«Тот, кто знает шахматные правила, поймет, что каждый человек, от высшей ступени до низшей, поставлен и предназначен для определенных действий и занятий… И, таким образом, согласно правилам шахматной игры, йомены были предназначены для труда, защиты и охраны поместных владений, поэтому я намерен сначала поговорить о хозяйстве». До наступления эпохи машин Англия была аграрной страной, и ее богатство росло за счет экспорта такого сырья, как шерсть, шкуры и зерно. Ее сила заключалась в крестьянском населении, крепком и независимом классе фермеров-йоменов: «Это были те, кто в прошлом наводил страх на всю Францию». Для них век Тюдоров был критическим и важным временем, ознаменовавшим разрыв с обычаями и традициями незапамятной древности. На протяжении всего Средневековья сельское хозяйство в Англии основывалось на поместьях и открытом поле. Одним словом, после норманнского завоевания вся страна была разделена на поместья самого разного размера, но каждое из них являлось исключительной собственностью одного лорда, который обладал определенными привилегиями и правами юрисдикции над арендаторами и их владениями. Центром каждого поместья был господский дом, к которому относились вотчины и приусадебные участки. Эти владения обрабатывались, по большей части, трудом вилланов, мелких землевладельцев, которые работали на господина в обмен на свои земли. Эти люди были несвободными, фактически крепостными своего господина, не могли покинуть поместье без его разрешения и, теоретически, были обязаны выполнять любую работу, которую он требовал; кроме того, они могли быть изгнаны из своих владений по его капризу. Но в целом их владения были прочно закреплены за ними и передавались по наследству от отца к сыну, а объем и характер работ устанавливался обычаями поместья, в то время как сами они были по отношению ко всем остальным людям, кроме своего господина, столь же свободными перед законом, как и любой джентльмен. Поместья могли полностью или частично располагаться на территории, окруженной живой изгородью, а земли вилланов в большей части Англии были разбросаны по «общим полям». Их обычно было три, два засевали каждый год, а третье восстанавливало свое плодородие. Каждое из этих крупных полей разделялось на большое количество полос, в среднем около акра каждая, и эти полосы, отделенные друг от друга непахаными «брусками», закреплялись за различными арендаторами, так что человек, владеющий 30 акрами земли, что было примерно размером с обычное крестьянское владение, имел по 10 акров полос на каждом поле, и эти полосы были не смежными, а разбросанными. Таким образом, каждому была гарантирована его справедливая доля хорошей и плохой почвы, и никто не мог присвоить лучшую. Кроме пашни, в имении были огороженные пастбища, сенокосы и леса. Оставшиеся земли, необработанные и не огражденные, составляли территории, на которых арендаторы имели право выпускать на пастбище определенное количество крупного рогатого скота, овец и гусей, а также обычно имели право рубить дрова.

Определенные изменения в помещичьем хозяйстве произошли еще до начала нашего времени. Поскольку система принудительного труда не была полностью удовлетворительной, с самого начала сложился обычай, позволяющий арендаторам компенсировать все или часть своих трудовых услуг за денежную ренту. После эпидемии Черной смерти в 1350 году нехватка рабочей силы укрепила положение вилланов, и процесс замещения труда постепенно стал всеобщим. В то же время усилились настроения против крепостничества, и большое количество дворян купили или получили свободу и стали либо фрихолдерами, или же копихолдерами (названными так потому, что их правоустанавливающие документы состояли из копии записи, сделанной в отчете поместья). Новые идеи теоретической свободы, пришедшие с эпохой Возрождения, способствовали этому движению, так что, хотя крестьянство все еще вызывало недовольство восточноанглийских повстанцев в 1549 году, полдюжины дел, сохранившихся до царствования Якова I, были просто антикварными пережитками. Таким образом, крестьянство эпохи поздних Тюдоров было лично свободным — чего во Франции смогли добиться только к концу восемнадцатого века.

