Мне представляется небольшая, тускло освещенная сцена. И на ней черноволосый юноша, — волосы прямые, блестящие, как вороново крыло, густо-румяный, в блещущей новизной лиловой сатиновой косоворотке. Мерно жестикулируя, он произносит взволнованную речь, слова идут накатисто, набегая одно на другое.

Я не могу припомнить, где это происходило — в Донбассе, куда выезжал я, или в Москве, куда приезжал Борис, — но именно таким, произносящим речь на трибуне или в такой же манере декламирующим свои стихи, запомнился мне и полюбился Борис Горбатов.

В то время РАПП собирала всех молодых, начинающих писателей, поднимающихся из среды рабочего класса. Если же кто-либо из этих молодых писателей обладал еще и организационными навыками и боевым общественным темпераментом, он тут же оказывался во главе нашего движения. Нам не приходило тогда в голову, сколь гибельны могут быть последствия этого раннего выдвижения, прежде всего для самих молодых писателей.

Итак, мы забрали Бориса в Москву. Получить отдельную комнату в Москве в 1925—1926 годах было труднее, чем сейчас, и Борис стал жить у меня. Он был произведен нами в должность оргсекретаря РАПП и отдавался этой работе со всем пылом юности: бывал на предприятиях и в рабочих клубах Москвы, выезжал, когда это требовалось, в областные города, участвовал в диспутах, вел переговоры с литературными организациями…

По вечерам, уже потушив свет, он рассказывал мне о проделанной за день работе и порою засыпал на полуслове. Просыпался он рано, лежа читал и ел ложкой, прямо из банки, с вечера припасенное варенье. Сластена он был изрядный и при грозном своем титуле — «оргсекретарь РАПП» — еще очень ребячлив. «Бориска» — ласкательное имя, привезенное им с Донбасса, как-то очень шло к нему.

Борису по его должности приходилось встречаться с Алексеем Ивановичем Свирским, который имел отношение к руководству Дома Герцена, где в то время, наряду с другими литературными организациями, помещалась также и РАПП.

— Вы таки добились своего… — говорил Алексей Иванович в своей добродушной, насмешливой манере. — По сравнению с этим ребенком, которого вы привезли с Донбасса, все вы теперь кажетесь почтенными старцами!

Начинал Борис как поэт, и стихи давались ему легко, но они были как пламя: пока горят — тепло, даже жарко, прогорели — и ничего не осталось… Очень скоро стал он писать прозу. При крайней своей юности ему все же было о чем рассказать, и он рассказывал мне и о хорошей семье своей, и о жизни и быте родного шахтерского городка, в котором он вырос, и о переменчивом ходе гражданской войны на Украине. Но с особенной горячностью говорил он о своей комсомольской работе, — не случайно первая повесть его так и называлась: «Ячейка».

Первую прозу свою он спел так же легко, как и стихи, и она получилась легковесна, много легковеснее того, что он мне рассказывал. Однако печатать, особенно по тем временам, это можно было, и повесть дошла до читателя и имела успех.

Но сам Борис, чутко прислушивавшийся к критике, был недоволен. Он обеспокоился, стал словно оглядываться кругом: заседания, диспуты, собрания, на которых подчас происходил размен больших вопросов культуры и литературы на мелкую и мельчайшую склоку, — если первое время он и вкладывал свою горячую душу во все это, то по прошествии некоторого времени вся эта суета удовлетворять его перестала. До приезда в Москву, когда он отдавал пыл своей щедрой души комсомольской и массовой работе, он получал живые впечатления, а что он получал взамен здесь?

Когда начал создаваться Осоавиахим, организаторы его обратились в РАПП, предложив нам принять участие в создании этой боевой организации. Переговоры шли через оргсекретаря, то есть через Бориса. И снова глаза его загорелись, румянец пылал вовсю, снова летели слова, одно обгоняя другое.

Мы приняли участие в создании Осоавиахима, а Борис так и остался связан с этой организацией, — кажется, он вошел тогда в состав руководящих органов Осоавиахима.

Как-то зимой Борис, серьезный и взволнованный, появился у меня в комнате на Покровке, 3, где было общежитие молодых писателей и где в то время поселился я. Оказывается, Осоавиахим предполагал организовать круговые агитполеты, в которых соединятся и агитация за создание сильного Воздушного флота, и агропропаганда, и, кажется, даже борьба с вредителями при помощи рассеивания химических средств по полям. Осоавиахим предложил писателям принять участие в этих полетах, предоставлял им места. На каждом самолете будет летчик, штурман и в качестве пассажира писатель!

Хитрить Борис не умел, по всему видно было, что он сам мечтал стать этим «летающим писателем».

— Ну, а как же с твоей работой в РАПП?

— Я уже это обдумал… Заместитель есть. Я возьму отпуск на три месяца за свой счет и передам зарплату заместителю…

— А сам-то ты как будешь?

— Так ведь я же буду печатать очерки! Мне будут платить.

— Ну ладно, пусть будет так! Эти агитполеты начнутся, наверное, с весны?

— То есть как с весны? — спросил Борис изумленно и даже с оттенком испуга. И я понял, что речь идет о самом ближайшем будущем.

— Но, насколько я знаю, самолеты открытые…

— Нет, нет, они не совсем открытые! И ведь там будет, специальная прозодежда…

Глаза горят, лицо пылает, — Борис в мечтах уже надел мужественно-неуклюжую одежду летчика, а перспектива морозов и вьюг только придает еще больше пыла его мечтам.

Больше на организационную работу в РАПП Борис не вернулся. Он в буквальном смысле этого слова улетел от нас.

Помню, как уже весной он, охрипший, с облупленным от ветра лицом зашел ко мне рассказать о своих впечатлениях от агитполетов, о том, как восторженно встречала их тогдашняя деревня, о том, как они много сделали и как еще много можно сделать…

Так определилась основная линия творчества Бориса Горбатова, обозначился мужественный профиль писателя, который еще до войны, в условиях арктических полетов, подготовил себя к суровым испытаниям Великой Отечественной войны. В те памятные дни 1941 года в «Письмах к товарищу» и в «Непокоренных» я по-новому услышал взволнованные рассказы Бориса о Донбассе, но при зареве боев небывалой войны голос писателя зазвучал уже по-взрослому сильно.

Борис Горбатов был едва ли не самым скромным в нашей, склонной к преувеличенному представлению о месте своего творчества среде. Мне запомнился один наш разговор весной 1947 года. Борис был тогда одним из секретарей Союза писателей. Мы возвращались домой после какого-то заседания. Талый мартовский снег летел из-под колес машины, у Пресненской заставы стыли огромные лужи. Речь зашла о писательских архивах.

— А я свои черновики уничтожаю, — сказал Борис. — Какое могут иметь значение мои архивы? Не такой уж я большой писатель, чтобы историки литературы стали их изучать…

Сказано это было легко, со смешком.

Но читатель наш рассудил иначе. Он полюбил и «Обыкновенную Арктику», и «Письма к товарищу», и «Непокоренных», и многие другие произведения Бориса Горбатова.

Думаю, что многочисленным читателям его небезынтересно будет узнать об этих немногих, но достоверных штрихах беспокойной юности писателя.

Июнь, 1957 год