Различие между городами и деревнями во времена Тюдоров заключалось как в количестве, так и в качестве. Город предполагает не только более крупное поселение, чем деревня, но и другой ландшафт, ибо если деревня является центром земледелия, то город, в большей или меньшей степени, является центром торговли и промышленности. Кроме того, можно принять за общее правило, что город имеет более сложную организацию самоуправления. Различие наименее видно в отношении некоторых торговых городов, которые шесть дней в неделю были земледельческими общинами, а на седьмой день становились временными центрами торговли. Однако для нашей цели нет необходимости проводить точную границу между ними, так как несомненно существовало множество городов, для которых наличие многочисленных магазинов было характерной чертой. Типичный магазин шестнадцатого века состоял из единственного помещения на уровне улицы, на которую он выходил большим незастекленным окном, ставни которого опускались, образуя прилавок. Некоторые товары выставлялись на витрине, чтобы привлечь внимание возможных покупателей, а жены и дочери владельцев магазинов не гнушались сидеть в дверях, чтобы служить дополнительными достопримечательностями. Во многих случаях лавки оставались, как было принято в средневековой Англии, также мастерскими, где производились продаваемые товары, но в Лондоне и в других крупных городах продавалось все больше и больше импортных товаров, особенно милых ненужных безделушек, которых требовала мода. Один елизаветинский экономист пишет: «Я слышал, что сорок лет назад было не больше дюжины галантерейных лавок, торгующих французскими или миланскими вазами, стеклом, ножами, кинжалами, шпагами, поясами и тому подобными вещами, во всем Лондоне; теперь от Тауэра до Вестминстера каждая улица полна ими, и их магазины блестят и сверкают стеклами, всевозможные сосуды из одного и того же материала, расписные кресты, пестрые кинжалы, ножи, мечи и шпаги. Все это способно заставить любого человека пристраститься к ним и заставить купить что-нибудь, хотя это совершенно не нужно».

Отчасти страсти к иностранным товарам, в особенности среди дам, презиравших все, что не было «вычурным и дорогостоящим», некоторые приписывали упадок промышленности: богатые купцы теперь впали в большую нищету и запустение. Так было в большей части всех городов Англии, кроме Лондона. Ремесленники также пострадали от неуклонного роста цен на предметы первой необходимости, который вынуждал мастеров платить более высокую заработную плату и тем не менее оставлял рабочих в худшем положении. В этом подъеме обвиняли жадность скотоводов и их политику огораживания, но во второй половине века он также был вызван огромным притоком золота и серебра в Европу из Нового Света, что снизило покупательную стоимость чеканного золота. Еще одной причиной упадка городов, о которой скорбели по всей стране от Честера до Кентербери, была растущая тенденция среди капиталистов, и главным образом суконщиков, переезжать в деревни. Многие, чье городское имущество было сожжено или пришло в упадок, превращали его в еще большие руины. В значительной мере этому способствовал непросвещенный консерватизм руководящих органов. В то время как торговля организовывалась в постоянно расширяющихся масштабах, а конкуренция внутри страны и за границей с каждым днем становилась все острее, надоедливые ограничения местных подзаконных актов и законов гильдий вынуждали наиболее предприимчивых фабрикантов открывать свои предприятия в селах, где они могли бы иметь большую свободу действий.

