что любому было бы полезно побывать в их компании. Низшие слои грешат тем, что их разговоры за столом время от времени отдают сквернословием и вульгарностью, что естественно свойственно возчикам, которые считаются невеселой и нежелательной компанией и мало сдерживаются в этом отношении… Если им случается наткнуться на кусок оленины и чашку вина, крепкого пива или эля, их радость велика, и они думают, что живут так же хорошо, как лорд-мэр Лондона». Вообще, должно быть, было веселее обедать с бедняками, чем с богатыми, ибо, хотя пища, подаваемая за столами знати, была более изысканной, ее ели в торжественной тишине, и если гости начинали болтать, их мог упрекнуть церемониймейстер, громко произнося: «Говорите тише, господа». Правда, с другой стороны, бедняки были склонны становиться чрезмерно болтливыми, особенно под влиянием домашнего пива.

«Простая вода вредна для англичанина», — писал Эндрю Бур. Это утверждение полностью разделяли его современники. С другой стороны, он показал себя старомодным, предпочитая эль пиву. Пиво, похожее на эль тем, что представляет собой сброженный напиток, приготовленный из солода, но отличающийся от него горчинкой хмеля, завезли в Англию голландцы в пятнадцатом веке. Когда Бур писал об этом, пиво уже давно завоевало публику, и ко времени Елизаветы почти полностью вытеснило старый напиток. Его пили в огромных количествах, и каждая ферма и дом любого размера варили собственное пиво. Сидр также производился во многих частях страны и, по-видимому, был особенно популярен во время сбора урожая, немногие продолжали варить древнюю медовуху, или метеглин, — не следует путать ее с разновидностью свиссваш, который делали также в Эссексе и многих других местах из медовых сот и воды, куда деревенские хозяйки добавляли немного перца и других специй. Напитки часто подавали в больших черных кожаных кувшинах, но глиняные кружки, которые были обычным явлением в начале периода Тюдоров, вскоре уступили место серебряным, оловянным и керамическим кружкам с металлической оправой. В то время, когда Шекспир обогащал сцену своим прожорливым Фальстафом, в моде было стекло.

В домах зажиточных людей бокалы были из прекрасного венецианского стекла, превосходно приспособленного для усиления сияния и блеска пятидесяти шести французских вин, которые вместе с мальвазией, ромни, мюскаделем и другими винами Италии и Леванта находились в те дни на пике популярности. Скромные люди довольствовались грубым стеклом английского производства; но как «золотые юноши и девушки должны, подобно трубочистам, превратиться в прах», так и венецианский хрусталь или необработанное суррейское стекло «в конечном счете приходят к одному финалу, то есть в конце концов превращаются в осколки, так что наши большие расходы на стекло (помимо того, что оно вызывает много раздоров с теми, кто за них отвечает) не приносят никакой пользы». Несмотря на это, стекло продолжало использоваться не только для кубков, но и для подсвечников, банок для варенья, посуды для специй и блюд. Керамические тарелки и голландская посуда дельфтского типа только начинали появляться, Генрих VIII в 1542 году имел шесть таких тарелок, но по большей части богатые люди ели из серебряной или оловянной посуды, а бедные или более старомодные — из деревянной. В елизаветинские времена корзины для фруктов делались из тонкого дерева, искусно расписанного стихами и рисунками.

Ни в какой другой стране дворяне не содержали такого огромного штата слуг, как в Англии, и даже в буржуазных домах количество праздных слуг производило неблагоприятное впечатление на иностранных гостей. Существуя за счет хвастовства своих хозяев, они подражали порокам и расточительности тех, кто был выше их, играя в азартные игры, сквернословя и прожигая жизнь. Они стремились подражать им и поражать даже в своей одежде, носили длинные жакеты, которые были неудобны во время верховой езды, и камзолы с такими складками и пышными рукавами, что, если им приходилось защищать своих хозяев или себя, они были вынуждены сбрасывать одежды, прежде чем натягивать лук. Многое, конечно, зависело от строгости или расхлябанности хозяина. Свод правил, составленный сэром Джоном Харингтоном[67] в 1592 году, доказывает, что в некоторых, а возможно, и во многих загородных домах поддерживалась прекрасная дисциплина.