Кроме того, дороговизна рабочей силы после Черной смерти, совпавшая с ростом торговли шерстью и увеличением английского производства тканей, привела к тому, что землевладельцы превратили пахотные земли в пастбища для овец — таким образом, один пастух работал на земле, где когда-то возделывали зерно десятки мужчин. Это привело к безработице и очень серьезным проблемам в начале правления Генриха V. Каждый год крупные землевладельцы увеличивали свои стада, пока у некоторых не стало по пять, десять или двадцать тысяч овец. Не довольствуясь превращением всего своего имения в пастбища, они стали огораживать пустоши и общинные земли, тем самым лишая арендаторов права выпаса скота, а также сумели выселить многих мелких землевладельцев, так что деревни пустели и приходили в упадок, в некоторых случаях в них не оставалось ничего, кроме церкви, служившей приютом для овец. Сэр Томас Мор с негодованием сокрушался, что «овцы, которые обычно были такими мелкими, ручными и такими неприхотливыми едоками, превратились в диких пожирателей и начали поедать и проглатывать людей. Они потребляют, разрушают и пожирают целые поля, дома и города». Поколение спустя Уильям Стаффорд писал: «Это огораживание губит всех, ибо нас заставляют платить дороже за нашу землю и приводят к тому, что мы лишаемся земли, которую могли бы использовать для возделывания, все уходит под пастбище, насколько мне известно, в течении семи лет всего дюжина плугов легла в радиусе менее шести миль. Где проживали шестьдесят человек или больше, теперь все принадлежит одному человеку». Литература Тюдоров осуждала этих жадных пастухов и овцеводов — «гусениц общего блага» и «верных братьев Каина». Принимались парламентские акты, ограничивающие огораживание, размер стада и наказывающие тех, кто позволяет домам разрушаться; против огораживания поднимались местные бунты и даже мятежи, подобные восстанию Роберта Кетта в 1549 году. Но законы, акты и бунты были бессильны против страсти к богатству, а распределение монастырских земель, в основном среди недавно разбогатевших людей, стремящихся быстро нажиться, усугубляло зло.

Существовал еще один тип огораживания, где были внесены изменения, последствия которых считались скорее положительными, чем негативными. В некоторых поместьях арендаторы, путем взаимного обмена, получили ряд акровых полос рядом, а не разрозненно, и таким образом укрепили свои владения и, оградив их живой изгородью, образовали небольшие поля. Это имело много преимуществ, так как разделяющие валы можно было вспахать и таким образом использовать землю более полно, а более прогрессивные земледельцы могли экспериментировать и выращивать те культуры, которые они выбирали, и так, как им нравилось. Кроме того, в открытой местности посевы постоянно повреждались из-за того, что по ним проезжали люди, топтались животные или воры, а также по другим причинам, которых можно было избежать, используя живые изгороди. Так что: «Я восхваляю деревню, ничто так не радует меня, За все то богатство, которое она приносит».

The countrie enclosed I praise,

the tother delighteth not me,

For nothing the wealth it doth raise

to such as inferior be.

(Восхваляю деревню, которую я выбрал,

иное не доставит мне радости.

Ничто не увеличит так богатство,

как эти земли.)

Год земледельца начинался на Михайлов день. Первое, что нужно было сделать — это обмолотить часть собранного зерна, чтобы получить семена. Молотьба производилась в амбарах цепами — короткими дубинками, прикрепленными веревкой или кожей к концам длинных шестов, — полученное таким образом зерно очищалось с помощью веяния или встряхивания в широкой плоской веерообразной корзине на сквозняке, который сдувал мякину; если ветра не было, искусственная тяга создавалась гусиным крылом. Земля, либо покрытая стерней свежего урожая, либо, что предпочтительнее, лежащая под паром, вспахивалась плугом. Там, где земля была твердой, плуг, вероятно, тянули быки, и в такой почве сеяли пшеницу. На легкой почве можно было использовать конный плуг и сеять либо рожь, либо смесь пшеницы и ржи, известную как «бленд-корн» или «меслин». В любом случае на только что засеянные поля отправляли детей: «И пусть они будут вооружены палкой или луком, чтобы отпугивать голубей, грачей и ворон». Приведение в порядок ульев на зиму, сбор буковых орехов и желудей для свиней, сбор плодов и посадка крыжовника, малины и земляники — последнее из названных является просто пересаженным диким сортом, как явствует из строк Тюссера[48]:

Wife, into thy garden and set me a plot

With strawbery rootes, of the best to be got:

Such growing abroade among thornes in the wood,

Wel chosen and picked proove excellent good.

(Жена в саду устроила участок,

Посадила клубнику, лучшую, что можно найти:

Ту, что обычно растет в лесу среди деревьев,

Прекрасно выбранную и пересаженную.)