На протяжении всего позднего Средневековья нарастала тенденция перехода управления городами в руки олигархии. Купеческие гильдии, первоначально созданные на широкой, почти демократической основе, попали во власть небольшой группы богатых горожан и превратились или уступили место закрытым корпорациям, лишившим большую часть сограждан какой-либо доли в управлении городскими делами. Такое развитие событий, очевидно, было неизбежным с возникновением капиталистической системы. Нет также никаких оснований предполагать, что эти олигархии были более некомпетентными, коррумпированными или недальновидными, чем многие современные муниципальные органы, избранные на основе демократического права. Иногда мэр или олдермен злоупотреблял своим положением, чтобы продать имущество или угодить друзьям, но в целом они были вдохновлены искренним желанием принести пользу своему городу и трогательной верой в достоинство и долг бедняков быть трудолюбивыми. Отношение городских властей к ремесленнику или торговцу все еще было в значительной степени средневековым — он считался слугой общества, имеющим право на разумную прибыль для своего существования, но не на то, чтобы зарабатывать деньги на нуждах своих соседей. Особенно это касалось продовольственных промыслов. В 1544 году в Ковентри были приняты меры против пивоваров, так как многие из них «ничего не говорили ни о неудовольствии Бога, ни об опасности нарушения законов королевства, ни о любви и милосердии, которые они должны проявлять к своим ближним в содружестве этого королевства, и ради своей личной выгоды» продавали эль по неразумным ценам. Точно так же в Честере в 1557 году, когда пекари отказались продавать хлеб по цене, которую корпорация считала «законно необходимой и достаточной для жизни пекаря», и тем самым показали себя «скорее жаждущими наживы и изобилия, а не общего благополучия для города, считалось, что они не были хорошими гражданами и не заслуживали того, чтобы пользоваться этой свободой», и поэтому их лишили избирательных прав. Двадцать лет спустя, когда честерские мясники объявили забастовку, мэр незамедлительно посадил их в тюрьму.

Интересы общества должны были ставиться выше личных, если ремесленники отправляли свои товары за границу, где они могли назначить более высокие цены, и таким образом оставляли граждан без товаров. В таком случае вмешивались власти. Любая попытка загнать рынок в угол или создать монополию путем скупки продукции до того, как она попадет на открытый рынок, сурово наказывалась, и во многих портах существовала своего рода муниципальная торговля, когда суда были обязаны предлагать свои грузы мэру, который мог забрать их как «общую сделку», в которой все свободные жители города могли принять участие, если пожелают. Естественно, более честолюбивые торговцы возражали против таких ограничений, а не чистые на руку не одобряли постоянный надзор, посредством которого чиновники пытались обуздать их мошенническую деятельность. Обвинения Филипа Стаббса подтверждались независимыми судебными документами. Он обвинял купцов в том, что они получают триста или четыреста процентов прибыли, задерживая поставки до тех пор, пока цены не поднимутся, а это означает, что «они поступают как дьявол»; вывозят продовольствие и другие английские товары, тогда как их не хватает в стране; в использовании ложных весов; в том, что они клянутся и присягают перед «Богом и миром», что их товары стоят гораздо больше, чем они просят. Портные и суконщики продавали плохую ткань, растягивали ее и сбывали в темных лавках, где покупатели не могли ее как следует рассмотреть. Ювелиры, хотя за ними следили более строго, пытались продать «золото, которое ничего не стоит, или, по крайней мере, сплавить его со шлаковым мусором». Виноделы подделывали свои вина, «так что в таверне почти невозможно получить чашу чистого вина», и даже при этом они недоливали. Мясники тоже обманывали, «даже если мясо будет старым, жестким и несвежим, они будут ругаться, спорить и доказывать, что оно очень свежее, молодое и нежное».

Под контролем корпораций находились гильдии, которые отвечали за поддержание уровня качества в различных ремеслах. В отличие от современных профсоюзов, которые состояли из наемных работников, в Средние века в них входили как мастера (независимые работники, мастера своего дела, не обязательно наниматели труда), так и подмастерья, или наемные мастера, но к шестнадцатому веку они все больше и больше становились объединениями работодателей. Подмастерья были практически вытеснены, и весь контроль перешел в руки более богатых ремесленников, при этом вступительные взносы часто поднимались до такой суммы, что не позволяли более бедным членам ремесла, отслужившим свой срок ученичества, вступать туда в качестве мастеров. Существовала также тенденция к объединению множества мелких гильдий, характерных для средневековых городов, в ограниченное число крупных, таких как знаменитые лондонские городские компании. Они по-прежнему сохраняли ревностную монополию на торговлю и обычно выступали против введения новых методов. Их цели были узкими и эгоистичными, а ограничения свободы торговли досадными, что привело, как мы уже говорили, к тому, что многие из крупных суконщиков и других ремесленников обосновались в сельских районах, а в городах началось обнищание. Помимо контроля за торговлей, корпорации должны были действовать как санитарные служащие и издавать правила для охраны труда и общего управления в городах. И при этом они обычно были воодушевлены достойным патриотизмом и гражданской гордостью, что хорошо видно в изданном в 1559 году приказе о мощении улиц Нориджа, преамбула которого гласит: «Принимая во внимание, что в этом городе постепенно был установлен красивый и достойный порядок, используемый для мощения улиц, что стало не только большим удобством и полезным ремеслом для жителей этого города, но и случаем, когда разные люди, приезжающие из далеких и незнакомых мест, часто хвалили город и молились о его сохранении для его Величества. И то, что в последнее время из-за жадности и упрямства, выросшего в разных человеческих сердцах, которые не думают ни о согражданах, владельцах, соседях, ни о благоустройстве города, пострадало много красивых и искусных домов, выходящих на улицы. В разных местах в пределах этого города улицы приходят в упадок, к огромному смущению и раздражению жителей и путешественников, проезжающих через это место, и к недовольству тех, кто в настоящее время правит нами, поскольку они не могут сохранить то, что до сих пор хорошо сохранялось их предшественниками».

