Летом 1938 года я работал в редакции журнала «Красная новь». Мне прислали на дом увесистую кучу рукописей из «самотека», и Анна Соломоновна Брауде, секретарь редакции, попросила поскорее прочесть одну из них, так как автор ее, инженер, должен на днях уехать в длительную командировку в Баку и хотел бы, если возможно, получить, пусть первоначальную, оценку редакции.

Наступил уже летний вечер, в окно потянуло прохладой, и так как я жил на первом этаже, то в отрывочных речах и восклицаниях, раздававшихся совсем близко, в звонком стуке каблуков по тротуару слышалась особенная, лихорадочная веселость летних вечеров. Но для того, чтобы выйти на улицу, я уже чувствовал себя усталым, а спать еще не хотелось, — вот я и решил взять рукопись неизвестного мне инженера, уезжающего в Баку…

Я прочел «Танкер «Дербент» не отрываясь. Была уже глубокая ночь, и за окном все затихло, а мне совсем не хотелось спать, и я, отлично понимая, что поступаю несолидно, набрал номер домашнего телефона В. В. Ермилова, тогда редактора «Красной нови», и на его недоуменный и, пожалуй, даже несколько раздраженный вопрос ответил, что решился потревожить его так поздно, так как в руках моих находится замечательная рукопись, что в советской литературе появился новый молодой писатель, который принес в литературу новое слово. Я говорил, что произведение это будет радостным событием и для нашего журнала и для всей советской литературы. Ермилов по тому, с каким волнением я говорил с ним, понял, что я не счел бы возможным по пустякам беспокоить его поздно ночью, и сам стал меня расспрашивать.

А я… я испытывал глубокую и очень личную радость, хотя даже еще и в лицо не знал этого неизвестного инженера. Не так давно потеряли мы Якова Ильина, успевшего в своем предсмертном романе «Большой конвейер» поставить первые вехи советского «производственного» романа. Намечавшаяся тенденция эта словно вдруг оборвалась — и вот она подхвачена, продолжена…

Да, Крымов сумел в «Танкере «Дербент» производственный мотив сделать лейтмотивом романа. Но что особенно радовало — это то, что в стахановце Басове мы узнали все тот же развивающийся вместе с ходом революции образ коммуниста, вожака и организатора масс. Идейной преемственностью связан Басов с коммунистами гражданской войны — и с Федором Клычковым Фурманова и с Левинсоном Фадеева. Это была та традиция, за которую я сам как мог боролся в литературе. И вот она одержала еще одну победу, она продолжалась, — и отсюда то глубокое удовлетворение, которое я испытывал.

…Автор «Танкера «Дербент» стоит передо мной. Высокий, сухощавый, широкоплечий и немного сутулый. Что-то странное есть в его широком, румяном лице с близко поставленными яркими глазами, которые словно светятся из-под кепки. Слушая меня, он старается сдержать улыбку торжества, в улыбке этой есть и неуверенность и радость.

Был тот ранний час, когда в редакции не было посторонних и я мог бы без свидетелей сделать то, что мне хотелось сделать, — обнять и поцеловать этого худощавого, долговязого, с лысеющей головой и юношеской улыбкой человека. Но сдержанность, сдержанность… Перехвалить опасно, можно повредить тому, кого от души хвалишь… И я лишь пожал ему руку и поздравил с успехом, — и мгновение, когда живой радостью неудержимо заискрились эти смелые, умные, добрые и озорные глаза, останется одним из незабываемых мгновений моей жизни.

Юрий уехал в Баку, мы условились переписываться. Привожу здесь некоторые избранные места из его писем, такие места, которые помогут читателю яснее представить себе, каков был сам Юрий Крымов, каковы его взгляды на жизнь и на писательское дело.

«…Здесь, у себя, я взялся за новую вещь, которую начал в марте. Со временем дело обстоит довольно удачно, вечера обычно не заняты производством. Но дело идет очень медленно и мучительно. Тема, которую я выбрал, гораздо сложнее прежней и захватывает более значительные события. Иногда мне кажется, что задача мне не по плечу. Но попытка не пытка, и даже неудача не пройдет для меня бесполезно. Изобразить то, что происходило за последние полтора года в моем любимом Нефтяном городе, — это очень заманчивая перспектива.