Ноябрь был месяцем бойни, ибо крестьянин эпохи Тюдоров, не имея овощей для зимнего корма и будучи ограниченным в запасах сена, сокращал поголовье скота и убивал его, запасая мясо на зиму. Что касается декабря, то лучшее, что было в этом месяце — это Рождество, когда дом украшался остролистом и плющом, и:

Good bread and good drinke, a good her in the hall,

brawne, pudding and sowse and good mustard with all.

Beef, mutton and porke, shred pies of the best,

pig, veale, goose and capon, and turkey well drest;

Cheese, apples and nuts, joly carols to heare,

as then in the countrie is counted good cheare.

(В зале появлялся прекрасный хлеб и хороший напиток,

Ростбиф, пудинг и соус и добрая горчица к ним.

Говядина, баранина и свинина, лучшие куски пирогов,

Поросенок, телятина, хорошо приготовленные гусь,

каплун и индейка;

Сыр, яблоки и орехи, и были слышны веселые колядки,

И в стране наступало прекрасное время.)

С января работы в селе прибавлялось, это было время, когда появлялись телята и поросята; овес и бобы сеялись в течение этого или следующего месяца, кроме того, можно было сажать ранний «ранцеваль» или горох. Таким образом, плуг и борона работали всякий раз, когда это позволяла погода, помимо этого было много других работ: обрезка деревьев, ремонт и стрижка живых изгородей и заборов. Если этим работам препятствовали морозы, то можно было вывозить из стойла на поле навоз, и всегда нужно было молотить определенное количество хлебного зерна, солода или семян, в зависимости от потребности. В марте наступала пора сеять ячмень, так же март и апрель были напряженными месяцами для хозяйки, которая отвечала за сад и должна была следить за посевом льна и конопли, а к концу апреля ее руки были заняты молочной работой, изготовлением масла и сыра, для чего в те времена использовалось молоко овец и коров. Хмель, который завезли в Англию во времена правления Генриха VIII к большой выгоде тех предприимчивых фермеров, которые его выращивали, также требовал внимания. В июне наступало напряженное время стрижки овец, когда фермер должен был «взять на себя заботу о том, чтобы остричь каждую овцу». В июле убирали сено, пеньку и лен, а тем, кто дорожил ночным отдыхом, советовали

While wormwood hath seed, get a handful or twaine,

to save against March to make flea to refraine:

Where chamber is sweeped and wormwood is strowne

no flea for his life dare abide to be knowne.

(Пока есть семена полыни, возьми горсть или две,

чтобы в марте спастись от блох:

Где пол усыпан полынью,

Там ни одна блоха не осмелится явиться.)

В августе собирали урожай зерна, что было кульминацией фермерского года. Для этого ему, как правило, приходилось нанимать дополнительную рабочую силу, так как необходимо было жать и собирать зерно, как только оно созреет, пока это позволяла погода. Жнецы в конце шестнадцатого века получали около шести пенсов в день вместе с едой или один шиллинг без еды, при этом небольшая надбавка обычно выплачивалась «сборщику урожая», который задавал темп, и, по-видимому, человек мог собрать урожай с половины акра в день. После того, как зерно было срезано, связано и собрано, беднякам разрешали собирать по полям остатки, а когда зерно успешно перевозилось и складывалось, это событие отмечалось жатвенным ужином, состоящим из гуся и домашнего эля.

Фермерский дом, вокруг которого сосредотачивалась вся эта оживленная жизнь, обычно представлял собой деревянное и оштукатуренное здание с соломенной крышей; хотя ко времени Елизаветы более состоятельные фермеры строили прочные и удобные дома из кирпича или камня (там, где его было много) с черепичными крышами. Главной комнатой считалась большая кухня с большим открытым камином в одном конце, длинным столом, за которым обедали вместе фермер, его семья и его слуги, несколькими скамейками и стульями и небольшим количеством другой мебели, включая «шкаф» или комод, на котором расставлялись оловянные и серебряные сосуды. Рядом с камином обыкновенно стояла кирпичная печь, если только дом не был настолько большим, чтобы нуждаться в отдельной пекарне. Молочная обыкновенно имела выход в кухню, а на скотном дворе находился колодец (как можно ближе к кухне), дровяной сарай, амбары, конюшни и сараи для скота и т. д. Работники жили в коттеджах, лучшие экземпляры среди которых представляли собой уменьшенные копии фермерского дома, тогда как худшие имели лишь четыре стены и крышу, не имея даже дымохода, так что огонь разводился в каменном очаге и дым выходил через незастекленные окна и дверь, которая была открыта, чтобы свиньи и домашняя птица могли свободно входить и выходить. Эти коттеджи, каждый со своим участком сада, по большей части были сгруппированы либо вокруг открытой деревенской лужайки, либо вдоль главной улицы. Трудно сказать, когда появился обычай строить непрерывные ряды коттеджей, но должно быть, они были большой редкостью в деревнях даже в самом конце эпохи Тюдоров. Cтатут, принятый в царствование Елизаветы и запрещающий строить хижины менее чем на четырех акрах земли, указывает на растущую тенденцию к уменьшению размера владений и оказался неэффективным в борьбе с этой тенденцией. Таким образом, коттеджи постепенно сближались, а их обитатели все больше впадали в зависимость от своих хозяев.