Конечно, узкие улочки тюдоровских городов, которые в ретроспективе кажутся нам такими очаровательно живописными, с их неправильными фасадами домов с высокими остроконечными крышами, должны были быть неприятны для прогулок в сырую погоду и более чем неприятны после наступления темноты. Тот слабый свет, что давали фонари, которые приказывалось вывешивать трактирщикам и более состоятельным жителям, едва ли мог позволить прохожему избежать заболоченных канав посреди многих улиц и куч мусора, которые горожане устраивали прямо у выхода из своих домов. Эта последняя неприятность в шестнадцатом столетии в большинстве крупных городов устранилась благодаря назначению мусорщиков и использованию тележек для мусора. Они, по крайней мере в Линкольне, должны были носить колокольчик. Помимо предписаний по очистке улиц, постоянно приходилось издавать приказы по охране водопровода. Там, где город стоял на реке, как это обычно и бывало, жителей нужно было воздерживать от использования водоема для замачивания льна, чистки шкур и других неприятных процедур, а также от сбрасывания туда мусора. Колодцы также оберегались от загрязнения, а трубы и цистерны должны были содержаться в хорошем состоянии. К середине эпохи Тюдоров в большинстве крупных городов сложилась регулярная система водоснабжения с общественными колонками, а в некоторых случаях вода подавалась даже в дома. В Лондоне давно было достаточно воды, но при Тюдорах проложили еще семь или восемь водопроводов, по которым пресная вода следовала по деревянным трубам, широким внизу, но очень узким вверху; а к концу царствования Елизаветы для снабжения города речной водой установили два насоса, приводимых в действие водяными колесами. Это было очень важно, учитывая постоянную опасность пожаров.

Города были полны старинных деревянных домов, и даже дома, построенные в шестнадцатом столетии, по большей части имели деревянный каркас, как показано на рисунке XXV. Дымоходы, вопреки городским постановлениям, слишком часто строились неправильно и не чистились, а вспышки пожаров были частыми и разрушительными. «И хотя люди очень осторожны, все же они не могут избежать своей небрежности, особенно когда поднимается ветер и раздувает пожар от одного дома к другому, и так по всему городу». В качестве мер предосторожности горожане были обязаны держать наготове несколько ведер, пивовары и разносчики должны были предоставлять свои тележки в распоряжение пожарных для перевозки воды, а большие железные крюки с привязанными к ним веревками хранились в разных местах города для сноса горящих зданий. Принимая во внимание примитивную неэффективность таких методов и легковоспламеняющуюся конструкцию высоких домов, которые нависали над узкими улочками, так что верхние этажи с одной стороны улицы были в пределах досягаемости верхних этажей с другой, уже не кажется чем-то необычным то, что Лондон сгорел дотла в 1666 году. Напротив, удивляет то, что любой другой тюдоровский город мог просуществовать так долго. Тот факт, что пожары сдерживались с таким относительным успехом, объяснялся главным образом большими садами и другими открытыми пространствами, которые существовали даже в самых густонаселенных городах.

