Образованные во второй половине 1918 г. в российской провинции десятки тысяч чрезвычайных организаций — комитетов бедноты — до сих пор в литературе иногда именуют «классовыми организациями деревенской бедноты», которые «при активном участии… городских рабочих» сумели преодолеть продовольственный кризис[51]. Нельзя согласиться ни с одним из этих положений: комбеды в большинстве случаев не являлись органами трудовой бедноты; взаимодействие их с городскими реквизиционными структурами отнюдь не представляется выражением союза рабочих и крестьян. А добывание ценой огромных жертв в 1918 г. продовольствия, достаточного лишь для скудного пропитания нескольких сот тысяч агентов большевистского государства, отнюдь не может рассматриваться как выход из голодного тупика. Опять, как и в случае с комбедами, вопреки закону, нравственности и здравому смыслу, новое государство передало социально близкой группе населения свои права по применению насилия. Метафорически изъясняясь, можно рассуждать о чистоте проведенного с сер. 1918 г. ленинцами эксперимента по насаждению социализма. Комбеды — это феномен, достойный самого пристального внимания.

В конце концов большевистская элита устроила охватившую всю советскую территорию систему лояльных и полновластных политических организаций — комитетов деревенской бедноты. Такую акцию следует причислить к антисоветским мерам, ибо во многих случаях законно избранные органы местной власти насильственно упразднялись. Это была и контрреволюционная акция, ибо революция представляет собой метод раскрепощения и эмансипации народа от необоснованных ограничений; комбеды же поставили крест на крестьянском политическом творчестве, выразившемся в первые месяцы 1918 г. в свободном избрании сельскими тружениками своей власти. Комбеды обрушились на важнейший атрибут крестьянского социума — деревенскую торговлю, упразднение которой было их целью и в то же время обессмысливало расширение сельчанами своего хозяйства. Крестьяне начинали усваивать правило: особенно усердствовать вряд ли стоит, поскольку запрещалось распоряжаться продуктом своего труда.

Отыскивая исторический аналог, современный исследователь И. А. Чуканов приходит к выводу о том, что комитеты деревенской бедноты выполняли функции «коммунистических хунвэйбинов». Он отмечает: «Мао Цзэ Дун в годы «культурной революции» в Китае взял на вооружение накопленный советскими коммунистами опыт работы комбедов в годы «военного коммунизма» и использовал их для ликвидации оппозиции в стране»[52].

Возникновение комитетов бедноты мы рассматриваем в контексте решения приоритетных задач, вставших перед ленинской партией в 1918 г. На знамени читался лозунг «Хлеб для народа», на практике доминантой осуществленного тогда комплекса мероприятий была власть. Прежде всего, созданные в первые месяцы после октября 1917 г. Советы в большинстве случаев не поддерживали большевиков. Дело обстояло вот как. Порядки в деревенских советских организациях копировали общинный уклад. В сельских обществах руководство принадлежало домовитым и «крепким» хозяевам, которые стали верховодить и в созданных революцией органах власти. Большевики же, мыслившие понятиями старой дискуссии марксистов с народниками, видели в общине исключительно архаичный институт, окончательно разложившийся под влиянием сельского капитализма. Вообще деревенские устои с их семейными патриархальностью и иерархией, земельной чересполосицей, с их регламентированным трудовым распорядком и «властью земли» очень не нравились коммунистам. Они справедливо усматривали в общинах и их советах своих заклятых врагов, выражая свою неприязнь к деревне в терминах «классовой борьбы».

20 мая 1918 г., выступая на заседании ВЦИК, председатель Я. М. Свердлов вынужден был констатировать: «В волостных советах руководящая роль принадлежит кулацкому элементу, который приклеивает тот или иной партийный ярлык, по преимуществу ярлык левых эсеров»[53]. Вместе с тем уездные и губернские советы также в некоторых случаях оказались небольшевистскими[54]. Примечательно, что левые эсеры рассматривались правящей партией уже в мае 1918 г. как классовые враги и выразители «кулацких интересов»; июльский левоэсеровский мятеж лишь несколько приблизил объявление им войны со стороны большевиков.