Вырастала ли деревня вокруг лужайки или вдоль улицы, доступ к домам и сообщение с другими деревнями, естественно, осуществлялся по дороге. Некоторые из основных дорог, в основном те, которые появились еще во времена римлян и поддерживались подсыпанием гравия на изношенное покрытие, были в хорошем состоянии даже зимой. Но большинство дорог были труднопроходимыми в дождливую погоду, так что колесное движение часто застревало, а боковые дороги представляли собой глинистую почву и зимой по ним можно было проехать только с упряжками волов. Теоретически землевладельцы были ответственны за состояние дорог, проходящих через их владения, но, кроме прочистки канав, достаточной для предотвращения затопления дорог, и случайного сброса камней и мусора, они ничего не предпринимали. Большая часть движения по-прежнему, как и в средневековые времена, совершалась верхом, дамы ехали либо в дамском седле, либо позади мужчины, а большие неуклюжие четырехколесные экипажи, иногда запряженные шестью или более лошадьми, стали обычным явлением к концу периода. Даже в течение полутора столетий после смерти Елизаветы путешествие через всю страну в экипаже в сезон дождей было рискованным предприятием. У путешественников, вероятно, была возможность позвать на помощь людей с волами с какой-нибудь соседней фермы, чтобы вытащить их из трясины, и было большой удачей, если те соглашались помочь. Многие поместья, должно быть, были практически изолированы, по крайней мере, с точки зрения дам, в течение большей части года.

К счастью для помещиков, их дома, как мы увидим в следующей главе, не были неприятными тюрьмами, и их жизнь не была лишена развлечений даже в самую плохую погоду. Более того, когда светило солнце, они могли гулять в своих парках и любоваться красивыми садами, ибо эпоха Тюдоров была временем, когда на первый план вышел культ сада. Среди влияний эпохи Возрождения нельзя не отметить повышенный интерес к садоводству. Ни один большой дом не считался полным без своего сада, и архитектор одного часто был проектировщиком другого. Как дома отличались симметрией, так и сады были аккуратными и регулярными, широкие посыпанные гравием дорожки повторяли линии здания и клумбы с их геометрическими узорами, предполагали ажурный орнамент архитектуры. Ничто не было более типичным для изысканных елизаветинских садов, чем эти цветочные клумбы или узелки, покрытые замысловатыми узорами, очерченные в виде короба, куста или какого-либо другого низкорастущего растения и заполненные цветами — стиль, который теперь выживает главным образом в парках немногих наших провинциальных городов. Некоторые заблуждающиеся садовники, стремящиеся добиться цветовых эффектов с наименьшими трудностями, вместо цветов использовали окрашенную землю, но о них Бэкон справедливо заметил, что «это причуды, которые можно видеть и на тортах». В прежние тюдоровские времена сады, даже регулярные, были менее тщательно продуманы, а клумбы представляли собой простые прямоугольники, заполненные такими цветами, которые заслуживают того, чтобы их лелеяли «ради наслаждения глаз и благоухания». Разнообразие выращенных цветов было замечательным; Уильям Харрисон[49] в 1577 году мог похвастаться примерно тремя сотнями различных видов в своем маленьком саду, а Тассер примерно в то же время назвал около двухсот растений, включая травы и овощи, подходящими для выращивания в горшках, включая нарциссы, мальвы, анютины глазки, львиный зев, сладкий Уильямс и вьющиеся цветы. Аристократы, такие как Бёрли[50], Солсбери[51]и Зуш[52], жадно экспериментировали с «диковинными» растениями, и среди экзотики, завезенной в это время, были белая и лиловая сирень, лабурнум, желтый жасмин, подсолнухи и жимолость, страстоцвет и морозник. Садовники также научились «окрашивать, удваивать и увеличивать пропорции цветов», так что они могли «экспериментировать с природой».