Его слуги должны были вставать в шесть часов летом и в семь зимой, холл должен был быть убран в течение часа после их подъема, к восьми — заправлены кровати и вычищены камины. Когда уезжали гости, их комнаты следовало убрать в течение четырех часов, а подметать лестницы и вытирать пыль в комнатах нужно было каждую пятницу после обеда. Нарушение этих правил и сквернословие наказывались мелкими штрафами, а поломки вычитались из заработной платы. Его современница, леди Хоби, набожная и деятельная дама, что видно по ее дневнику, воспитывала своих служанок не только наставлениями, но и личным примером. Казалось бы, она действительно была похожа на одну из тех «старых придворных дам», которых Харрисон хвалил за трудолюбие. Они занимались вышиванием, прядением шелка, чтением Священного Писания или книг по истории и даже написанием трудов и переводами с иностранных языков. Многие из них, пишет он, и леди Хоби была в их числе, были искусны — пожалуй, правильнее было бы сказать «предприимчивы» — в хирургии и приготовлении лекарств. Но знание четырех-пяти языков и целебных свойств трав не делало их менее компетентными в хозяйственных делах, ибо эти знания могли помочь восполнить частую нужду на кухне целым рядом средств и самостоятельно приготовить изысканные блюда». Умение делать розовую воду и другие ароматизированные и цветочные воды, а также варенья и консервы, было частью воспитания леди.

В менее зажиточных слоях общества обязанности жены фермера, описанные Фицгербертом в 1523 году, были довольно разнообразны. Вставая рано утром, она убирала дом, доила коров, одевала детей и готовила завтрак для супруга, детей и рабочих. В течение дня нужно было приготовить масло и сыр, отмерить и отправить на мельницу зерно и солод для приготовления пива. Она должна была кормить цыплят, собирать яйца, проверять всех кур, которые сидят на яйцах, и, если был базарный день, уезжать с яйцами, маслом, сыром, птицей и другими сельскохозяйственными продуктами на базар. Ее внимания требовал огород, ей приходилось помогать на сенокосе, веять кукурузу и так далее. День стирки означал более тяжелую работу для нее и ее горничных. Одежду отстирывали с помощью сильного удара деревянными колотушками или дубинками, и не было никаких современных приспособлений для быстрого удаления грязи и пятен — хотя опись гардероба графа Уорика времен Эдуарда VI показывает, что даже тогда рубашки терялись и обменивались при стирке.

В свободное время, если оно у нее было, хозяйка садилась за прялку, пряла шерсть для одежды и одеял или лен и коноплю для простыней, полотенец, скатертей и сорочек.

Однако не все женщины были такими трудолюбивыми. «Ибо некоторые из них лежат в постели до девяти или десяти часов каждое утро, затем, когда их будят, они два или три часа надевают свои одежды, после чего идут на обед, где нет недостатка ни в винах, ни в мясе. Затем, когда их тела насытились, а головы изрядно захмелели от вина, они какое-то время гуляют или беседуют со своими семьями, а ведь женщины, как вы знаете, достаточно разговорчивы и могут болтать сколько угодно, всему миру это известно. Так некоторые проводят день до ужина, а потом и ночь, и все повторяется». То, что им нужно два или три часа, чтобы одеться, вряд ли удивит любого, кто видел изображения елизаветинских дам во всей их красе. В пьесе того времени одно из действующих лиц говорит: «Пять часов назад я приказал дюжине служанок нарядить мальчика как даму, но эти действия перед зеркалами, прикалывание, открепление, снятие, формирование и приведение в соответствие, закрашивание голубых вен и щек, украшения гребнями, воротниками, лентами, косынками, ожерельями, карканетами, ребато, веерами, буфами, манжетами, муфтами, фюзеляжами, ободками, жгутами, крестиками, подвесками, амулетами, кольцами, браслетами, что его еще едва одели до пояса; и теперь такой спрос на фартингейлы, киртлы, бюски и т. д., что даже в семи лавках разносчиков — да и на всей Стоурбриджской ярмарке — едва можно все собрать. Корабль снарядить быстрее, чем одеть знатную даму». В одежде, как и во многих других вещах, во времена Тюдоров господствовало движение в сторону вычурности и искусственности. Свободные и плавные линии средневековых костюмов постепенно уступили место причудливым и неизящным формам; ничто, кроме богатства материалов и обилия украшений, не мешает нам понять, что преувеличенные елизаветинские платья были столь же гротескно уродливы по дизайну, как и все, что производилось в период викторианской моды.