В январе-апреле 1918 г. в стране прошла избирательная кампания. Сельские советы избирались всем населением, в сущности они представляли собой муниципалитеты. Выборы волостных исполкомов советов были открытыми и проходили на съездах всех граждан или на сходах представителей от деревень. Имущественное положение избирателей во внимание не принималось[55]. Советы оказались эсеровскими, ибо такими желало их видеть большинство населения. В целом они олицетворяли общественный консенсус. Демократическая процедура обеспечила создание властных структур, способных снизить напряженность гражданского противостояния.

При этом власть в старой и новой столицах, а также в большинстве губернских центров сосредоточилась в руках ленинцев. Большевистский центр и враждебная ему эсеровская периферия — подобный оксюморон долго существовать не мог. Камнем преткновения в отношениях между советскими большевистскими верхами и левоэсеровскими низами стал продовольственный вопрос. Развернувшаяся по поводу его решения схватка и подтолкнула ленинцев к идее повсеместного устройства комитетов бедноты. События развивались следующим образом.

Состоявшийся в начале года Всероссийский съезд по продовольствию принял решение «О введении государственной монополии и установлении твердых цен на все предметы первой необходимости»[56]. Хлебная монополия была закреплена февральским декретом 1918 г. «О социализации земли», пункт 19 которого гласил: «Торговля хлебом, как внешняя, так и внутренняя, должна быть государственной монополией»[57]. Началась форсированная монополизация торгового дела. Хозяйственного резона в этом не обнаруживалось. Во-первых, немощное государство («протогосударство») не имело никаких шансов провести в жизнь монополию; необходимая для ее осуществления организационная структура отсутствовала. Во-вторых, слухи о приближении голодной катастрофы были сильно преувеличены: отправляя в Москву жалобы на отсутствие хлеба, губернские начальники перестраховывались. Исследования самого Наркомпрода указывали на достаточное количество провизии на местах[58].

В-третьих, очевидной становилась решающая роль нелегальной торговли — мешочничества — в решении продовольственной проблемы. Внимательное изучение убеждает, что даже нелегальное мешочничество (стесненное и малоцивилизованное) обладало огромным снабженческим потенциалом. Оставь большевики цивилизованную торговлю в покое — и продовольственной проблемы не возникало бы; хотя появилась бы угроза для большевистской власти. Думается, все это осознавал и В. И. Ленин, который в июле 1918 г. заявлял: «Есть два способа борьбы с голодом: капиталистический и социалистический. Первый состоит в том, чтобы допускалась свобода торговли». Однако вождь, совершенно игнорируя правило «Политика — искусство возможного», выбирает «…наш путь, путь хлебной монополии»[59].

Примечательно, что большевистское руководство выбрало второй путь не сразу и не без колебаний. В январе 1918 г. даже было достигнуто соглашение о создании Всероссийского продовольственного совета из 9 представителей кооператоров — меньшевиков (так наз. «громановской девятки» — В. Г. Громана, Д. С. Коробова, Г. В. Де Сен-Лорана и др.) и 8 коммунистических деятелей из правительственного Высшего совета народного хозяйства. Это был прорыв, открывались перспективы для экономического прогресса, ибо возникала надежда на преодоление организационных и кадровых неурядиц. Между тем довольно скоро под давлением В. И. Ленина новые властители передумали и отказались от сотрудничества с «буржуазными» кооператорами. Взамен в том же январе 1918 г. была создана Чрезвычайная комиссия по продовольствию во главе с «продовольственным диктатором» Л. Д. Троцким. Ее задачей Совнарком назвал: «Усилить посылку вооруженных отрядов для самых революционных мер по сбору и ссыпке хлеба, а также для беспощадной борьбы со спекулянтами»[60]. С последовательной и целенаправленной деятельностью в сложной сфере налаживания продовольствования все это не совмещалось. Как и следовало ожидать, Наркомпрод провалился. По современной оценке, в 1918 г. хлеба Наркомпрод собрал в 10 раз меньше, чем планировалось[61]; то есть — почти ничего.