Привлекательность тюдоровского сада зависела не только от цветов. Помимо случайных вспомогательных средств красоты, таких как статуи, фонтаны, часто снабженные приспособлениями для обрызгивания зрителей, солнечные часы и т. п., существовали тенистые аллеи под «сплетенными», переплетающимися между собой деревьями или поросшими плющом шпалерами, покрытые дерном скамьи, приподнятые террасы, беседки и садовые домики, взгроможденные на травянистых холмах, откуда открывался живописный вид. Тис и бирючина еще в начале шестнадцатого века подстригались в виде фантастических фигур птиц, зверей и людей, и те же самые растения, подстриженные под прямым углом, образовывали живые изгороди, чтобы отделить травяной сад от цветника и фруктового сада. В Англии всегда были популярны фрукты, и при Тюдорах их ели в больших количествах и выращивали в удивительном разнообразии. Спрос на фруктовые деревья был настолько велик, что действовало множество садовых рынков, самый известный из которых был создан в Тенхэме (Кент) Ричардом Харрисом, садовником Генриха VIII. С другой стороны, в те времена пренебрегали многими овощами, но в то же время все большую популярность приобретали артишоки, огурцы и тыква, а также все привычные для нас овощи, кроме картофеля, который долгое время оставался недооцененным после того, как Рэйли привез его в Англию. Также выращивали огромное разнообразие трав и салатов, большинство из которых давно вышли из употребления.

Кроме садов, огородов и увеселений, все крупные землевладельцы имели свои парки, и вся округа была полна этих загонов, где паслись олени и другая дичь. Многие из этих парков восходят к древним временам, но некоторые из них представляли собой новые посягательства на крестьянские земли, созданные хвастовством людей, недавно разбогатевших, «что ради тщеславия, мирской пышности, продвижения по службе и глупых удовольствий готовы были разрушить целые города, ниспровергать целые приходы и обращать всех на нищенство, ради того, чтобы устроить парки, загоны, лабиринты. И когда они делали их, олени, лани и им подобные животные паслись не только в парках, но и объедали зерно на полях бедняков». Харрисон подсчитал, что двадцатая часть королевства была отведена под пастбища оленей и кроликов. «Если это не проклятие Господне, что наша страна превратилась из среды человечества в дорожки и пастбища для диких зверей, я не знаю, что это такое». Ибо «упадок народа есть разрушение царства, ни один человек не рожден, чтобы владеть землей единолично». Нельзя также сказать, что поставленная цель, охота и убийство зверей ради времяпрепровождения и напрасных удовольствий, оправдывала средства. «Христианин ли человек, который наслаждается кровью, или жестокий татарин? Христианин ли он, если скупает хлеб бедняков, превращая его в корм для собак себе на потеху? Разве христианин тот, кто живет во вред своему ближнему, вытаптывая и ломая его изгороди, распахивая его ворота, вытаптывая его колосья и иным образом раздражая его, как это делают охотники?».

