Мешочническое движение в годы военного коммунизма представило основную форму торгово-рыночных отношений — нелегальных, поскольку экономические свободы были запрещены. Оно представило мощную социальную силу, постоянно срывавшую попытки большевиков установить хозяйственную блокаду деревни.
На собраниях активистов комбедов то и дело раздавалось в адрес мешочников: «…считать как контрреволюционеров», «арестовывать контрреволюционеров», «объявить врагами народа»[86]. На состоявшемся в начале ноября 1918 г. Первом съезде комитетов деревенской бедноты Северной области в докладе комиссара снабжения С. П. Воскова была поставлена перед комитетами первоочередная задача: «Запретить продажу хлеба частным торговцам, спекулянтам и мешочникам»[87]. Следуя предписаниям сверху и своим собственным решениям, союзы бедноты стали полицейскими органами в деревне. Они наделялись соответствующими функциями и полномочиями. Им надлежало устанавливать надзор за каждым приехавшим в деревню[88]. Подозрительного человека следовало обыскивать. При выявлении любого указания на причастность к мешочникам (например, при обнаружении «николаевских» денег, еще котировавшихся в деревне) виновника следовало предавать суду. Нелегальные снабженцы причислялись к политическим государственным преступникам; в изучаемое время различия между политическим и уголовным преступлениями не существовало.
Члены комбедов зорко следили за своими соседями и их гостями. «Общее собрание постановило: взять на учет хлеб, крупный и мелкий скот, а также граждан села Тростенца», — именно так формулировалось в протоколе общего собрания бедняков этого населенного пункта Новооскольского уезда Курской губернии[89]. Подобные по смыслу резолюции («взять на учет скот, а также граждан»!) часто принимались на собраниях членов комитетов бедноты. А поскольку сельские активисты не очень-то надеялись на «классовую принципиальность» неимущего населения и знали, что «комбедовцы» тоже мешочничают, то принимали решения такого типа: «Вести ожесточенную борьбу со всеми появившимися спекулянтами-мешочниками, а также следить друг за другом»[90].
Особо подчеркнем: «комбедовцы» не просто отнимали хлеб, а боролись с «нелегальщиной», со «спекуляцией». Их совесть была, по их представлениям, чиста, и это придавало им силы. Они выступали борцами за идею. В частности, председатель союза бедноты Чернянской волости Курской губернии Бобиченко требовал в сентябре 1918 г.: «Надо действовать решительно и не замедлять реквизицию хлеба, т. к. в противном случае весь хлеб пойдет на сторону — вы-везется мешочниками»[91]. Проводили такие распоряжения в жизнь те самые десяток-другой «активистов», которые выдвигались в каждой волости и составляли сплоченный коллектив. Они в отдельных случаях собственноручно проверяли карманы и поклажу подозрительных личностей, в других — доносили о появлении мешочников в комбед или в продовольственный комитет, при этом официально получая определенный процент от реквизированного имущества[92]. Уходить от контроля мешочникам и крестьянам-продавцам становилось все трудней. Под флагом борьбы со спекуляцией деятели комбедов терроризировали местное население. Например, страх на сельчан деревни Колодезь, расположенной на р. Оке в Московской губернии, наводил председатель местного комбеда. Его в деревне называли Никоном (полностью — Никанор Борисович) и характеризовали следующим образом: «Ведь Никон этот — зверь какой-то. Каждую неделю делает у нас обыски, караулит… его как чумы боятся, молока и то не продают»[93].
Комитеты бедноты брали под особый контроль традиционные места встреч мешочников — горожан и сельских владельцев продуктов. Своеобразными деревенскими товарными биржами в то время стали территории, расположенные поблизости от мельниц. Крестьяне прикреплялись к определенным мельницам и имели право изготавливать муку только по разрешениям комбедов. К каждому мельнику была приставлена «учетная комиссия». Для того чтобы по дороге сельчане не могли продать свои продукты ходокам, «активисты» регистрировали и сличали вес вывозимого из деревень и прибывавшего на мельницы зерна[94].