Как видно, делая ставку на фактическую отмену хлебной торговли, октябрьские революционеры преследовали преимущественно политические цели. Тем не менее в этих своих расчетах они не просчитались, ибо им удалось небольшевистские местные советы спровоцировать на выступление против центра в невыгодных для них условиях. Весной 1918 г. советы Саратовской, Самарской, Симбирской, Астраханской, Вятской, Казанской, Тамбовской и ряда других губерний, в которых большинство делегатов представляло интересы крестьянства, один за другим принимали решения о восстановлении свободной торговли. Отказавшись насаждать твердые цены и окончательно разрушать продовольственный рынок, власти в регионах были представлены защитниками спекулянтов и поставили себя под удар[62]. С введением в мае и июне 1918 г. продовольственной диктатуры деревню отдали под власть продотрядов и комитетов бедноты. Противостоять им неорганизованная крестьянская масса и местные советы оказались не в состоянии.

На первых порах посредником во взаимоотношениях большевистской столицы и эсеровской деревни стала продовольственная армия, создававшаяся при Наркомпроде. Служба в ней приравнивалась к службе в Красной армии. Она состояла из почти 80 тыс. хорошо вооруженных бойцов (в разы больше, чем в воинских формированиях, действовавших против Комуча и Директории) и представляла собой контролировавшийся большевистской партией институт. В продотрядах до половины состава комплектовалось из коммунистов, а руководителями их непременно оказывались члены РКП(б)[63].

Оказавшись на месте, бойцы Наркомпрода вместе с членами волостных и уездных ячеек РКП(б) и агентами губернских продовольственных коллегий первым делом принимались за чистку (при необходимости — роспуск и переизбрание) небольшевистских сельских советов. Организовав малоимущее меньшинство в комитеты бедноты и противопоставив его остальным жителям, власть нагнетала атмосферу хаоса деревенской жизни. Целенаправленно разрушая общинно-соседские порядки и структуры, она легитимировала насилие и рознь. Начался «комбедовский» период русской революции. Отечественные историки В. П. Булдаков и В. В. Кабанов называют весь период второй половины 1918 г. и даже 1919 г. «комбедовским»[64]. Это неслучайно: последствия деятельности комбедов даже после их упразднения в конце 1918 г. очень долго оказывали определяющее воздействие на деревенскую жизнь.

Речь идет о партийно-идеологической акции, рассчитанной на консолидацию так называемого «сельского пролетариата», в целях создания социальной базы нового режима. Самое печальное состояло в том, что нередко под вывеской комитетов объединялись не труженики-бедняки, а маргиналы и бездельники. Трудящимся сельчанам заниматься грабежом и обижать соседей совесть не позволяла; да и «власть земли» не оставляла досуга. Марксистская идеологема и русская крестьянская реальность не имели точек соприкосновения.

Следует иметь в виду, что движение в сторону реализации большевистских идеологем начиналось гораздо раньше их конституирования экстремистским режимом. Первые комитеты бедноты стали возникать еще в 1917 г. На местах в конце этого года властями создавались «артели бедняков» для изъятия хлеба у мешочников[65]. В дальнейшем подобные «классовые» (составленные из маргиналов) структуры сыграли в сельской жизни огромную роль. Они представляли альтернативные органы власти с чрезвычайными полномочиями; расходы по их содержанию возлагались на государственный бюджет[66]. Власть в деревне переменилась и радикализировалась.

С середины 1918 г. устроителями комитетов в большинстве случаев выступали городские продотряды; в декрете ВЦИК «О реорганизации Наркомпрода» от 27 мая особо определялось, что их «главной задачей должна быть (примечательно: не получение хлеба — А. Д.) организация трудового крестьянства против кулаков»[67]. Свою работу на селе комиссары реквизиционных подразделений начинали с созыва сходов неимущих деревенских жителей, на которых добивались избрания комбедов. Кроме того, такие структуры создавались местными парторганизациями или политкомиссарами воинских подразделений. Например, в июле-сентябре 1918 г. руководимый В. В. Куйбышевым политотдел 1-й армии Восточного фронта наладил в Пензенской губернии работу 196 комбедов[68]. Случалось, присланные из городов продовольственные формирования организовывали из неимущих сельчан местные бедняцкие продотряды, которые выполняли обязанности комбедов и при этом сами занимались хлебными реквизициями[69]. «Случаи замены волостных советов комбедами являются ежедневными фактами», — такие сообщения поступали из волостей[70]. В докладе Белебеевского уездного рабочего бюро Уфимской губернии говорилось: «Организация волисполкомов прошла при непосредственном участии продотрядников». В итоге коммунисты составили большинство работников исполкомов местных органов власти. Они отвечали за сбор зерна по продразверсткам, и на них обрушивался гнев сельчан[71].