Как бы ни было сложно согласовать кровавые забавы с христианством, множество благочестивых и верующих людей во все времена умудрялись наслаждаться такими удовольствиями, не тревожа своей совести, а в шестнадцатом столетии очень немногие испытывали ту же неприязнь к жестокости, что и Филипп Стаббс, слова которого я только что процитировал. Они могли признать экономический ущерб, нанесенный сельскому хозяйству небрежными охотниками, но поколение, посвятившее себя травле быков и медведей, оставалось глухо и слепо к логике Стаббса: «Итак, любите Бога, любите его творения. Если кто-нибудь оскорбит собаку другого человека, то не подумает ли тот, кто владеет собакой, что это оскорбление ему самому? И будем ли мы оскорблять творения Божии и получать удовольствие, оскорбляя их, и все же думать, что оскорбление их не вредит тому, кто их создал?». Нигде в Европе не было такого поклонения охоте на оленя (лиса по-прежнему презиралась как вредитель), как в Англии. Эндрю Бурд, остроумный, мудрый и много путешествовавший врач, писал: «Я путешествовал по всему христианскому миру, и за тысячу, две или более миль от него, и все же нет такого большого удовольствия для сердца и гордости, чем охота на косуль и оленей в Англии». Генрих VIII очень любил охотиться и за одну охоту загонял восемь или десять лошадей. Елизавета была увлеченной спортсменкой и, если она не проявляла такой яростной энергии, как ее отец, то сохраняла способность охотиться дольше, чем он, и все еще ездила на охоту, когда ей было почти семьдесят. Как и ее отец, она мастерски обращалась с луком и часто подстреливала загнанных оленей, к восхищению своих придворных. В 1557 году, за год до ее восшествия на престол, мы читаем о том, как она ехала из Хэтфилда в Энфилд-Чейз в сопровождении двенадцати дам на лошадях, несколько неуместно одетых в белый атлас, и 120 верховых йоменов в зеленом. По прибытии в Чейз ее встретили пятьдесят лучников в алом, с позолоченными луками, каждый из которых подарил ей стрелу с серебряным наконечником и оперением из павлиньих перьев, и когда загоняли оленя, принцесса сама убила его, перерезав ему горло. Примерно двадцать лет спустя, во время своего визита к графу Лестеру в Кенилворт, она несколько раз выезжала на охоту. В первый раз олень прыгнул в воду: «Можно было видеть, как быстро движется олень впереди, с величавой посадкой головы, расправленной подобно парусу корабля, каждый страстно желал первым взять свою добычу, опередив других, лай гончих в непрерывном их крике, быстрота оленей, бег пехотинцев, галоп лошадей, трубные звуки рогов, крики и гудки охотников, с превосходным эхом, отражающимся от леса и воды в долинах, это было настолько восхитительное времяпрепровождение, что невозможно представить большей полноты чувств».

Монарху едва ли нужен был пример двора, чтобы поощрить естественную склонность к спорту. То, что спорт был необходимой частью воспитания джентльмена, признавали даже такие энтузиасты обучения, как Ашам, хотя они могли отрицать, что это само по себе было полным и достаточным образованием. И не было ничего удивительного в том, что одной из первых книг, напечатанных в эпоху Тюдоров, был трактат об охоте, составленный Джулианой Барнс, из которого новичок мог узнать о методах, технике и языке псовой охоты и родственного ей вида спорта — соколиной охоты.

Охота продолжает оставаться популярным занятием по сей день, хотя основной добычей сейчас является лиса, а не олень, а соколиная охота, во всех смыслах, вышла из моды более двух столетий назад. Но при Тюдорах она была на пике своей популярности, и серьезные джентльмены, страдающие подагрой, такие как лорд Бёрли, для которых пыл охоты был слишком напряженным, могли наслаждаться менее сложной соколиной охотой. Более скромной формой охоты на зайцев и кроликов могли довольствоваться менее состоятельные классы, но соколиная охота всегда была аристократическим развлечением, а обладание соколом само по себе было признаком аристократизма. Таким образом, более скромные люди, желавшие охотиться, должны были довольствоваться менее эффектными методами — ловить их сетями или стрелять в них, обычно из арбалета, хотя к концу правления Елизаветы в моду начали входить дробовики и их популярность в следующем столетии, вероятно, стала главной причиной исчезновения соколиной охоты как вида спорта. Охота на птиц, хотя и не зрелищная, требовала мастерства и терпения. Подобраться на необходимое расстояние, не встревожив птиц, было непростым делом, часто охотник прятался за своей лошадью и таким образом преследовал свою добычу или использовал имитацию лошади или быка, чтобы укрыться. У Генриха VIII была одежда для охоты и бутафорский бык, что свидетельствует о том, что и он иногда предавался такому виду спорта.

Для тех, чей темперамент был скорее философским, чем энергичным, существовала безмятежная рыбалка, в которой были свои удовольствия и не было неудобств более активных видов спорта. «Охотник должен целый день бегать и следовать за своими гончими, трудясь и вовсю потея, он трубит до волдырей на губах и является домой вечером, промокший от дождя, исколотый шипами, в разорванной одежде, замерзший и уставший…

