Выше речь шла об усилиях власти по реконструкции жизнеустройства российских сел. Это было основным направлением деятельности большевиков по реализации доктрины военного коммунизма. Оно же предполагало радикальную перестройку разных сфер городской действительности.

Особый вопрос — состояние отечественного промышленного производства в революционный период. Вопреки расхожему мнению, применительно к 1917 г. ни о какой катастрофе в этой сфере говорить не приходилось: наблюдался некоторый спад, однако в сравнении с последовавшими годами Гражданской войны ситуация была очень далека от катастрофической. Россия в годы мировой войны гораздо лучше справлялась с мобилизацией экономики, нежели считали советские историки; например, артиллерийских снарядов в ней производилось почти столько же, сколько во Франции, хотя боевые действия в последней отличались гораздо большей ожесточенностью. Динамика экономической эволюции России была аналогичной процессам, происходившим в остальных странах Европы[150]. Действовала рыночная экономика, существовал институт предпринимательства. Даже в таком крупнейшем индустриальном регионе с сильными крепостническими традициями хозяйствования, как уральский, в начале XX в. происходила капиталистическая модернизация. Известный исследователь И. В. Нарский, отвечая оппонентам, писал: «Нет оснований говорить о том, что сельское хозяйство и промышленность Урала неотвратимо дрейфовали в сторону катастрофы»[151].

В 1917 г. отношения между рабочими и инженерами, заводчиками были далеки от гармонии, но с помощью примирительных камер социальную напряженность удавалось снизить. Забывается, например, что в России работали 15 авиастроительных предприятий и 6 моторостроительных; в общей сложности до конца 1917 г. ими было выпущено 5600 самолетов. Продолжалось строительство заложенных в 1916 г. пяти автомобильных заводов[152]. Советская власть получила в наследство мощную экономическую базу.

Вместе с тем хозяйственная устойчивость сохранялась и на протяжении некоторого времени после захвата власти в октябре 1917 г. леворадикалами. Тогда большая группа фабрикантов во главе с А. П. Мещерским обратилась к деятелям новой революционной власти с предложением создать мощнейший государственно-капиталистический трест из крупных машиностроительных и металлургических предприятий, способных обеспечить работой сотни тысяч пролетариев. Предлагался план технической модернизации производства. При этом капиталисты проявляли крайнюю уступчивость: сначала они претендовали на 50 % акций, а в конце концов согласились работать за фиксированную часть прибыли. Предложение было реалистическим и перспективным, неслучайно А. Мещерского называли «русским Фордом». Поэтому за его принятие высказались «умеренные» большевистские деятели, возглавленные В. П. Милютиным (тогда заведовал экономическим отделом ВЦИК), а также и сами рабочие, представленные Центральным комитетом Всероссийского союза металлистов. Однако в марте 1918 г. вмешался Ленин и решительно отверг «буржуазный» проект[153]. Мещерского арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму, освободившись из которой он эмигрировал.

Неотъемлемой составной частью военно-коммунистической доктрины стало установление всевластия большевистского «протогосударства» в промышленной сфере. Особо подчеркнем: индустрия периода военного коммунизма выступала фактором стержневого комплекса мероприятий советской власти — продовольственной диктатуры. Большевистская элита исходила из навязчивой идеи достижения «прозрачности» экономических отношений: промышленное ведомство обязывалось снабжать Наркомат продовольствия, а тот, обменивая ширпотреб на хлеб, снабжал бы им индустрию.

В современной историографии встречаются крайне противоречивые трактовки причин полной промышленной перестройки большевиками, о которой ниже пойдет речь. В частности, некоторые авторы почему-то, отвергая решающую роль «марксистской доктрины» в выработке большевистской практики, в то же время объясняют курс на централизованное руководство в экономике «незыблемым постулатом марксизма — рассмотрением промышленного производства как единой фабрики»[154]. Думается, все же утопия определяла практику. Телега стояла впереди лошади.

Совокупность действий по военно-коммунистическому преобразованию городской экономики сразу после Октября 1917 г. проводилась в жизнь в двух формах — в форме так называемого рабочего контроля и в виде прямого огосударствления. На практике обе формы замаскированно выражали одно и то же — распространение жесткой государственной монополии на все народное хозяйство.

Уже в конце 1917 г. государство перешло к первому этапу осуществления радикальной хозяйственной реконструкции. Общество будущего понималось крайне упрощенно, прежде всего как социум без частной собственности. Поэтому последнюю сначала заменили коллективной собственностью, передав предприятия в управление рабочим. Сигналом стало принятие 14(27) ноября 1917 г. Положения ВЦИК и СНК о рабочем контроле, который распространил власть фабрично-заводских комитетов на производство. Мечтатель В. И. Ленин ожидал, что пролетарии с помощью своих фабзавкомов сумеют по-хозяйски распорядиться предприятиями; посредством налаживания многообразных и устойчивых взаимосвязей между фабриками предполагалось создать общероссийскую коммуну.