Мало того, что тюдоровский горожанин подвергался опасности, вызванной антисанитарными условиями, которые сделали чуму и прочие болезни постоянными спутниками городской жизни, и опасности утраты имущества в результате пожара, его тело и имущество были столь же подвержены нападениям преступников. Историки много говорят о господстве порядка, который пришел в эпоху Тюдоров на смену беззаконию предшествующего периода, но чем более подробно исследуются факты, тем меньше находится поводов утверждать так. Это было время бурных страстей, и если монархия была достаточно сильна, чтобы подавить гражданскую войну, то она была бессильна предотвратить частные распри. Сельское дворянство не гнушалось нападать на своих соседей и подстерегать их, а поля вокруг Лондона и даже улицы города служили постоянными сценами для дуэлей. У каждого мужчины было при себе оружие, и он использовал его по любому поводу. Харрисон писал: «Наша знать обычно носит мечи, рапиры или кинжалы, как и любой простой слуга, который следует примеру своего господина или хозяина. У нас есть такие же отчаянные, которые всегда носят с собой два кинжала или две рапиры в ножнах, которыми, как известно, в каждой пьяной драке они причиняют много вреда… Здесь я мог бы рассказать о посохах, которые путешествующие несут на своих плечах, некоторые из них имеют длину двенадцать или тринадцать футов и пику длиной двенадцать дюймов, но так как честные люди обычно подозревают в них грабителей, из-за этого и подобного подозрительного оружия честный путник теперь вынужден ехать верхом с ящиком пистолетов на луке своего седла или с каким-нибудь оружием, с помощью которого он может расправиться с ними в целях самообороны, прежде чем подвергнется нападению. Наконец, никто не путешествует без меча или какого-либо подобного оружия, кроме министра, который обычно вообще не носит меч, а только кинжал». Улицы и подступы к городам были укрытиями разбойников. Некоторые из этих разбойников были молодыми джентльменами, доведенными до нищеты своей расточительностью, другие были «слугами, жалования которых не хватало даже на штаны», а третьи — демобилизованными солдатами или профессиональными преступниками. Чаще всего они были в сговоре с трактирщиками, которые сообщали им, когда можно ожидать состоятельного путника.

Грабежи, кражи со взломом и другие насильственные и коварные преступления процветали, не сдерживаемые жестоким возмездием, постигающим пойманных преступников. Если люди были жестоки, закон был свиреп. В конце шестнадцатого века казни в районе современного Лондона, по-видимому, происходили со скоростью, пропорциональной тогдашнему росту населения, эквивалентной более чем двум тысячам человек в год при нынешнем населении этого района. Тем не менее, было печально известно, что только часть совершенных преступлений раскрывалась. Смертью карались не только тяжкие преступления, но и кража имущества на сумму более двух шиллингов, а также ряд других правонарушений. В случае государственной измены, особенно распространенного преступления или, по крайней мере, преступления, за которое во времена Тюдоров судили особенно часто, полагалось наказание в виде повешения, которое усугублялось четвертованием. Таким образом, для улиц Лондона было обычным зрелищем видеть человека, которого тащили на плетне к виселице в Тайберне (недалеко от того места, где сейчас стоит Мраморная арка), чтобы там его на некоторое время повесили, а затем сняли, все еще живого, и расчленили. Темпл-Бар и ворота Лондонского моста часто были увенчаны головами предателей, насаженными на пики.

Представление об условиях тюремной жизни в 1533 году можно составить по жалобам заключенных в Ладгейте на смотрителя. Чтобы увеличить привилегии, он отговаривал заключенных от того, чтобы им приносили собственные постели, на что они имели право, и помещал тех, кто это делал, в «мерзкое место, называемое Ламбардией». Он должен был брать всего пенни за использование перины с одеялами, простынями и покрывалами, однако, если двое или трое заключенных делили постель, он брал по пенни с каждого. Из дальнейших замечаний по этому поводу следует, что в одной камере спали около тридцати или сорока заключенных. Кроме того, он использовал женскую палату для стирки белья, поэтому женщины были вынуждены платить по три пенса за ночь, чтобы пользоваться другими камерами. Более того, он не давал дешевого пива, а заставлял их пить крепкий эль, который был и дорог, и противен. Заключенных, которые таким образом становились ему должны, он заставлял просить милостыню. Становится ясно, что участь заключенных в тюрьму за долги или мелкие правонарушения зависела от добродушия тюремщика и милосердия их друзей или случайной публики — ни один из факторов не был надежным.