Зачастую происходили столкновения между крестьянскими советами и новыми чрезвычайными органами при явном преобладании сил в пользу последних. В итоге к концу 1918 г. в деревне почти не осталось небольшевистски настроенных советов[72]. В результате усилий комбедов в местные органы власти пришли малоинициативные, но лояльные к ленинцам функционеры. В частности, в составленном для ЦК РКП(б) отчете Нижегородского губкома партии говорилось: «Прошедшие перевыборы сельских и волостных советов дали в большинстве своем середняков, которые, правда, очень робко подходят к советскому строительству, но вполне доброжелательно и благоприятно настроены по отношению к Советской власти»[73]. Низкий профессионализм, бездумная сервильность, недостаток организаторских способностей многих советских работников не позволяли справляться с разнообразными обязанностями. Их функции «вынужденно» брали на себя партийные функционеры. В конечном счете коммунистическая идеология доминировала над практической целесообразностью. Деревенские уравнители выступали не за равенство граждан, а за подавление меньшинством деревенского большинства.

Формально декреты высших органов власти не рассматривали комитеты бедноты в качестве заменителей советов. Однако опубликованная в июне 1918 г. инструкция НКВД, в которой детально определялись полномочия комбедов, не оставляла места советам. На комитеты возлагались все без исключения функции местной власти — охрана общественного порядка, перепись населения, организация культурной работы на селе, борьба с самогоноварением, устройство трудовых коммун и т. д.[74] К числу важных функций комбедов следует отнести и осуществление реорганизации кооперативов, игравших в жизни деревни первоочередную роль. В частности, Второй съезд деревенской бедноты Новоладожского уезда Петроградской губернии 1 ноября 1918 г. постановил: «Все кооперативы и союзы с капиталом и инвентарем национализируются»[75].

«Отношение комитетов бедноты к кооперативам отрицательное», — читаем в протоколе совместного заседания Курского губернского продовольственного комитета и инструкторов Наркомпрода, состоявшегося 5 декабря 1918 г. На том же заседании приняли резолюцию: «Привлечь все усилия комбедов к реорганизации кулацких правлений кооперативов путем агитации и вхождения в их состав». Эти комбеды занимали места членов «кулацких правлений», и в итоге возникали так называемые «кооперативы бедноты», представлявшие собой по существу организации по изъятию продовольствия кооператоров и разбазариванию его[76].

Права чрезвычайных органов были очень велики, а контроль за ними отсутствовал. Поэтому активисты пользовались вседозволенностью. Об этой стороне их деятельности получаем отчетливое представление, например, из опубликованных в журнале «Родина» писем вологодских крестьян В. И. Ленину и ответного письма Н. К. Крупской председателю Вологодского губисполкома Г. И. Ветошкину. Прежде всего узнаем, что нередко члены комбедов — это «лентяи и горлопаны…»; они вовсе «…не беднейшие крестьяне, а местные жители, забросившие хозяйство», маргиналы, бродяги, перекати-поле. Такие люди, почувствовав власть, начинали «насильничать и безобразничать», обижать соседей — в том числе и «бедняков-тружеников»[77]. Думается, заблуждались революционные вожди, вдохновленные тем, что комбеды станут «классовыми» организациями трудовой бедноты. Тем не менее это искреннее заблуждение позволило им мобилизовать полмиллиона неимущих и раздраженных жителей деревни, организовав их в 100 тыс. комбедов, и умело использовать их для разгрома своих политических противников[78]. При этом большинство крестьян, еще не привыкшее к социальным экспериментам, пребывало в состоянии недоумения и замешательства. Например, в письме «тружеников-бедняков» на имя «комиссара Ленина» читаем: «Лентяи и горлопаны… озлобили всех нас против Вас. Ведь от Вас все это исходит. Почему Вы заступаетесь за лентяев и прохвостов, а нападаете в лице их на нас, тружеников?»[79]