Широко применялись штрафные санкции. Штрафы для продавцов хлеба и для мешочников назначались произвольно и доходили от десятков до 1000 рублей. Нередко суммы были очень велики; хороший дом в деревне стоил в 1918 г. от силы 6 тыс. рублей[95]. Нетрудно догадаться, что разница в размерах штрафов определялась различиями в состоятельности провинившихся и, соответственно, степенью их приближенности к «эксплуататорам». Участников нелегального торга пытались стравить друг с другом. В некоторых районах принимались решения об изъятии обмененных мешочниками товаров и их «возвращении прежним владельцам»; достаточно было задержанному мешочнику донести в комитет на продавца хлеба — и он получал назад привезенные и проданные им вещи[96]. Впрочем, насколько известно автору, мешочники не пользовались этой своей привилегией — властям не доверяли, крестьян боялись.
Комитеты бедноты относили односельчан, уличенных в связях с мешочниками, к «лишенцам»; изгоняли их из местных советов, запрещали им выступать на сельских сходах. Активисты комбедов арестовывали односельчан и передавали в руки чекистов. Наиболее жесткой позиции придерживались члены комбедов в хлебопотребляющих уездах. В отдельных случаях они высылали продавцов продовольствия за пределы уездов, а имущество конфисковывали. Использовали на работах по погрузке и разгрузке дров[97]. Комбеды Псковского уезда приняли такое постановление: «Вести самую отчаянную борьбу с мешочничеством и спекуляцией, для чего применять самые строгие меры… вплоть до расстрела на месте»[98]. И это не пустая угроза. Известны случаи убийств мешочников членами комбедов[99].
В конце лета — начале осени 1918 г. продовольственная диктатура была вынужденно и на время смягчена. Наркомпрод разрешил пассажирам иметь при себе продовольственный багаж весом до 24 кг (полутора пудов). Между тем к этому времени многим комбедам уже и Наркомпрод был не указ. В период «полуторапудничества» и вызванного им подъема мешочничества деревенские активисты ускорили формирование при волостных комитетах бедноты добровольческих заградительных отрядов. Активисты каждой из 10–15 входивших в состав волости деревень в случае необходимости вызывали на помощь собственный мобильный «заград»; до того им приходилось обращаться за «силовой» поддержкой в государственные продкомитеты. В тех населенных пунктах, где союзы бедноты были малочисленными, все их члены составляли сельскую реквизиционную «артель»; каждый получал от губернских или уездных продовольственных комитетов винтовку и патроны. «Сельский пролетариат» отправлялся на «реквизиционные» заработки; это чем-то напоминало прежние сезонно-артельные работы. Конечно, на первых порах некоторых смущала необычность промысла. Однако довольно скоро «революционеры» перестали стесняться, поскольку большинству очень понравились условия сдельной оплаты. В одних местах им выдавалась четвертая часть реквизированного продовольствия на весь отряд, в других — на каждого караульщика по 10 руб. с пуда хлеба, конфискованного у приезжих мешочников или у соседей-спекулянтов. В конечном счете изъятая комбедами у мешочников провизия оказывалась в кооперативах и по льготным ценам распределялась среди лояльных сельчан[100]. Последние покупали по символическим ценам отнятые у мешочников и «кулаков» лошади и подводы.
Прибыльные занятия реквизициями все больше нравились комитетским заградотрядам. Неслучайно их бойцы обрушились на разрешенное властями «полуторапудничество». Они заявляли, «что ходоки (мешочники — А. Д.) даже имевшие разрешения, будут лишаться свободы». «Заграды» обирали «полуторапудников» до нитки, не только реквизируя нормированные продукты, но и отнимая разрешенные для продажи овощи, фрукты, молоко[101]. В одной направленной в Наркомпрод телеграмме читаем: «Комбеды вступили в войну с полуторапудниками»[102].