Талии стягивались до осиных размеров тугой шнуровкой и корсетами из китового уса, а нижняя часть платья торчала чудовищными обручами и фартингейлами. Головы были обрамлены преувеличенными конструкциями, накрахмалены и «забиты дорогими золотыми, серебряными или шелковыми кружевами, сплошь украшены вышивкой и сверкают то здесь, то там солнцем, луной, звездами и другими странными предметами антиквариата». От вышитых туфель на высоких каблуках до раскрашенных лиц и подкрашенных локонов, завитых и дополненных «кудрявыми локонами накладных волос», модные дамы конца шестнадцатого века были насквозь искусственными. В Средние века эксцентричность моды была более заметна в одежде мужчин, за исключением головных уборов. Ничто так не помогает датировать изображения женщин, как стиль прически и головной убор. Для первой половины тюдоровской эпохи основной чертой дамских портретов является головной убор, в котором до сих пор изображают королев игральных карт. При Елизавете существовало большое разнообразие материалов и форм шляп, от преувеличенно высоких бархатных шляпок до маленьких круглых шапочек, которые любила Катарина, а Петруччо высмеивал и называл их: «вылепленными на сковороде, бархатными блюдцами… жалкими шапочками, кремовыми гробиками и шелковыми пирожками».

Моралисты, во все времена склонные к строгости, когда речь идет о женской моде, беспристрастно осуждали рюши и ажурные чулки, платья с неумеренно низким вырезом и еще более постыдное ношение жакетов, подобных тем, что носят мужчины. Едва ли нужно говорить, что их доносы были безрезультатными, но вопрос о том, насколько они были оправданы, остается открытым. Невозможно обвинить нацию или эпоху, и сказать, что сексуальная мораль эпохи Тюдоров ухудшилась по мере увеличения экстравагантности костюмов, было бы опрометчиво, хотя отрицать это было бы еще опрометчивее. Стоит только прочитать Шекспира и практически любого из его современников, серьезных или легкомысленных, проповедников или драматургов, чтобы понять, что нравственные стандарты тогда были низкими, соблазнение считалось шуткой, а любая замужняя женщина — достойным объектом галантности. Верно то, что любезный деревенский пастор Уильям Харрисон описывает двор Елизаветы как вместилище всех добродетелей и образец, крайне необходимый для самых знатных домов, однако сэр Джон Харингтон, проведший там большую часть своей жизни, резюмирует жизнь при дворе как «плохое воспитание, плохое питание и страсть порочного Асмодея вместо любви».