Тунеядцев и лентяев, забросивших свое хозяйство (о них говорили: «Спустили свою душу»), в каждой волости набиралось до нескольких десятков человек. Они вымещали свои обиды на жизнь, мстя благополучным и обеспеченным соседям; некоторые стремились воспользоваться удачной возможностью и поживиться соседским имуществом. Обращая внимание на их отщепенство, современники так определяли данную группу населения: «Гулящий элемент». Вместе с тем среди них встречались митинговые горлопаны и краснобаи. Они избирали из своей среды по 3–4 человека в каждый сельский комбед[80]. В декабре 1918 г. весьма информированный «Вестник Всероссийского союза служащих продовольственных организаций» так характеризовал деятелей комбедов: «И вот люди, которым были совершенно чужды и неизвестны условия труда крестьянства, стали вершителями судеб в деревне»[81]. По словам Н. К. Крупской, «значительное число так называемых «кулацких восстаний» возникает на почве бесконтрольного хозяйничания этих комитетов»[82]. То есть Надежда Константиновна усматривала в творимых последними беззакониях причину гражданской войны.

Комитеты начинали представлять собой ударные органы диктатуры правящих верхов РКП(б), которым удалось структурировать маргинальный слой населения; больше ленинцам не на кого было опереться в деревне. Иногда комбеды возглавляли или заменяли собой продовольственные комитеты; известно, например, что в Орловской губернии все волостные продовольственные комитеты, а равно и кооперативы, напрямую подчинялись комбедам. Наоборот, иногда продкомы рассматривали комитеты бедноты как собственные структуры и требовали подчинения своим комиссарам. Они выплачивали деятелям комитетов бедноты жалование или лишали их его — в зависимости от того, эффективно или безуспешно бедняцкие активисты преследовали мешочников и «кулаков». Комбеды вовсю старались оправдать доверие, объявляя «классовых врагов» спекулянтами и изымая их провизию и имущество[83].

Реквизиция стала важнейшим методом деятельности комитетов бедноты. В то же время хозяйственно-заготовительная работа комбедами велась из рук вон плохо. Отсутствовали структуры по учету, погрузке-разгрузке, складированию, транспортировке, охране, предохранению от порчи, распределению продовольствия. Разумеется, большинство крестьян всемерно сопротивлялось комбедовским притязаниям на обладание хлебом. Весьма показательно, что в июле 1918 г. крестьяне, получив известия о подготовке кампании по изъятию у них хлеба, на сходах принимали решения о выступлениях всем миром на Ярославль в целях поддержки антибольшевистского эсеровского восстания[84].

«Комбедовские» реквизиционные кампании маскировались лозунгом «справедливой борьбы со спекуляцией». А поскольку спекуляцией (мешочничеством) занималось большинство населения, то и комбеды получили возможность повсеместно насаждать свои порядки. Как представляется, при осуществлении «диктаторских» функций деятели комитетов уделяли наибольшее внимание искоренению массового мешочничества — как горожан, так и сельчан. Нельзя не согласиться со справедливым замечанием видного исследователя С. А. Павлюченкова, который утверждал: продовольственная политика Советской власти в 1918–1919 гг. оказалась не политикой государственного снабжения населения жизненно необходимыми товарами, а политикой разгрома свободной торговли. По мнению Павлюченкова, она была «своего рода экономическим тараном против политических противников»[85]. При этом место комитетов бедноты находилось на самом острие этого тарана. Наряду с переустройством власти, борьба с нелегальным рынком стала второй по значимости функцией комбедов. Они с радостью взялись ее осуществлять. Во-первых, за счет мешочников можно было хорошо поживиться. Во-вторых, среди «комбедовцев» распространилось такое мнение: крестьяне, лишенные возможности продать провизию нелегальным снабженцам, отдадут ее государству; значит, мешочническое движение надо разгромить. Альтернатива выглядела так: либо мешочники кормят народ — либо партия. Мешочники выступали конкурентами партии, и комбеды терпеть этого не могли.