Между тем, ощутив себя хозяевами на заводах, пролетарии принялись первым делом разрешать свои материальные затруднения. Деньги предприятий быстро «проедались» ими. Владельцы заводов по договоренности с фабрично-заводскими комитетами снимали капиталы со своих счетов в национализированных банках и скрывали их. В результате уже к весне 1918 г. фабрики в массовом порядке останавливались и их ставили в очередь за государственными дотациями. К тому же рабочие приступили к разворовыванию основных фондов: похищали и продавали медные узлы станков, из заводского металла в массовом масштабе изготавливали зажигалки для продажи на рынках. В сравнении с периодом правления Временного правительства промышленность оказалась в совершенно деградированном состоянии. Совнарком потерпел серьезное поражение в промышленной сфере.

Рабочий класс не оправдал ожиданий ленинцев, которые искренне надеялись, что в огне революции в нем волей-неволей пробудится массовая сознательность и он справится с управлением предприятиями. После крушения иллюзий развернулся процесс полнейшего огосударствления экономики. Уже 17 ноября 1917 г. В. И. Ленин подписал первый декрет о национализации. С проектом передачи государству всех акционерных предприятий председатель Совнаркома выступил на заседании бюро Высшего совета народного хозяйства в декабре 1917 г. По его мнению, временными управляющими на них следовало оставить прежних собственников; им полагалась небольшая зарплата, при этом все свои деньги им нужно было держать в госбанке. Однако в то время ВСНХ указал на неготовность государства к осуществлению предлагавшегося Владимиром Ильичом плана[155]. Поэтому внедрение последнего в практику решили осуществлять постепенно. Ленин не собирался оставлять замыслы тотальной национализации промышленности.

Раз за разом под юрисдикцию государства переходят целые отрасли индустрии. Революционная элита пошла на самое широкое огосударствление средств производства.

Огосударствлялись торговый флот, внешняя торговля, сахарная и нефтяная промышленность[156]. Наконец, 28 июня 1918 г. принимается Декрет о национализации всей крупной и части средней промышленности. Его появление нередко связывают с требованиями Германии вернуть немцам негосударственные предприятия, принадлежавшие германским собственникам. Однако вряд ли это обстоятельство стало решающим, поскольку декрет 28 июня явился одним из целого ряда аналогичных законов; к тому же еще до него успели национализировать 513 крупных производств[157]. Неслучайно в сборнике «Декреты Советской власти», составленном из директив Совнаркома и советского центрального органа ВЦИК, подавляющее большинство документов составили акты о национализации[158]. В течение второй половины 1918 г. правительство выпустило ряд постановлений, объявивших национализацию легкой промышленности, крупных кооперативов. К концу гражданской войны было огосударствлено 37 тыс. предприятий, финансировавшихся целиком из государственного бюджета[159]. Всем было ясно, что справиться с управлением всем этим хозяйственным комплексом власть не имела никакой возможности. Однако доктрина возобладала. Поэтому кризисные явления в экономике нарастали как снежный ком, катившийся с вершины высокой горы.

Большевики придали с самого начала национализации стратегическое общегосударственное значение, обнародовав 2 декабря 1917 г. декрет о создании Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), представлявшего центр управления конфискованными фабриками и заводами. Государство принялось руководить и предприятиями, формально еще не ставшими его собственностью.

Атрибутом военно-коммунистической экономики был так называемый главкизм — система централизованного, директивного и крайне неэффективного управления промышленностью. Она стала естественным следствием форсированного огосударствления, уничтожившего систему внутренних стимулов развития. Мотивом хозяйственного развития оставались лишь директивы, отдававшиеся начальством. Коллегиальный орган — Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) — постепенно разрастался до размеров «чудовищного бюрократического монстра»[160], который превращался в бюрократическую политико-командную структуру. Его руководителями были трое большевиков — А. И. Рыков, В. П. Ногин и В. П. Милютин. В октябре 1917 г. они стали членами первого советского правительства (Совнаркома), однако, обеспокоенные усилением власти Ленина, вышли из СНК и взялись реализовывать социалистический экономический проект[161].

Всеми отраслями промышленности и торговли ВСНХ пытался управлять через десятки главных комитетов (главков). Главкизм был одним из атрибутов военного коммунизма. Возникли Главный лесной комитет, Управление деревообрабатывающей промышленности, Управление Чусоснабарма (Чрезвычайного уполномоченного Совета обороны по снабжению Красной армии), Главкож и т. п. От главков отпочковывались все новые и новые структуры — Комснегпуть (по расчистке снега), Цекомпривлечьтруд (по мобилизации рабсилы), Ценчрезтопгуж (по лошадям для перевозки топлива), Чрезкомзагсено (по заготовке сена) и т. п.[162] Дело дошло до появления Чеквалапа — чрезвычайного комитета по заготовке валенок и лаптей. На практике работа подобных — появившихся из совершенно сиротских нужд — структур свелась к составлению невыполнимых планов, к передаче директив по телефону или курьерами на предприятия, а также к попыткам разрешить нескончаемые конфликты между центральными и местными органами.