Азартные игры были пороком, преобладавшим при дворе Тюдоров и в знатных домах. Пример подавали сами государи, в частности Генрих VIII, который постоянно проигрывал большие суммы — шестьдесят, семьдесят, даже четыреста или пятьсот фунтов за раз. Придворные Генриха следовали его примеру, а сэр Энтони Фицгерберт[68] жаловался на высокие ставки: «Ибо теперь ни один бедняк не станет играть в такие же игры, как дворяне, лорды, и принцы, и часто крупные поместья будут приглашать дворян или йоменов, чтобы играть с ними… Если бы они играли на небольшие ставки, в которых мог бы участвовать и бедняк, который даже проиграв, мог бы заплатить, то это можно было бы назвать хорошей игрой, хорошим спортом и развлечением. Но если кто-то теряет за день или за ночь столько денег, сколько можно потратить на еду и напитки для своей семьи в месяц, четверть года или более, это едва ли можно назвать удовольствием, и часто из-за этого они продают свои земли, развращают наследников и прибегают к кражам, грабежам и тому подобному, к огромному ущербу для них самих и их детей и к неудовольствию Бога». Шестьдесят лет спустя сэр Джон Харингтон писал о том же в более подробной форме, хотя и защищал использование игральных костей и карт для избавления от скуки при дворе. «Мужчины не могут все время болтать, а женщины всегда вышивать, скучно слушать банальные воспоминания старых придворных, которые думают, что кто-то из нас может похвалиться хорошо проведенным днем, если они рассказывают нам, как был весел мир, когда король отправился в Буллен, тогда как, слава Богу и самой благородной дочери этого благородного короля, мы еще считаем его веселым», так что игра на ловкость или риск помогала нарушить монотонность. Он сформулировал очень здравое правило, согласно которому «ставка в игре не должна становиться ее сутью, человек должен получать по крайней мере такое же удовлетворение от победы в игре, как и от денег, и меньше сожалеть о потере денег, чем об игре». Пороки были широко распространены во всех слоях общества, даже ректор Вал-латона в самом начале царствования Елизаветы был «заурядным игроком и не раз просиживал всю ночь в пивной за игрой, проигрывая все свои деньги и даже коня». Постоянно предпринимались усилия, чтобы подавить игорные притоны и помешать рабочему классу играть в азартные игры, тратить свое время и рисковать своими деньгами и деньгами своих хозяев. По закону слугам и ремесленникам позволялось играть в карты и кости только в привилегированное время Рождества.

Рождество действительно было временем свободы и отдыха. Даже чрезмерной свободы, с точки зрения более строгого человека: «В рождественское время не думают ни о чем, кроме карт, игральных костей, застолий, маскарадов, болтовни, игры в боулинг и тому подобного дурачества. И причина в том, что они думают, будто на этот раз у них есть прерогатива делать то, что они желают, и потакать своему тщеславию… Разве сейчас не Рождество? Разве мы не должны веселиться? Мы должны и тогда, и во всякое другое время быть милосердными перед Господом, а не иначе, не пить в это время больше, чем в любой другой день, не расточать больше еды, чем в другое время».

Комнаты украшали остролистом и плющом, а домочадцы предавались пиршеству и веселью. Наш более занятой и более экономный век сосредоточил в самом дне Рождества все обряды и празднества, которые в те времена растягивались до Двенадцатого дня, или Богоявления (6 января). Подобно шотландцам и французам, наши предки придавали меньше значения Рождеству, чем:

Newyeares day, whereon to every frende

They costly presents in do bring, and Newyeares giftes do sende.

These giftes the husband gives his wife, and father eke

the childe, And maister on his men bestowes the like, with favour milde.

And good beginning of the yeare they wishe and wishe againe,

According to the auncient guise of heathen people vaine.

These eight dayes no man doth require his dettes of any man.

Their tables do they furnish out with all the meat they can:

With marchpaynes, tartes and custards great; they drink

with staring eyes,

They rowte and revell, feede and feast, as merry all as pyes.

(Новому году, когда каждому другу

Приносят дорогие подарки и отправляют новогодние дары.

Такие подарки муж дарит жене, а отец — ребенку,

И хозяин одаривает своих слуг, выказывая расположение.

Они желают друг другу хорошего начала года,

Подобно древним язычникам, люди тщеславны.

В эти восемь дней никто не требует от других

выполнения обязанностей.

На столы свои выставляют все мясо, которое могут найти,

А также марципаны, торты с заварным кремом; они пьют,

широко раскрыв глаза.

Они празднуют, пируют, лакомятся и веселятся.)