Отчет о побеге из тюрьмы в Ильчестере свидетельствует о том, что на ночь преступников сковывали, связывая и приковывая цепями группами по пять или шесть человек. В качестве альтернативы они могли быть заключены в колодки. Показательные наказания также совершались на улицах или рыночных площадях, где они служили для унижения пьяниц, дебоширов, лиц, неуважительно отзывавшихся о мэре, или других подобных правонарушителей. Этот инструмент дискомфорта и унижения, позорный столб, особенно часто использовался для мошенников, клеветников и обманщиков. В худшем случае прибегали к дополнительному наказанию, прибивая уши нарушителей к позорному столбу, а затем отрезая их. Женщинам, злоупотреблявшим своим языком, скандалившим и оскорбляющим окружающих, надевали намордник, либо окунали в ближайшем, и не обязательно самом чистом, пруду; замеченных в порочной жизни стыдили, возя по улицам в телеге; закоренелых преступников, оставшихся нераскаявшимися, изгоняли из города или даже «выдували из города волынкой».

Еще одним часто применявшимся наказанием, беспристрастно налагаемым на мужчин и женщин, была порка либо у позорного столба, либо в хвосте медленно едущей по городским улицам телеги. Это был излюбленный метод борьбы с праздностью среди бедняков. Мы уже упоминали о нашествии бродяг и «нищих попрошаек, которые не будут работать, чтобы получить жалование, но будут жить в полях, ломать живые изгороди и деревья, которые приносят плоды». Если они чинили беспорядки в сельской местности, то в городах вели себя еще хуже, особенно в Лондоне, куда они стекались в таких количествах, что в 1569 году пришлось поместить трудоспособных — в Брайдвелл, неспособных к работе — в госпитали Св. Варфоломея и Св. Фомы, а детей — в Госпиталь Христа. В следующем году неэффективные бидлы были заменены «маршалами» с отрядами вооруженных сопровождающих, но, по-видимому, это не возымело ожидаемого эффекта.

Полицейская система эпохи Тюдоров была не очень удовлетворительной, и жизнь елизаветинского констебля определенно нельзя назвать счастливой. Шекспир заставляет Тринкуло сказать Калибану: «Я, волею закона, констебль. Найдется ли кто-то в мире, кто сегодня выпил столько же, сколько я?». Отчеты показывают нам, что такое настроение не было чем-то необыкновенным и что издевательство над несчастными чиновниками было обычным развлечением. Не было, по-видимому, неоправданной карикатуры и в известном призыве Догберри к страже, если кто-то не встанет, когда его зовут: «Ну что же, не замечайте его, а отпустите, а после созовите остальную стражу и поблагодарите Бога за то, что избавились от мошенника». Харрисон жаловался, что иногда констебли, когда их вызывали для преследования воров, говорили: «Боже, возмести эту потерю! У меня сейчас другие дела». Однако было бы ошибкой считать их совершенно бесполезными. Протоколы заседаний свидетельствуют, что у некоторых их современников, совершивших такую ошибку, были причины сожалеть о ней.

Вероятно, двумя самыми главными проблемами для эпохи Тюдоров в Лондоне были студенты колледжей и подмастерья. По общему мнению, студенты всегда имели определенную свободу действий, и полиции часто приходилось проявлять осмотрительность, сдерживая их вспышки приподнятого настроения. Когда «Безумный Шеллоу» и его товарищи из Клементс-Инн рыскали по городу, стражники советовали держаться подальше от дороги. Подмастерья, которых можно было назвать учениками-ремесленниками, были еще одним неуправляемым и еще более опасным классом. Крепкие молодые люди, которым утомительные ограничения не позволяли дать волю своему животному духу в играх, были готовы к скандалу, как любой ирландец, и крики подгоняли их на улицу с дубинками в руках, готовыми к драке. Когда они объединялись, как это произошло во время «злого мая» 1517 года, чтобы напасть на иностранных торговцев, все силы, которые могла собрать полиция, оказывались бессильны, и приходилось задействовать военных. Время от времени в больших городах стража доставляла жителям одно из зрелищ, столь популярных в то время, маршируя процессией. В Лондоне до тех пор, пока в 1539 году соображения экономии не положили конец зрелищам, в канун летнего солнцестояния и канун дня святого Петра (28 июня) устраивали «походную вахту», причем половина констеблей, которых насчитывалось 240 человек, отправлялась в шествие, в то время как другая половина следила за порядком. В эти ночи на улицах разжигали костры, а наиболее богатые горожане выставляли на столы пирожные и эль, «каждая дверь была украшена зеленой березой, фенхелем, зверобоем, белыми лилиями и подобными растениями, гирляндами прекрасных цветов, а также стеклянными светильниками с маслом, горящими всю ночь. Некоторые свисали с причудливых железных ветвей, на которых одновременно зажигались сотни ламп, что создавало восхитительное зрелище». Процессия, начинавшаяся от собора Святого Павла и проходившая по Уэст-Чипу и Корнхиллу до Олдгейта и затем по Фенчерч-стрит обратно в Корнхилл, несла более тысячи факелов.