Комитеты бедноты стали самой серьезной угрозой для крестьянского рынка. Если раньше нелегальных торговцев грабили на железных и водных дорогах, то теперь центр борьбы с ними был перенесен в деревни, леса и поля. Здесь мешочники были более уязвимы: учтем, что на станциях нередко они могли рассчитывать на помощь со стороны защищавших их красноармейцев (вчерашних мешочников), а на селе надеяться было не на кого. Приведем заслуживающее доверия и записанное в 1934 г. свидетельство И. Гордиенко — члена действовавшего при военном коммунизме в Казанской губернии реквизиционно-заградительного отряда. Характеризуя методы работы деревенских «заградовцев», он говорил: «Пробовали выставлять заслоны, мало помогает. Через огороды, поля тащат. Кого поймаем, отнимаем (продукты — А. Д.), деньги не платим. Но они снова тащат. Видно, выгода есть…» Число участников деревенского нелегального рынка И. Гордиенко определял так: «Уйма, отбою нет»[103].
Комбеды старались контролировать каждую сельскую дорогу, ведущую к железнодорожным станциям, базарам и мельницам. Их кордоны выставлялись в лесах, полях, за деревенскими огородами. Находившиеся в засадах сельские активисты, хорошо знавшие местность, без особого труда ловили своих соседей, которые направлялись с продовольствием навстречу мешочникам. По ночам сторожа грелись у костэов и «ходокам» удавалось такие «караулы» и «засады» обходить стороной. Нередки случаи, когда ночные караульщики от страха начинали стрелять направо и налево — в том числе по случайным прохожим. Например, в материалах состоявшегося в конце сентября Первого Тверского губернского съезда комитетов бедноты читаем: «Дежурным дается строгий наказ не расстреливать без крайней нужды патронов»[104].
Осенью 1918 г. жизнь активистов комбедов была полна того, что называлось «революционной романтикой». В прокуренные помещения их штабов то и дело «пригоняли» (термин из описываемого времени) мешочников или крестьян — укрывателей хлеба. После изъятия продуктов их в спешном порядке допрашивали, отправляли под конвоем в уездную чрезвычайную комиссию. Особой доблестью считалось поймать мельника — пособника нелегальных торговцев. Дежурить в ночных засадах на дорогах, ведущих к мельницам, поручали самым отчаянным активистам комбедов, не пугавшимся ночной тьмы и холода. После того как они успешно справлялись с заданием, деревня на долгое время оставалась без мельника. Вспомним, что значительная часть реквизированного в результате подобных акций продовольствия потреблялась самими же членами союзов бедноты. Получается, одна часть крестьян попросту грабила другую. Вот к чему свелась деятельность комбедов. Член коллегии Наркомпрода Н. А. Орлов имел полное право определить методы комитетов как «голое насилие»[105].
Недовольные комбедами крестьяне выступали против обидчиков — «экспроприаторов», нередко с оружием в руках отстаивая свое право распоряжаться результатами собственного труда. Объединившись в отряды, они (вчерашние солдаты) громили комитетские боевые дружины. Известны случаи, когда деревни превращались в места кровопролитных сражений[106]. В этой внутри-деревенской гражданской войне погибло до 20 тыс. активистов комбедов и бойцов заградотрядов; потери неорганизованных и лишенных единого командования крестьян-инсургентов не могли не быть несравнимо большими[107]. Комбеды опирались на государство и потому в конечном счете побеждали.
Именно комитеты бедноты стали той силой, которая в очень многих регионах нанесла сокрушительный удар по мешочничеству. Приведем данные, которые позволяют определить роль комбедов в судьбах нелегальных добытчиков хлеба. Так, из отчетного доклада Воронежского губпродкома о положении дел за август — сентябрь 1918 г. узнаем, что активность комбедов «сильно сократила вышеуказанное зло (мешочничество — А. Д.)». В нескольких уездах и волостях комитеты, совершенно игнорируя допущение льготного провоза провизии, напрочь искоренили любые проявления мешочничества. В октябре Дьяконовский волостной комбед Курского уезда доносил в исполком уездного совета об установлении «зоркого наблюдения над мешочниками» и о том, что «мешочников в районе Дьяконовской волости не наблюдается». О таких же достижениях докладывал Дмитриевский уездный комитет бедноты Курской губернии в НКВД, Яндыковский волостной комитет Астраханской — в губпродком и т. д[108].
