Власть преуспела в ужесточении своего режима в российской деревне. Вместе с тем результатом ее активности явилась полная дезорганизация аграрного сектора, что заставило ленинцев уже в ноябре 1918 г. заявить о прекращении комбедовской аферы. Да и практического смысла в продолжении последней больше не существовало: деревня была запугана, новые сельские советы были созданы на базе комитетов бедноты. Отнятие хлеба военным путем в обстановке широкого распространения теневого рынка Ленин называл революционной смычкой города и деревни, пролетариата и середнячества.
С января 1919 г. продовольственная диктатура приобрела новые черты. Тогда был принят декрет Совета народных комиссаров «О разверстке между производящими губерниями зерновых хлебов и фуража». В документе ставилась задача: отобрать у сельского населения не просто «излишки» (как в декрете июня 1918 г.), а столько продовольствия, «сколько необходимо для удовлетворения государственной потребности». Отныне начальство из Наркомата продовольствия самостоятельно определяло потребности государства, разверстывало «количество хлебов и зернового фуража, подлежащее отчуждению в каждой губернии», «подвергало безвозмездному принудительному отчуждению обнаруженные у них (крестьян) запасы». С возможностями и нуждами крестьянских хозяйств совершенно перестали считаться. В директивном письме ЦК компартии «К продовольственной кампании. Всем губкомам РКП(б)» разъяснялось: «Разверстка, данная на волость, уже является сама по себе определением излишков»[122].
При этом перед ведомством А. Д. Цюрупы в указанном январском (1919 г.) декрете ставилась задача: «К упорствующим из них (крестьян) и злостно скрывающим свои запасы применяются суровые меры, вплоть до конфискации имущества и лишения свободы по приговорам народного суда»[123]. Достигнутый к исходу 1918 г. уровень влияния органов Наркомпрода позволил устрожить контроль за деревней.
С 1919 г. изменилась методика работы продотрядов: раньше они обыскивали крестьянские дворы один за одним (в итоге соседи успевали хлеб увезти), теперь провизия изымалась без разбору у всей задолжавшей деревни[124]. В селах-должниках брали заложников и содержали их под арестом до тех пор, пока продразверстка не выполнялась.
Военно-коммунистическая идея вела ленинцев на штурм. Коммунисты, прибывавшие из городов в села для «выкачивания» хлеба, воспринимали большинство крестьян как сплошное кулачество; собственников рабочей лошади и коровы относили к мироедам и применяли к ним самые суровые меры[125]. Именно этим можно объяснить многочисленные акты жестокости со стороны советских функционеров. В феврале 1919 г. члены Орловского комитета РКП(б) писали Ленину о том, что не выполнивших повинности крестьян «выгоняют нагими на улицы, обливают холодной водой, морозят в сараях». Партийцы предупреждали: «Население города, а в особенности деревни, страшно озлоблено против всей Советской власти и смотрит на совет как на отъявленного врага… Это выльется в народное негодование и бунты»[126]. В то же время нередкими были факты, когда собранное у крестьян зерно погибало из-за отсутствия транспорта и переполненности ссыпных пунктов. Хлеб сваливался иногда прямо на снег[127]. Возмущению крестьян, наблюдавших, как горит отнятое у них зерно, не было предела[128]. Со всех концов страны в центр поступали сообщения о массовых убийствах коммунистов.
Восстания стали ответом крестьян на усилившееся давление со стороны большевистского государства. Уже в 1918 г. в селах разыгрывались настоящие сражения. В июле 1918 г. — сразу после провозглашения продовольственной диктатуры — произошло 210 восстаний, в которых приняли участие многие тысячи крестьян. В августе Ленин, озабоченный размахом крестьянского движения в Пензенской губернии, телеграфирует в губисполком совета, требуя подвергнуть контрреволюционеров «беспощадному массовому террору» и «запереть в концентрационный лагерь». Однако о подлинной массовости крестьянских волнений стоит рассуждать применительно к 1919–1921 гг. Успокоить доведенных до отчаяния сельских тружеников не удавалось: в марте 1919 г. во время хлебозаготовок восстали 180 тыс. крестьян. Очевидец рассказывал, как в ходе одного из восстаний «крестьяне строили баррикады против броневика и озлобленные безумно бросались на него с топорами и пиками и, конечно, гибли от пулемета десятками»[129]. Поддерживали крестьян рабочие, сохранившие тесную связь с сельским хозяйством. Так, успешно действовала против «красных» 30-тысячная «Ижевская народная армия», созданная еще в августе в 1918 г. в Ижевске и Воткинске из восставших против большевиков рабочих оборонных заводов[130].