Такие горести и многое другое выпадают охотнику». Не лучше обстоят дела и у сокольника: он может кричать и свистеть «до мучения от жажды», если его соколу вздумается сесть на ветку и надуться. Что до охоты в целом, то это глупейшая игра из всех, так как все это происходит не в приятную летнюю погоду, а только в суровую холодную зиму. У птицелова жалкая жизнь: «утром он ходит по росе, идет мокрый и замерзший к обеду, а иногда и ложится в постель, даже не поужинав как следует тем, что он может добыть на охоте». Рыболов в худшем случае может потерять крючок, который можно легко и дешево заменить, или рыбу, но есть много того, что можно поймать, и даже если он ничего не поймает, «у него будет приятная прогулка в свое удовольствие, а также много свежего воздуха, напитанного ароматами трав и цветов, который заставит его проголодаться и оздоровит его тело. Он услышит мелодичные птичьи песни. что мне кажется более красивым, нежели лай гончих, рожки и прочие звуки, которые могут издавать сокольники и охотники. А если рыболов поймает рыбу, то вряд ли найдется человек веселее, чем он». Но при всем энтузиазме Джулианы Барнс, чьи слова в современном написании я только что процитировал, рыбалка не имела большого значения.

Среди прочих видов спорта во времена Тюдоров наиболее важной была стрельба из лука. Поскольку длинный лук в первой половине этого периода все еще оставался главным боевым оружием англичан, стрельба из него была столь же важна для безопасности нации, как и практика стрельбы из ружья в более современные времена. Во время правления Генриха VIII принимались законы, предписывающие каждому здоровому мужчине иметь лук и стрелы и упражняться с ними, а также обучать своих детей обращению с луком с тех пор, как они достигнут семи лет. Латимер в одной из своих проповедей говорит: «В мое время мой бедный отец так же усердно учил меня стрелять, как и любой другой охоте, и я думаю, что другие люди учили своих детей тому же. Он научил меня, как брать лук, и стрелять не силой оружия, как это делают другие народы, а усилием тела. Мне покупали луки в соответствии с моим возрастом и силой, по мере того как я взрослел, они становились больше. Это прекрасное искусство, упражнение, которое хорошо влияет на телосложение».

Это последнее утверждение подтверждается врачом елизаветинского времени: «Стрельба в Гарден Бьюттс для тех, кому это нравится — благороднейшее упражнение… Эта практика, самая мужественная из всех других, не оставляет неразработанной ни одну часть тела: грудь, спину, поясницу, талию и руки, бедра и ноги». С шестифутовым луком и стрелами длиной в ярд лучник тюдоровских времен должен был стрелять более чем на двести ярдов, и действительно, цели, в которые Генрих VIII стрелял с такой точностью в присутствии французского короля на Поле золотой парчи, составляли 240 ярдов. Король Генрих, безусловно, был поклонником этого вида спорта и, по-видимому, неплохим спортсменом, хотя суммы денег, которые он проигрывал в тире, позволяют предположить, что он нередко встречал равных себе соперников. Поскольку он был хорошим спортсменом, противникам не нужно было тактично поддаваться своему царственному господину. Он поощрял других к стрельбе и даровал шутливый титул «герцога Шордича» одному опытному уроженцу этой деревушки — титул, который сохранялся за капитаном лондонских лучников в течение пятидесяти или более лет. В те дни жители Лондона имели обыкновение бродить по полям Степни, Финсбери и других сельских районов, чтобы попрактиковаться в стрельбе, и если некоторые землевладельцы в этих районах возводили ограждения, мешавшие лучникам, власти заставляли убирать их.

Были очень популярны игры с мячом. Теннис — не следует путать с его современной производной, лаун-теннисом — был самой сложной и аристократичной из игр. Королевские дворцы, дворянские дома и колледжи были оборудованы теннисными кортами, в него играли даже в Вестминстер-Холле, где во время недавнего ремонта крыши были найдены два теннисных мяча шестнадцатого века, которые, возможно, держал в руках сам Генрих VIII, так как в юности любил эту игру. Менее аристократичные люди развлекались примитивными разновидностями хоккея и гольфа, и встречаются упоминания о том, что во времена Эдуарда VI близ Гилфорда играли в крикет, хотя, к сожалению, детали неизвестны и мы не знаем точно, какую форму принимала эта национальная игра в первые дни своего существования. О футболе мы знаем гораздо больше — и не в его пользу. В 1531 году сэр Томас Элиот писал, что «это не что иное, как звериная ярость и крайняя жестокость, из которых исходит боль, и, следовательно, злоба, остающаяся с теми, кто ранен». Пятьдесят лет спустя Филип Стаббс писал: «Что касается игры в футбол, то я заявляю вам, что ее можно скорее назвать вольной борьбой, чем игрой или развлечением, это больше кровавая и убийственная практика, чем товарищеский спорт или времяпрепровождение. Ибо не каждый ли подстерегает своего противника, стремясь повергнуть его и схватить его за нос, бросить на твердые камни, в канаву или на землю, или куда бы то ни было… Так что при этом иногда ломаются шеи, спины, ноги и руки… Для этой игры нужна ловкость, чтобы успеть ударить локтем в сердце, сжатым кулаком под ребра, а коленями поймать за бедро и ухватить его за шею». То, что это не было преувеличением, подтверждается записью в отчетах Миддлсекса, в которых говорится, как один игрок поссорился с другим и угрожал бросить его через изгородь, на что тот возразил: «Попробуй сделать это» и продолжил атаковать своего противника с такой яростью, что тот был убит. В те времена в футбол играли противоборствующие толпы неопределенного размера, практически без правил и, к счастью, без судей. Нередко в него играли на городских улицах, так что неудивительно, что игра эта была запрещена законом и преследовалась властями.