Достижения объединений бедноты в искоренении нелегального рынка имели оборотную сторону. Прослеживается закономерность: в тех районах, где комбеды установили железный порядок, пресекли мешочничество и лишили крестьян возможности торговать, сельские труженики резко сокращали посевы и в 1919–1920 гг. и в основном проедали запасы прошлых лет. Невозможность продать продукты означала отсутствие стимула к труду. При этом хлеба в сколько-нибудь достаточном количестве Советская власть не получила. «Заготовка хлебных продуктов через комитеты бедноты была незначительна», — с разочарованием констатировал 5 декабря 1918 г. докладчик на расширенном заседании руководителей Курского губернского продовольственного комитета и инструкторов Наркомпрода[109].
Между тем ликвидировать нелегальное снабжение оказались не в состоянии даже комбеды. О его упразднении говорить не приходилось. Спекулянтам-мешочникам благоприятствовало и то, что в самой организации комбедов далеко не все было в порядке. Оказывается, революционный (антирыночный) ригоризм, яркие проявления которого были описаны выше, отличал методы работы примерно половины комбедов. По данным анкет, обработанных в начале 1930-х гг. исследователем В. Н. Аверьевым, 53 % комитетов проводили реквизиции продовольствия. Остальные на это не решались (трудно решиться на открытый грабеж соседей!), ограничивались формальным учетом хлебных излишков[110]. При этом достижения комбедов сплошь и рядом преувеличивались ими же самими. Представители волостей и уездов стремились представить себя в выгодном свете перед инструкторами и контролерами вышестоящих комбедовских органов. В свою очередь, губернское начальство занималось приписками в отчетах, посылавшихся в Наркомпрод. Например, в Наркомате справедливо сомневались в достоверности поступивших из Череповца сведений о том, что во всей губернии «за спекулянтами смотрят сотни глаз и вывезти без разрешения ни одного фунта хлеба совершенно нельзя»[111]. Местные начальники блефовали; превратить огромный регион в зону, где полностью покончили с куплей-продажей, было невозможно.
Нелегальным сельским продавцам хлеба и мешочникам далеко не всегда приходилось встречать в лице членов комбедов достойных противников, жестких и бескомпромиссных бойцов. Дорвавшись до власти и легких заработков, деревенские активисты то и дело теряли голову — пьянствовали и воровали. Некоторые перегоняли реквизированный хлеб на самогон. Известны случаи, когда во время обысков и реквизиций «активисты» комбедов присваивали все, что попадалось под руку — не только продукты, но и оконные рамы, ведра, стулья и т. д. Наконец, они становились оптовыми поставщиками продуктов мешочникам[112]. Вот авторитетное свидетельство комиссара продовольствия Щигровского уезда Курской губернии: «Запасы хлеба у крестьян ими (активистами комбеда — А. Д.) безусловно были найдены… но запасы эти не попали в наши руки, а были разделены между местной беднотой, а излишек частью был продан заправилами комитетов бедноты по 100–120 руб. за пуд мешочникам…, а остальной перегнан на самогонку»[113]. Примечательно, что, обнародованный на губернском съезде продовольственных работников, этот факт был воспринят всеми присутствующими как обычный, рутинный.