Действия крестьян против большевистских формирований на первых порах были успешными. Однако исход дела решала «красная» артиллерия; повстанцы пушек не имели. Например, советские войска на протяжении нескольких дней методично и безнаказанно расстреливали из тяжелых орудий восставший Ярославль[131]. Очень важную роль в разгроме антибольшевистского движения играли интернационалисты — латыши, венгры, китайцы. В частности, 19 июля 1918 г. помощник командующего красными частями в восставшем Ярославле телеграфировал в Наркомат по военным делам: «Для ликвидации белых (восставших — А. Д.) потребуется еще пятьсот человек латышских стрелков или интернациональных отрядов… Латышские стрелки необходимы как ударная группа»[132]. Иностранцы в составе РККА представляли ту авангардную силу, которая не раз спасала ленинцев в периоды острого противостояния с народом. «Интернациональная пролетарская армия» включала в себя до 300 тыс. бойцов, что значительно превышало численность войск интервентов, выступавших на стороне врагов большевизма — от эсеров до белых генералов[133]. Много правильного обнаруживается в рассуждениях исследователей, считавших русских большевиков агентами мирового интернационала.
С 1919 г. углубляется перелом в жизни деревни. Мы сказали о введении продразверстки и усилении в связи с этим давления на крестьян со стороны государства. Однако проблема была более объемной. С 1919 г. укрепившаяся власть оказалась в состоянии совершенно перекрывать доступ многочисленным мешочникам, нелегальным торговцам в деревни. Сельчане, видевшие смысл своей тяжелой работы в продаже урожая, возмущались до глубины души, ибо связь с рынком прерывалась.
Очень выразительно формулировал руководитель Самарского губисполкома К. Г. Мясков на совместном партийно-советском заседании 12 марта 1919 г.: «Крестьянство недовольно не потому, что мало товара, а потому, что у него отняли возможность свободного выбора товаров»[134]. Для сельских тружеников аграрная реформа имела значение только при сохранении рыночной экономики, хотя бы в нелегальной форме. За право свободного распоряжения излишками продовольствия крестьяне ожесточенно боролись. Кроме того, их озлобленность в отношении советской власти усиливалась, поскольку появлялись все новые подтверждения вопиющего произвола со стороны осуществлявших продразверстку продовольственно-реквизиционных формирований. Произвол представителей власти являлся естественным следствием неправильной политики. В частности, отправлявшиеся в глухие уголки губерний отряды, не ощущая никакой власти над собой, пьянствовали и грабили жителей[135]. В ряде случаев реквизиционные отряды, отняв зерно у мешочников, пускали его на самогон[136]. Иного поведения от рядовых исполнителей партийных директив и ожидать было нельзя, ибо фактически военный коммунизм поощрял анархию, даже делал ставку на нее.
В названном контексте большой интерес представляет опубликованный маститыми историками В. П. Даниловым и Т. Шаниным в 2002 г. и относящийся к середине времени «русской смуты» ценный документ — «Отчет агитатора Н. Г. Петрова о причинах крестьянского восстания в Сенгилеевском уезде Симбирской губернии» (25 марта 1919 года). Автор отчета — умный, образованный коммунист — аргументирует положение о том, что «перспектива лишиться мешочников в 1919 г. является несомненно главной причиной недовольства и восстания». По мнению Петрова, слабая советская власть в 1918 г. не смогла существенно ограничить мешочнический рынок и крестьяне уже стали привыкать к свободной торговле; тогда рыночные ограничения существовали, но их удавалось преодолевать. Соответственно военный коммунизм вполне законченной системой до 1919 г. не являлся.
Однако — узнаем мы из отчета — развернувшееся с начала 1919 г. новое наступление большевиков на нелегальную торговлю сплотило деревенских хозяев[137]. С точки зрения крестьян, верхом несправедливости был отказ им в праве продавать продукты собственного труда. Агитатор писал об этом так: «Идея свободной торговли для… обывателей — святая аксиома и, как таковая, сможет их подвигнуть на самое отчаянное сопротивление»[138]. Так и получилось. В 1919 г. власть вознамерилась полностью завершить создание сложной политической конструкции под названием «военный коммунизм». Для этого требовалось установить торговую блокаду деревни.