Среди прочих деревенских развлечений было плавание, которое считалось частью воспитания джентльмена. Практиковалось что-то вроде катания на коньках, но об этом известно мало, мы не знаем, завезли ли железные коньки из Нидерландов при Тюдорах, или использовались костяные коньки, известные еще в двенадцатом веке; в любом случае катание на коньках, по-видимому, было уделом низших слоев общества, но Генрих VIII и его двор были не прочь присоединиться к другому зимнему виду спорта — игре в снежки. Были популярны силовые виды спорта, такие как поднятие тяжестей, метание молота и подбрасывание штанги, так же, как и борьба, в которой особенно искусны были корнуольцы. Мы также не должны упускать из вида танцы. Кантри-танцы были местным продуктом, которым Англия славилась по праву. Более сложными были танцы моррис, иностранного происхождения и связанные, если не исторически, то названием с маврами или сарацинами. В этих танцах, которые танцевали только мужчины, отличительной чертой были колокольчики, прикрепленные к фантастическим костюмам и особенно к ногам танцоров, которые звенели при отрывистых, лягающихся шагах, характерных для этого типа танца. С моррисами, такими как «Робин Гуд» и «Дева Мэриан» часто выступали танцоры, они были главным зрелищем на таких деревенских гуляниях, как первомайские игры. В ночь перед первым мая все население деревни шло в соседний лес, чтобы собрать ветки: «Но самая главная особенность праздника — это майское дерево, к которому относятся с большим почтением. Двадцать или сорок пар волов влекут майское дерево, которое со всех сторон покрыто мукой и зерном, обвязано лентами сверху донизу и иногда окрашено в разные цвета, а двести или триста мужчин, женщин и детей следуют за ними с большой преданностью». Это дерево с лентами и флажками устанавливается, а землю вокруг него устилают соломой и обвязывают ее зелеными ветками, устраивают летние улочки и беседки рядом с ним, а потом танцуют». Дворяне не гнушались следовать народной моде, и в первый день мая 1510 года Генрих VIII, «будучи молодым, встал рано утром, чтобы самостоятельно принести майские зеленые, свежие ветви, и богато одетый, повелел нарядиться всем своим рыцарям, оруженосцам и джентльменам в белый атлас, а всем своим гвардейцам и йоменам — в белый сарценет. И так все мужчины с луком и стрелами отправились в лес, и возвратились ко двору с ветвями зелени». Все это создает очень красивую картину «Счастливой Англии», и сцены этого невинного веселья, особенно если смотреть на них издалека сквозь смягчающую дымку времени, но надо признать, что у картины была и темная сторона. Стаббс заявляет: «Я слышал достоверные сообщения от людей с большим авторитетом и репутацией, что сорок, шестьдесят или сотня девушек отправились в лес ночью, и едва ли треть из них вернулись домой непорочными». И если мы отвергнем Стаббса как угрюмого и злобного пуританина (которым он не был), у нас есть множество свидетельств из прозаических протоколов квартальных сессий и приказов трезвомыслящих мировых судей, о том, что эти очаровательные празднества, которые так привлекают любителей прошлого, были склонны вырождаться в оргии расточительной еды, жалкого пьянства, беспорядков и распутства, и становились центрами притяжения для праздных бродяг и развратных людей низшего сорта. Нет ничего необычного в том, что в следующем столетии маятник качнулся в противоположную крайность, к безрадостному пуританству.