Нередко деятели комбедов не гнушались заниматься мешочничеством. Показательные в этом отношении сведения привел московский мешочник Б. А. Иванов, рассказ которого о поездке в деревню поместил на своих страницах журнал «Рабочий мир» (орган Московского центрального рабочего кооператива). Выше упоминалось о деревне Колодезь, расположенной в Московской губернии на реке Оке, на самой границе с Рязанской губернией. Говорилось выше и о деревенском председателе комбеда по прозвищу Никон, державшем в ежовых рукавицах всех односельчан. Оказалось, этот непримиримый борец с «мироедами» и «спекулянтами», организатор обысков у односельчан и ночных караулов выдавал местным и приезжим мешочникам за взятки официальные разрешения на провоз продовольствия в столицу. В помощниках у него «ходил» односельчанин, который реквизированные продукты «сплавлял в Москву». «Вот тебе и комитет бедноты! — заявлял Б. А. Иванов. — Не так страшен, конечно, черт, как его малюют»[114]. Судя по замечаниям мешочника и по обилию критики в адрес комбедов, многие руководители комитетов торговали реквизированными съестными припасами. Сами комбеды начали превращаться в коллективных мешочников. Таким был один из итогов военно-коммунистического хунвэйбинства.
Большевистские вожди, проводя военно-коммунистическую политику, попытались занять позицию третьего радующегося, столкнув друг с другом разные группы сельских жителей. Деревня оказалась терроризированной. Между тем довольно скоро стали выявляться многочисленные злоупотребления, окончательно разрушавшие сельскую стабильность. Кроме того, ленинцы обнаружили тенденцию превращения комитетов бедноты в политическую альтернативу компартии. Недаром по заключению VI Всероссийского чрезвычайного съезда Советов (ноябрь 1918 г.) комбеды становились «вершителями всей политической, административной и хозяйственно-экономической жизни села и волости». Съезд объявил, что они сыграли свою роль. Напоследок им поручалось завершить переформирование советов[115].
Тем не менее так называемый «комбедовский» период отнюдь не закончился. Никакой передышки деревня не получила. Известно, что комитеты бедноты вовсю действовали в ряде регионов еще и через полгода после объявления об их роспуске[116]. По заявлениям очевидцев, еще очень долго «отношение к мужику было свирепо-комбедовским», а в деревнях по-прежнему заправляли «комиссары пистолетного вида»[117]. Да и новые местные органы власти фактически были теми же комбедами, попросту выступавшими под другим названием. Нередко комитеты бедноты преобразовывались в сельскохозяйственные коммуны.
Колхозы и совхозы рассматривались как продолжатели дела комбедов. Весьма примечательно: в ноябре 1918 г. Совнарком принял постановление о создании фонда развития коллективных хозяйств в размере 1 млрд руб. (для сравнения: в 1918 г. советское государство поставило в деревни всей страны промышленных товаров в обмен на сельскохозяйственные на 1,8 млрд руб.)[118]. Реализация партийно-программной установки на развитие коллективного и государственного сельского хозяйства была важной частью военно-коммунистической политики. К 1919 г. на селе начитывалось более 3 тыс. советских (государственных) хозяйств. 14 февраля 1919 г. было принято «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию». В нем законодательно утверждался преимущественный статус коммун, артелей. Единоличник же отодвигался на второй план; причем все виды индивидуального землепользования определялись как отжившие[119]. Власть решила, что крестьяне усмирены и пора переходить к более активному коммунизированию деревни. К концу 1920 г. в стране существовало 17 тыс. коллективных хозяйств[120].
Давление на сельских и городских торговцев-мешочников в связи с прекращением деятельности изучаемых комитетов ослабло незначительно, хотя и приобрело иное организационное оформление. Бойцы и начальники заградотрядов союзов бедноты получили новую работу в Продовольственной армии. Они вливались в образованные Наркомпродом в каждой губернии продовольственные дивизии, в создававшиеся в уездах губернскими продовольственными комитетами отдельные реквизиционные отряды. В ряде мест комбеды передали свои функции по искоренению спекуляции волостным чрезвычайным комиссиям[121].
Таким образом, под знаменем военно-коммунистической продовольственной диктатуры большевистский центр сумел решить главную задачу — организовать смену власти на местах — и приступил к созданию предпосылок для перехода к коммунистическому коллективному хозяйству.