«Процессия насчитывала около двух тысяч человек, часть из них были опытными солдатами, капитанами, лейтенантами, сержантами, капралами и т. д., барабанщики и трубачи, а также знаменосцы — верхом на лошадях, демилансеры на больших лошадях, артиллеристы с ружьями, лучники в мундирах из белого фустиана, украшенные спереди и сзади гербом города, свои луки они держали в руках, а связки стрел крепились сбоку, копейщики в ярких доспехах, множество алебардов в кольчугах; там были также разные зрелища, танцоры морриса, констебли, одна половина которых, сто двадцать человек, идут в канун дня Святого Иоанна, а другая половина — в канун дня Святого Петра — в яркой форме, некоторые в позолоте, и все в алых плащах с золотой цепью, их помощники следуют за ними, их менестрели — перед ними и освещают их факелами; городская стража, охрана мэра — перед ним, все в ливреях камвольных или пестрых жакетах, сам мэр верхом на прекрасной лошади, меченосец перед ним в красивых доспехах, также верхом, лакеи мэра и факелоносцы вокруг него. Процессии шерифов следовали одна за другой в том же порядке, но не в таком большом количестве, как у мэра, ибо там, где у мэра было три представления, у каждого из шерифов их было только два, каждое — со своим танцем морриса; были там и офицеры в камвольных мундирах, отличающихся от свиты градоначальника и друг от друга, и еще множество людей».

Отчет о шествии 1521 года описывает мэра и шерифов, одетых в доспехи с малиновыми накидками, а их шлемы несут конные пажи. В нем также упоминается огромный бутафорский великан и различные зрелища, одно из которых изображало Плутона (или, что более вероятно, Сатану), «с обнаженным мечом, устроенным так, что, когда он размахивал им, змей (на котором он сидел) изрыгал зловонные серные огненные шары»; другое, напротив, представляло собой «сцену, на которой была очень красивая девочка под парчовым балдахином, изображающая Деву Марию, и рядом распевали четыре мальчика в белых стихарях». Была также сцена со святым Георгием и драконом, и еще одна с Иродом за столом и дочерью Иродиады, танцующей или, вернее, исполняющей акробатические трюки перед ним. Подобные передвижные сцены, или театральные повозки, использовались ремесленными гильдиями для своих представлений на Троицу или на празднике Тела и Крови Христовых. Для каждой гильдии или группы гильдий стало традицией ставить зрелище, посвященное какой-нибудь библейской или легендарной истории. Если гильдий было много, мог быть представлен целый цикл священной истории, от Сотворения Мира до Страшного Суда. Как только зрелище заканчивалось, повозка перемещалась на другое место, чтобы повторить спектакль, и освобождая место для следующего представления.