Помню Ваш совет — работать над обогащением словесного материала, и в то же время не увлекаться цветными безделушками. По приезде в Москву я бы хотел зайти к Вам поконсультироваться. Если Вы ничего не имеете против, то я зайду в редакцию, предварительно позвоню. Это будет, вероятно, в июле.

Здесь сейчас я наблюдаю очень интересное явление. Внедряется на промыслах автомат для глубокого бурения. Этот механизм освобождает бурильщика от тяжелого труда и увеличивает скорость проходки. Тем не менее бурильщики встретили автомат в штыки. Дело доходит до того, что снимают со станков вилки управления и закидывают в степь. Это, конечно, единичные случаи хулиганства, но в общем отношение к автоматам отрицательное. Люди больше надеются на свои органы чувств, чем на замысловатую электрическую машину. На промыслах царит убеждение, что бурение — это искусство. И вдруг вместо мастера ставят машинку! Мастера ворчат, появляются скептики и пытаются подвести под эти настроения псевдонаучную основу. Ссылаются на американские авторитеты и т. д. Однако, кое-где уже намечается перелом. Один азербайджанец махнул рукой на авторитеты и пробурил автоматом глубокую скважину без искривлений и аварий, с приличной скоростью проходки. Скептики сконфужены. Присматриваясь ко всей этой истории, я пришел к убеждению, что автомат пойдет. Люди на промыслах уже не те, что были в 1935 году, совсем, совсем другие. И автоматика в нашем производстве совсем не то, что в капиталистическом. Там человек придаток автомата — у нас хозяин. Мне кажется, что проблема автомата у нас и у них одна из ярких социальных проблем нашей эпохи. Мне вспоминается негр, который выдавал билетики в одной из американских столовых. Бедняга изобрел механизм, выдававший билетики разных номенклатур, и представил модель хозяину. Предприимчивый деляга американец заказал блестящую, нарядную игрушку, а негра уволил за ненадобностью.

Азербайджанец, пробуривший скважину автоматом «ХЭМЗА», ходит козырем и посмеивается. Он повысил квалификацию, а его бригада получила по расценкам и, кажется, не мало. Теперь он с важностью объясняет ребятам, как работает машина.

Мне очень хочется досмотреть, чем кончится эта эпопея, тем более, что я сам принимаю в ней кое-какое участие.

Пишу Вам об этом потому, что Вы, кажется, интересуетесь производством и понимаете технику.

С товарищеским приветом

Я написал Юрию о том, что не удовлетворен уровнем своих знаний в области техники, посетовал на это, так как, по моему представлению, в настоящее время знание инженерии для писателя обязательно. Вот какой ответ в одном из следующих писем я получил:

«…Мне хочется ответить Вам на затронутую Вами мысль относительно техники и необходимости технической эрудиции для писателя.

Конечно, спора нет, быть технически грамотным для современного писателя это не «роскошь, а культурная необходимость». Был, например, такой беллетрист, который, не желая «устареть», решил написать индустриальный роман. Получилось все ганц коррект. Ударники разговаривают о домне, восторгаются. Читатель доверчиво глотает строки. И вдруг (о, шокинг!) оказывается, что один из ударников женится на Домне. Злополучный автор слышал звон, да не знает, где он. Это, конечно, анекдот. Но нечто приближающееся к этому мне приходилось читать. Впечатление получается убийственное. Есть более умные авторы и талантливые люди вроде X, которого я очень люблю. Эти знакомятся с предметами крайне поверхностно, но благодаря большому писательскому опыту им удается лавировать среди подводных камней. Вы читали роман тов. X (следует название романа)? Я считаю, что это его самая неудачная вещь. От нее так и пахнет натяжкой. Почему это? Да потому, что писать о кузнецких боях можно только изучив место, тактику и стратегию боев. Толстой писал о Бородине. Он был при Севастопольской обороне, он изучил документы эпохи. Покрылся архивной пылью. Наконец, он был военным. А у X из всего многообразия строительства доменных цехов одни только деррики, к месту и не к месту. Читатель колеблется, начинает недоверчиво сопеть. Такова теза. С другой стороны, можно возразить. Ведь не в дерриках дело и не в кауперах. Дело в людях, в душе человеческой. А деррики и кауперы — это… дело рук человеческих, так сказать реквизит. Читали «Большой конвейер» Ильина? Я прочел с удовольствием, но…

Это талантливый очерк, где все с начала до конца правдоподобно, за исключением… человеческих (а не деловых) взаимоотношений. Парень любит девчонку. Разве Ильин не знал, как люди любятся? Думаю, что знал. Ему было 25 лет. Так почему же вместо любви такая бледная схема? Заряда не хватило. Весь заряд ушел на поточное производство, на тонкости организации, на описание специфических болезней тракторного завода. Но констатировать факт не значит понимать его, скажете Вы. А мне думается, что я его понимаю. Дело в том, что X слонялся по Кузнецку, а не работал. Его внимание было устремлено на людей и их взаимоотношения. Его психика была свободна от кауперов и подачи энергии, от борьбы с текучестью и от обучения рабочих. Свободна, но не забыта. Он больше половины не понял, но характерное в людях Кузнецка он уловил.