Крестьяне возмущались в первую очередь ненавистной продовольственной диктатурой, которая верховной властью и рассматривалась как раз в качестве главного регулятора взаимоотношений крестьянства и «пролетарского» государства. Возьмем, например, одно из крупнейших крестьянских волнений в Поволжье — движение, возглавленное комдивом Красной армии А. В. Сапожковым. Занимая населенные пункты, повстанцы первым делом объявляли о том, что «разрешают вольную торговлю, разгоняют райпродкомы и коммунистов, переизбирают совет». Именно такие лозунги обеспечили народную поддержку Сапожкову. Судя по данным Самарской губчека от 15 июля 1920 г., «настроение массы г. Бузулука — все на стороне противника, запись в добровольцы колоссальная, как среди городского населения, так и особенно среди крестьян». Массовостью отличались другие движения — «чапанная война» (названа из-за распространенной одежды крестьян), «вилочное» восстание (повстанцы вооружались вилами), «антоновщина» (возглавлял бывший красный командир А. С. Антонов), относившиеся к 1919 и 1921 гг. и затронувшие огромные территории Симбирской, Самарской, Казанской, Уфимской, Тамбовской и др. губерний. Под командованием крестьянского вожака А. С. Антонова действовали две армии, состоявшие из 120 тыс. человек[139]. Повстанцы — местные крестьяне — налаживали свой административный аппарат, формировали повстанческие комендатуры. Сельские труженики создавали союзы трудового крестьянства, которые на освобожденных территориях следили за порядком, формировали органы самоуправления и отряды милиции, проводили мобилизации и создавали войсковые соединения[140]. Их лозунгами были «Советы без коммунистов», иногда — «Долой советы, бей коммунистов, да здравствует Врангель», «Долой ехидного змея Ленина». Нередко инсургенты требовали роспуска продовольственных и заградительных отрядов, освобождения советов от «насильников-коммунистов». В отдельных случаях крестьяне добивались передачи власти Учредительному собранию. Восстание в Спасском уезде Казанской губернии проходило под лозунгом «Долой советскую власть. Хлеба не везти». При этом побеждавшие большевиков повстанцы первым делом начинали жестоко избивать бойцов ненавистных реквизиционных формирований, а также открывали «базары вольной торговли всеми производствами»[141].
С 1919 г. можно вести речь о настоящей крестьянской войне. Как и в 1918 г. — только применение пушек позволяло красноармейцам рассеивать «восставших мужиков»[142]. Войска использовали в боях с крестьянами трехдюймовые орудия и десятки пулеметов. На завершающем этапе крестьянской войны ожесточение боев достигло апогея. 11 и 12 июня 1921 г. члены полномочной комиссии ВЦИК, а также командующий М. Н. Тухачевский и его начальник штаба Н. Е. Какурин подписали два приказа «о применении удушливых газов против повстанцев». В частности, в одном приказе содержалось указание «…рассчитать, чтобы облако удушливых газов распространялось точно по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось». Далее в приказе стояло: «Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами…, энергично выполнять настоящий приказ»[143].
Красные войска в восставших районах вели себя как оккупанты, захватчики. Неслучайно в письмах в Совнарком М. Тухачевский именовал свою действовавшую против тамбовских крестьян армию «оккупационной». О продлении «режима оккупации в Тамбовской губернии» говорилось в июле 1921 г. в протоколе заседания Реввоенсовета Республики[144]. В определенном смысле можно рассуждать о режиме крестьянского геноцида. Целые деревни сжигались до последней избы. Старший член семьи, в доме которой обнаруживали берданку, незамедлительно расстреливался, а остальные домочадцы подвергались высылке. Применялась садистская система заложничества: сначала «красные» объявляли о том, что за несдачу оружия и неявку «бандитов» схваченных сельчан через некоторое время расстреляют (в разных местах сроки были разными, от 0,5 до 3 часов), по истечении времени приговор приводили в исполнение, затем брали новых заложников… и так много раз[145]. «Методика» заложничества в целях подавления крестьянских волнений применялась красными командирами в разных частях страны[146].
Однако сельские трудящиеся вновь и вновь устраивали бунты. Военный коммунизм, целью которого было усмирение крестьянства, себя не оправдывал. Продразверсточные кампании систематически срывались; самые скудные продовольственные потребности бюрократического сословия и на одну треть состоявшей в бегах Красной армии едва-едва удавалось покрывать. Подавляющее большинство жителей советских районов кормилось преимущественно теневым рынком, а не государственным попечением.
Кроме того, утрачивавшие интерес к труду сельчане стали сокращать запашку, что было чревато хозяйственной катастрофой в обозримой перспективе. Урожайность зерновых культур в основных хлебородных районах сократилась в 1920 г. в сравнении с 1905–1914 гг. в среднем в 4 раза[147]. Сократилось поголовье домашнего скота. «Крестьянское земледелие постепенно превращается в самоедское хозяйство. Крестьяне-производители исчезают, вместо них появляются просто едоки. Едок производит ровно столько, сколько нужно ему самому», — писала газета «Беднота»[148]. Это была настоящая катастрофа.
Прожектерская военно-коммунистическая политика к началу 1921 г. привела общество в тупик. Ленинцы попытались открыть дорогу социализму в деревне, а на деле дали волю маргиналам. Летом 1921 г. член президиума Высшего совета народного хозяйства В. П. Ногин во время одной из своих продолжительных командировок по российским регионам записал: «Народ измучили»[149].