Эти театрализованные повозки были двухэтажными, верхний этаж образовывал сцену, а нижний, обтянутый драпировкой, служил гардеробной для актеров. Костюмы были довольно сложными, включая парики и маски; декорации, естественно, были скудными, но использовались многочисленные «эффекты», например, чудовищная голова дракона, чтобы наиболее реалистично изобразить пасть Ада, извергающую дым и пламя. Хотя многие из пьес были неуклюжими постановками, некоторые из них показывали реальную жизнь, а некоторые содержали даже отрывки поэзии. Не было недостатка и в юморе, и в комичности. Юмор обычно был грубым и шумным, юмором скорее детской, чем гостиной, и неудивительно, что по мере того, как люди становились все более самоуверенными, он начинал казаться неуместным при обсуждении священных тем. Таким образом, после Реформации театрализованные представления, если они вообще сохранились, становились более дидактичными и искусственными. Между тем рос обычай устраивать маскарады и интерлюдии при дворе, а следовательно, и в домах знатных дворян, которые всегда подражали двору. Маскарады представляли собой балеты, в которых музыка и танцы с помощью тщательно продуманных костюмов рассказывали историю или вызывали чувства. Интерлюдии представляли собой короткие пьесы в прозе или стихах, обычно дидактические или аллегорические. В то время как Генрих VIII и его придворные часто принимали участие в маскарадах, пьесы в основном исполнялись «детьми» или певчими Королевской капеллы и собора Святого Павла. В эти пьесы время от времени вносились злободневные события; во время спора с Лютером Генрих VIII добился того, чтобы этот еретический персонаж был спародирован в подобном зрелище. Две пьесы, одна из которых посвящалась Ирландии — и, следовательно, предположительно была трагичной, — были включены в последнюю серию развлечений при дворе Эдуарда VI. «Маска грека Ворти, маска Медиоса, являющегося полумертвым (т. е. скелетом) получеловеком, маска Волынки, маска Катта, маска Акробата, идущего на руках ногами вверх, с двумя масками факелоносцев из пьесы Уильяма Болдуина[53] об Ирландии и еще одна детская пьеса мистера Хейвуда»[54].

В пятнадцатом веке были группы странствующих актеров, которые посещали различные города и давали представления о чудесах и «моралях», очень похожие на интерлюдии. Во время правления Генриха VIII многие дворяне оказывали покровительство труппам этих бродячих актеров, которые, когда они не были задействованы в развлечении своих покровителей, отправлялись на гастроли, защищенные от наказаний покровительством, без которого их могли обвинить в бродяжничестве. Постоянных театров еще не существовало, и спектакли давали на открытых площадках постоялых дворов. В одном конце двора сооружалась грубая сцена из досок, опиравшихся на головки бочек, комнаты постоялого двора служили для переодевания, сам двор предоставлял стоячие места для большей части публики, а окружающие его галереи вмещали аристократов. Награда артистов зависела от щедрости зрителей, и они были не прочь приостановить действие своей игры в захватывающий момент, чтобы собрать подаяния.

К 1574 году актерское мастерство утвердилось как профессия, и полдюжины лондонских гостиниц сочли целесообразным превратить свои дворы в увеселительные заведения, а также извлекать другую, менее законную прибыль, используя свои номера. Пуритане осуждали театры и тех, кто их посещал, с такими преувеличенными оскорблениями, что сам ад казался по сравнению с ними респектабельным. Городские власти осуждали «тех, кто часто посещал пьесы, поскольку они являлись обычным местом сбора всяких бродяг, слоняющихся по городу, воров, конокрадов, блудников, мошенников, прелюбодеев и тому подобное». С другой стороны, дворяне и сама королева открыто поддерживали актеров, и дворянство в целом соглашалось с мнением, высказанным в последующие года благоразумным придворным сэром Джоном Харингтоном[55]: «Я думаю, что в театральных постановках может быть много хорошего, в хорошо написанных комедиях и особенно в трагедиях; я помню, как их изгоняли из Кембриджа, но более мудрые поддерживали театры». Компромисс был достигнут в 1574 году, когда было издано постановление о том, что в Лондоне не могут ставиться пьесы, содержащие непристойные, подстрекательские или богохульные темы, и что все они должны быть прочитаны и лицензированы лорд-мэром и судом олдерменов перед тем, как одобрить их публичное исполнение. Кроме того, разрешалось использовать только те гостиницы, которые были лицензированы для этой цели, и никакие представления не должны были проводиться во время богослужений или когда эпидемии делали такие собрания опасными. Два года спустя Джеймс Бербедж, главный актер труппы графа Лестера, при финансовой поддержке Джона Брейна построил первый регулярный театр в Холиуэлле, на границе Финсбери-Филд, в месте, легко доступном, но неподконтрольном правительству и ненавистным городским властям. Театр, как его называли, был, вероятно, круглым, с тремя или четырьмя крытыми галереями, расположенными одна над другой; центральное пространство, открытое небу, образовывало яму или двор, на который проецировалась сцена с уборной позади и балконом над ней. Все было богато украшено и расписано, а галереи, вероятно, вмещали около тысячи человек.

