На собрании президиума Союза писателей, где Юрия Крымова принимали в Союз, Анна Караваева так объяснила успех его повести:

«При чтении повести «Танкер «Дербент» вспомнились слова А. М. Горького о том, что в советской литературе недостаточно эмоционально и содержательно, без подъема, отражена тема труда. В повести тема труда, тема о соцсоревновании показана глубоко и лирично…»

Да, именно так. И Горький и все передовые советские писатели сознавали, что следующий этап развития советской литературы немыслим без глубокого и взволнованного изображения труда, пятилеток, соцсоревнования и стахановства. Повесть «Танкер «Дербент» собой ознаменовала именно этот новый этап развития советской литературы. Так в семью советских литераторов пришел новый писатель Юрий Крымов.

Но этот новый писатель, кроме новаторской темы, принес в литературную среду свежий воздух социалистической стройки. Во втором своем письме ко мне, он пишет:

«…Кстати, насчет «головокружения»: Ваши опасения на этот счет, к счастью, едва ли основательны. Не то что бы я страдал излишней скромностью и склонностью к самоуничижению. Этого нет. Зато есть нечто другое — этакий, разъедающий анализ, который живет во мне как некое инородное угловатое тело, царапает, беспокоит и сокращает до минимума минуты удовлетворения. Это мешает «наслаждаться успехами», но работать не мешает, наоборот подбивает на новые штурмы. Возможный же успех данной вещи никак не собьет меня на путь спеси и самодовольства уже хотя бы потому, что я великолепно понимаю причину этого возможного успеха. Причина не в моем мастерстве, которое сомнительно, а в том материале, который мне удалось собрать, в его своевременности и пригодности в текущий момент. Значит, нет никаких оснований «гарцевать» и «задаваться». Тем более что я знаю таких людей и их настоящую цену (Киршон в литературе, инженер Аматов в горном деле и т. д.). Но мне было очень приятно, что Вы усмотрели эту опасность и предостерегли меня.

№ 5[10] я получил и просмотрел внимательно. С переделками и Вашими замечаниями в письме я вполне согласен, за исключением некоторых мелочей, о которых писать не стоит. Совершенно правильно, что Касацкий не должен стакнуться с матросом перед пожаром, а гораздо раньше. Т. е. в действительности это могло быть и так, но в повести такое сгущение одного элемента создает не обострение, а притупление впечатления.

Насчет биографии капитана я с Вами согласен не целиком. Т. е., возможно, в общей композиции вещь и страдает от такого углубления в прошлое одного из героев. Но то, что Вы думали (одно место я Вам потом покажу), принадлежало к тем местам, которыми я был доволен. Это, если помните, единственный случай, о котором Кутасов вспоминает с гордостью и за который его похвалил Греве. Единственный намек на волевую победу в этой в общем пассивной и бесцветной судьбе. Этот человек отнюдь не самообольщается насчет себя и в глубине души отчетливо сознает свое паскудство. Таких в жизни много.

Насчет несоответствия пролога и того места, где на радиостанции следят за стахановским рейсом, я вполне согласен. Эту неуклюжесть я только теперь понял. Вы ее сгладили, но все-таки она осталась.

…Я здесь начал новую вещь, которая поглотила меня целиком. Настолько поглотила, что вижу ее во сне и в виде отдельных эпизодов.

Двигается она медленно, коряво. Сейчас я уже почти закончил начерно, и теперь ясно, что придется все переделывать. Какая-то манная каша на белой тарелке — ничего четкого. Но замысел меня очень увлекает — он острее и значительнее, чем «Дербент», так по крайней мере мне кажется.

По приезде в Москву я хотел бы посоветоваться с Вами. У меня нет никакого опыта, и в деле искусства я совсем беспомощен. Надеюсь со времени опериться, но пока что пускаю пузыри…»