Рождественские подарки тюдоровской эпохи в своем разнообразии были похожи на наши. Среди подарков принцессе (впоследствии королеве) Марии в 1544 году были носовые платки, вышитые перчатки, наволочки, халаты, вышитые рукава, броши, книги, чернильница и сладости. С другой стороны, похоже, что сезонная еда не включала индеек, мясных пирогов или сливового пудинга. Монеты и безделушки, которые теперь прячут в пудинге, тогда заменялись серебряным пенни в большом пироге, подаваемом в канун Двенадцатой ночи, и нашедшего его счастливчика провозглашали королем и качали на руках». В Двенадцатую ночь мальчишки и девчонки тоже гуляли, распевая у соседских домов в ожидании пирожных, эля и денег. Во время рождественских празднований в зажиточных домах один из домочадцев назначался королем Рождества или лордом беспорядка, и под его началом устраивались маскарады и спектакли. При дворе сам Генрих VIII в молодости принимал участие во многих подобных маскарадах со своей знатью, явно получая удовольствие от переодевания и танцев, но с течением времени развлечения стали более формальными и превратились в театральные представления, в которых придворные уже не принимали участия, считая себя слишком важными для этого. Аналогичная перемена произошла и в загородных домах, где маскарады приняли форму рождественских спектаклей, как те, которые ставили ткачиха Боттом, плотник Снаг и другие деревенские энтузиасты, и которые сохранились в некоторых районах практически до наших дней.

Хотя танцы и музыка играли большую роль в праздновании Рождества, они вовсе не ограничивались этим временем года. В частности, музыка считалась неотъемлемой частью хорошего образования. Даже если в пуританской критике о том, что музыка «делает душу слишком изнеженной», и была доля правды, вряд ли можно сказать, что это верный признак изнеженности, учитывая, что Генрих VIII в начале своего правления «ежедневно упражнялся в стрельбе, пении, танцах, борьбе, игре на флейте, вирджинале и в сочинении песен, балетов и месс, которые часто пелись в его часовне, а затем и в других местах». Генрих действительно был очень предан музыке, хотя те из его сочинений, которые сохранились, по мнению некоторых критиков, так же слабы, как и следовало ожидать от королевского любителя. Он держал при дворе большое количество музыкантов. Инвентаризация в Вестминстерском дворце в 1542 году показывает удивительное количество музыкальных инструментов: там было двадцать переносных органов, разного размера и вида, четырнадцать «вирджиналов», предшественников клавесина, двух клавикордов и чего-то похожего на шарманку, описываемую как «один инструмент, который вращается колесом, из дерева, покрытого желтым лаком и окрашенного в синий цвет, с шестью круглыми серебряными пластинами, украшенными старинной работой из меди и позолоты». Было также двадцать пять лютней, одиннадцать альтов и семь гитерн, шестьдесят пять флейт, почти столько же кларнетов и пятнадцать шалмей. Шотландцы без удивления заметят, вспомнив Флодден[69] и Солуэй-Мосс[70], что наряду со всем этим количеством инструментов была всего одна волынка.

Обе дочери Генриха хорошо разбирались в музыке, и во времена Елизаветы Англия лидировала в мире как в музыке, так и в поэзии. Берд[71], Морли[72], Джайлс Фарнэби[73], Орландо Гиббонс[74] и мадригалисты Уилкс[75] и Уилби[76] — всего лишь самые яркие звезды в галактике, которая после временного затмения под облаками германского влияния теперь снова сияет неослабевающим блеском. Музыка елизаветинских времен продолжала местные традиции и оставалась определенно английской, взяв от духа времени лишь столько формальности и хитрости, сколько было достаточно, чтобы сделать рисунок мелодий более ритмичным. Большая часть наших народных песен и деревенских танцев восходит ко временам Тюдоров и, должно быть, возникла спонтанно, почти без вмешательства композитора, в те дни, когда мужчинам и женщинам было естественно самовыражаться в песнях и танцах…