В следующем году рядом с Театром был возведен еще один театр — «Занавес», названный так по названию поместья, в котором он был построен, а десятью годами позже, в 1587 году, появился построенный Филипом Хенслоу театр «Роза» в Саутуарке. За ним последовали «Лебедь» у южной оконечности нынешнего моста Блэкфрайарс в 1595 году и знаменитый «Глобус», столь тесно связанный с Шекспиром — в 1599 году. Не лишено значения и то, что в то время как придворные празднества Эдуарда VI состояли из пяти маскарадов и двух спектаклей, празднества в Ричмондском дворце в честь Рождества 1578 года включали только два маскарада, один амазонок и один рыцарей, и шесть спектаклей: «История женитьбы разума и меры», пьеса о трех сестрах из Мантуи, «Истории экипажа мачехи», «Пасторель или История греческой девы», и «История похищения второй Елены». Из них первую ставили «дети собора Святого Павла» и «дети Капеллы», а остальные были представлены тремя ведущими общественными труппами: лорда Чемберлена, графа Уорика и графа Лестера. Чудесные пьесы и морали, возможно, еще сохраняли свое значение в провинции, но в Лондоне они уступили место историческим пьесам и драматизму характеров. Не было недостатка и в писателях. В течение пяти лет после вступления на престол Елизаветы Ричард Эдвардс[56] написал «Дамона и Финтия», придерживаясь старой традиции рифмованных стихов, Томас Сэквилл[57] «Горбодук»[58] — первую трагедию в белом стихе, а Николас Юдалл[59], порочный директор Итона — написал «Ральфа Ройстера-Дойстера», наиболее раннюю из сохранившихся комедий нового стиля. Множество их современников ушло в небытие вместе с их произведениями, но двадцать лет спустя, в десятилетие Армады, английская драматургия внезапно ожила. Кид[60], Пил[61] и Грин[62], правда, были и, вероятно, останутся просто именами для обычного читателя, тем не менее в свое время они были прекрасно известны, а Кристофер Марло[63], благодаря «Эдуарду II», «Тамбурлейну», «Мальтийскому еврею» и «Трагедии доктора Фаустаса», считался непревзойденным. В 1564 году, в один год с Марло, родился Уильям Шекспир. Сын респектабельного горожанина Стратфорда, Шекспир получил образование в местной гимназии, около 1586 года приехал в Лондон и стал актером. Нет никаких доказательств того, что он проявил особенный талант в этом искусстве, но он был очень полезным членом труппы, так как вскоре доказал свою гениальность в адаптации старых пьес и вливании жизни и поэзии в их сухие кости. Для такой работы он подходил по темпераменту и обстоятельствам; он был по натуре поэтом, обращаясь с формальным сонетом и мелодичной лирикой с одинаковым и несравненным мастерством, он, будучи актером, владел сценической техникой. Он был человеком из народа, и именно в человечности он превосходит всех прочих драматургов. Работая под большим давлением, он, по-видимому, поставил десять пьес между 1591 и 1594 годами и еще девять до 1600 года — сохраняя их сцены или персонажи, он часто дополнял эти пьесы прискорбно плохими вещами; кроме того, он был не прочь играть на публику с помощью ветреной риторики или дешевого и неприятного юмора. Более поздние критики, пораженные величием его творчества в целом, пытались переложить ответственность за все слабые места на плечи его соавторов, реальных или мнимых. Другие, ошеломленные его великолепием и одержимые трогательной верой в ум нашей старой аристократии, отказывались допустить, что подобные пьесы могли быть написаны кем-либо ниже титула лорда, — некоторые бессознательные юмористы даже приписывают их отцу Фрэнсису Бэкону, человеку, столь же лишенному юмора, как и дара поэзии. Современники Шекспира признавали его гений и восхищались им, но не считали его пьесы безупречными и не воспринимали их как чудеса, выходящие за рамки человеческих возможностей. Шекспир остается величайшим из елизаветинских писателей, хотя «Макбет», «Отелло», «Король Лир», «Антоний и Клеопатра» и «Буря» относятся к царствованию Якова I. Шекспир все же — Тюдор в духе приключений и любопытства, которым пропитано его творчество. И в то же время он не Тюдор, ибо он «не на век, а на все времена».