Ильин был членом парткома, был перегружен сверх меры и, естественно, замечал только то, чем болел завод. А любовь парня и девчонки — это второстепенное, это ускользнуло из поля зрения. Психика, нагруженная неравномерно, дала крен. Получился однобокий роман с чрезмерно распухшим техническим, специальным материалом и с убогой палитрой. Люди только работают — и точка. И получилось в общем интересно, но опять-таки не внушает доверия. Неужели люди на тракторном не любят, не подличают, не делают нелепостей? Читатель сомневается, недовольно сопит. Такова антитеза.

Можно представить себе человека, имеющего литературное дарование и работающего на каком-либо предприятии. Он сознательно не перегружает психику и среди самого отчаянного аврала остается до известной степени наблюдателем. Это зверски трудно, потому что работа в нашей стране еще до сих пор напоминает позиционный бой. А какой же боец не переживает боя?

Такие производственники, понятно, не блещут достижениями. Для этого им потребовалось бы две головы. Можно привести Бабеля в качестве примера. Он писал «Конармию» — вещь замечательную. В «Конармии» он был посредственным бойцом, я это где-то слышал. Думаю даже, что он там был просто никчемником.

Вот такой гипотетический производственник, кроме того, что он обязан непрерывно сохранять зрение, быть наблюдателем, он должен еще массу читать. Ведь инженеры обычно образованы весьма односторонне, по крайней мере до сих пор. Далее, он должен находить время и для творчества, иначе для чего все это напряжение, если не для создания ценностей иного порядка? Еще он должен учиться «говорить». Мало иметь что сказать, нужно еще уметь сказать. Иными словами — стиль, форма. Синтез получается угрожающий. Какой-то двужильный работяга, обреченный ежеминутно напрягаться.

Дорогой Юрий Николаевич! Может быть, все, что я здесь накатал, Вам уже давным-давно известно и является так сказать азбучной истиной. Ведь вся моя трепня сводится к тому, чтобы доказать Вам, что быть писателем страшно трудно. Америка! Должен сказать, что эту Америку я открыл сравнительно недавно. Не знаю, достигну ли я когда-нибудь того «синтеза», который себе наметил. Есть люди, которые получили образование с детства. Их черепные коробки с пеленок заполнены историческими, философскими, политическими и иными премудростями. Им с детства привит вкус и способность чувствовать художественное. Я к таковым не принадлежу, хотя и происхожу из интеллигентной семьи. Дело случая. То, что Вы вскользь сообщили о себе — что Ваш круг интересов сложился вокруг вещей гуманитарных, — это, мне кажется, огромная удача в жизни. Ибо, на мой взгляд, ничто так не сужает кругозора, как узкая специализация.

Но что, по-моему, основное для писателя: это то, что он не должен быть равнодушным. Он должен иметь миросозерцание, и это миросозерцание, этот комплекс воззрений он должен отстаивать страстно, как боец. Это мнение как будто не общепринятое. Но Вы-то с ним согласны, я знаю.

В заключение крошечный обзор обстановки… На дворе гнуснейший норд — свистопляска туч, песка и листьев. В море сейчас не слишком уютно. Ночью надо ехать на промысел пускать буровую. Очень страдают глаза от мелкой пыли. Приходишь домой напудренный…

…Всего Вам доброго.

39/VI 38 года».

Правильно ли поступаю я, что не пытаюсь пересказать своими словами взгляды на литературу молодого инженера Беклемишева, только написавшего свое первое художественное произведение, а предоставляю слово самому писателю? Думаю, что правильно. В этих письмах Юрий, при некоторой наивности, передал ту тенденцию социалистического новаторства, которую он, новый писатель, принес в литературу. Тенденция эта выступает в его письмах со всей непосредственностью и отчетливостью.