Коммунизм отождествлялся с централизмом. Хозяйственные единовластные органы стремились концентрировать в своих руках все ресурсы и распределять их по нарядам и ордерам. Возник институт чрезвычайных комиссаров, включавший 7,5 тыс. «ответственных работников». Им подчинялись все «аппараты»; они были наделены правами смещения и ареста должностных лиц, реорганизации учреждений, изъятия товаров на складах и у частников. С их помощью власть из центра старалась решить все проблемы[163]. Разрастание бюрократии сопровождалось усилением ее полномочий. Однако, несмотря на все это, дело шло к катастрофе. В марте 1921 г., выступая на X съезде РКП(б), Ленин откровенно признал: «Аппараты плохи. Главки все ненавидят»[164].

Отсутствовали внутренние стимулы развития. На предприятиях вводилась уравнительная система оплаты труда, при которой высоко- и низкоквалифицированные рабочие получали одинаково[165]. По причине крайне низкой мотивированности работников промышленность развалилась. В самом деле, только из-за полной организационной неразберихи могло появиться упомянутое диковинное учреждение Чеквалап. Тем не менее в ленинском окружении утвердилось представление о том, что отказываться от определившихся хозяйственных методов не стоит. Гипнотическое воздействие идеологической установки на ликвидацию частной собственности и эксплуатации было столь велико, что крах экономики стал восприниматься как победа коммунистических начал. Считалось, что созданная с огромными усилиями социалистическая система хороша — вот только война с «белыми» мешает; надо подождать. Показательно, что план ГОЭЛРО (Государственной электрификации России), утвержденный в декабре 1920 г. на VIII съезде Советов и рассчитанный на перспективу в 10–15 лет, делал ставку на военно-коммунистические методы хозяйственного строительства.

Вопреки здравому смыслу, в ноябре 1918 г. была полностью национализирована оптовая и розничная торговля; большинство коммерсантов объявлялось врагами со всеми вытекавшими карательными последствиями. Городская экономика превращалась в единое государственное предприятие. Был нарушен ключевой экономический закон, согласно которому усиление роли государства в народном хозяйстве может осуществляться только при условии соответствующего усиления организованности ее структур и институтов. В советской России наблюдался обратный процесс разрушения последних.

Видные современные статистики, россиянин Андрей Маркевич и американец Марк Харрисон, в своей монографии 2013 г. пришли к выводу о том, что «экономический спад в период революции и Гражданской войны был более значительным, чем это следует из предыдущих исследований». Стержневой причиной хозяйственного коллапса они называют «агрессивную политику военного коммунизма, сопровождавшуюся широкомасштабной конфискацией имущества и государственным произволом». По справедливому утверждению авторов, «собственно военные столкновения» нанесли значительно меньше ущерба[166]. Приведем еще один выразительный факт. Важнейшая для России текстильная отрасль пережила такое падение производительности, какое можно назвать полной катастрофой: количество веретен с 7 млн летом 1917 г. уменьшилось до 350 тыс. летом 1920 г.[167] Все домны страны потухли, прекращали работу угольные шахты. По данным председателя ВСНХ А. И. Рыкова, даже на «ударных» военных предприятиях бракованная продукция составляла до 90 % всего объема производства[168].

В 1920 г. (в сравнении с началом мировой войны) продукция крупной промышленности составляла 13 %, а мелкой — 44 %. Небольшие частные предприятия удачно сопротивлялись военно-коммунистическому хаосу. Было очевидно, что их огосударствление никак не стояло на повестке дня. Однако, вопреки здравому смыслу, доктринеры из ВСНХ приняли 20 ноября 1920 г. постановление «О национализации мелкой и средней промышленности» — обобществлялись мастерские, на которых трудилось от пяти человек (если функционировал «мотор» — двигатель) и от десяти (если «мотора» не было)[169].

Исполнительская дисциплина в аппарате управления была крайне слабой. Поэтому на местах в циркуляры обычно не вчитывались, а, руководствуясь «классовым чутьем», попросту прогоняли хозяев всех предприятий, объявляя последние государственными. Национализировались деревенские кузницы, ветряные мельницы, швейные мастерские[170].

Национализацию, то есть покушение на ключевые права большой части населения, можно рассматривать как одну из причин Гражданской войны. Вместе с тем обусловленные ею разрушение экономики и ухудшение положения народа стали причинами подъема забастовочного движения, представлявшего одну из форм социального противостояния. Жестоко подавлялись рабочие стачки в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани[171]. Экономический кризис сочетался с социальным и политическим.