При первой нашей встрече в редакции тогдашний редактор журнала «Красная новь» А. К. Воронский сообщил мне, что моя повесть «Неделя» пойдет не в журнале, а в альманахе «Наши дни» № 2. Я не протестовал, вопрос о месте напечатания казался мне маловажным. Опыт убедил меня впоследствии, что я был прав.

Отпечаток недавних военных лет еще лежал тогда на всех коммунистах. У одного на голове была папаха, другой подпоясывался ремнем, третий носил сапоги, многие, уже расставшись с армией, продолжали носить военную форму, — я сам довольно долго оставался верен ей. А. К. Воронский был одет «по-граждански», как тогда выражались, в неказистой, но аккуратной серенькой тройке, в кепочке… Кожа на лице какая-то серая, усталая, во взгляде крупных, внимательных глаз сказывался живой, наблюдательный ум. Мне было уже известно, что Александр Константинович давний член партии, старый большевик, и я спросил его, есть ли такое место, где писатели-коммунисты встречаются друг с другом.

— А зачем это нужно? — спросил он с явным неудовольствием и недоумением.

Меня удивил этот ответ. То, что писатели-коммунисты должны встречаться для обсуждения вопросов литературы, казалось мне чем-то само собой разумеющимся. И, помолчав, я сослался на Устав партии, предусматривающий создание партийных ячеек в беспартийных организациях.

Воронский быстро взглянул на меня, и улыбка появилась на его бледных и полных губах.

— Это совсем другое, — сказал он. — Наибольшее количество писателей-коммунистов, наверное, находится в группе «Кузница», но ведь вы пишете совсем иначе, чем они, — реалистически. Да и почему коммунистам нужно объединяться отдельно от беспартийных? — спросил он. — В настоящее время лучшие произведения написаны как раз писателями беспартийными, — вам, кстати, есть чему у них поучиться. Так еще долго будет, что писатели беспартийные будут писать лучше коммунистов.

Он назвал ряд писательских имен, из которых мне знакомы были только Пильняк и Всеволод Иванов. Конечно, я, сам не сознавая того, уже учился у обоих. Но признаваться в этом мне не хотелось, и я, не вступая в спор по существу, робко продолжал твердить о необходимости объединения писателей-коммунистов. Чуть опустив веки на свои крупные глаза, мой собеседник покачивал головой и явно выражал несогласие со мной.

— Все эти группы и объединения только вредят литературе, но сами писатели еще не доросли до понимания этого, — сказал он.

Я ушел озадаченный. Спорить с почтенным, умудренным опытом редактором и литератором я не решался, а согласиться с ним не мог. В этом разговоре таилось, конечно, зерно наших будущих литературно-политических разногласий.

В начале осени 1922 года, когда я с очередным рапортом вошел в кабинет комиссара Высшей военной школы связи, Вячеслав принял мой рапорт и спросил, показывая мне газету, не помню — «Известия» или «Правду»:

— Погляди-ка — здесь какого-то Либединского называют, уж не родственник ли твой?

Я взял газету. Это была статья А. К. Воронского о литературе, в ней наряду с именами других молодых писателей упоминалось и мое имя.

— Это обо мне! — ответил я со смущением и, понятно, с некоторой гордостью.

Мы с Вячеславом жили рядом, дружили, он имел основания удивляться.

— Помнишь, ты зимой пришел ко мне и спросил, что я пишу, — я ответил, что готовлюсь в Институт красной профессуры?

Вячеслав взглянул на меня с оттенком одобрения. Человек добрый и, благородный, он сам был очень сдержан и ценил сдержанность в других людях. Некоторые особенности его характера и облика были мною воспроизведены в повести «Комиссары» в образе начальника военно-политических курсов Арефьева.

Несколько дней спустя, под вечер, Вячеслав постучал ко мне в комнату. Слабое оживление было на его обычно спокойном и бледном продолговатом лице.

— Зайди ко мне, — сказал он, — я познакомлю тебя с давним приятелем моим Тарасовым-Родионовым.

— Это комиссар «Выстрела»? — спросил я (так сокращенно называлась тогда Высшая стрелковая школа).

— Да. Только он сейчас с военной работы ушел и тоже писателем стал. Хочет с тобой познакомиться.

У Тарасова-Родионова лицо монгольского типа, с узенькими, продолговатыми, блестящими черными глазами, умно-хитрыми и добродушными; жиденькая, какая бывает у татар, черная бородка, обрамляла лицо. Добродушно-приветливая, но хитрая усмешка. Суетливость в манерах, живость в разговоре. Таково было мое первое впечатление от Александра Игнатьевича Тарасова-Родионова. Он был издавна дружен с Вячеславом Шубиным, но они совсем не походили друг на друга. Впрочем, не это ли несходство лежит подчас в основе дружбы?

Александр Игнатьевич сразу поразил меня своей осведомленностью в литературных делах. От него я узнал, что в старейшей группе пролетарских писателей «Кузница» в настоящее время наметились разногласия, что некоторые видные «кузнецы» — он назвал Дорогойченко, Родова, Филипченко — собираются уйти из «Кузницы» и намерены основать новую группу.

— В которую и нам с тобой следует вступить! — заключил он.

Тарасов-Родионов назвал имена молодых комсомольских поэтов — Безыменского и Жарова.

— А Воронский? — спросил я.

— Воронский? С ним нам не сговориться, он человек, придерживающийся в искусстве реакционных и даже упадочных воззрений.

Вячеслав с этим не согласился и сказал, что он внимательно читал статьи Воронского и они кажутся ему по-настоящему марксистскими.

— И поскольку я помню статьи Плеханова об искусстве… — говорил Вячеслав.

— Ну, знаешь, Плеханов тоже не бог! — перебил его Тарасов-Родионов. — Нет, Вячеслав, ты этими вопросами всерьез не занимался и судить о них не можешь…

И Тарасов-Родионов стал говорить о том, что первым последствием перехода к нэпу будет обострение идеологической борьбы, что борьба эта обязательно должна найти отражение в литературе и что пролетарская литература будет орудием этой борьбы. Все то, что он говорил, было мне по душе.

— Вот сейчас при ЦК комсомола организован еще один литературный журнал, там будет печататься мой роман «Шоколад». Ты зайди туда, там все узнаешь.

И я пошел в редакцию журнала «Молодая гвардия», которая помещалась в подвальном помещении одного из зданий ЦК на улице Коминтерна (до революции Воздвиженка, ныне улица Калинина).

Чуть ли не в первом разговоре с одним из работников нового журнала услышал я ответ на тот вопрос, на который мне по существу так и не ответил А. К. Воронский. Это был, может быть, наивно звучащий вопрос о том, где собираются коммунисты-писатели.

При всей наивности этого вопроса его нельзя назвать случайным. С этим вопросом приходила в литературу вся порожденная первыми годами революции молодежь. В журнале «Молодая гвардия» прямо ставилась задача собирания коммунистических сил в литературе.

Я стал бывать в редакции журнала «Молодая гвардия». Здесь было оживленно, интересно. Сюда заходил В. В. Маяковский, стихотворным отделом здесь заведовал Н. Н. Асеев, здесь познакомился я с Д. А. Фурмановым, здесь встретился со своими земляками-челябинцами — коммунистом слесарем челябинского депо Егором Никифоровым, который, оказывается, тоже стал заниматься литературой, и Лидией Николаевной Сейфуллиной, сотрудничавшей в журнале «Молодая гвардия». Здесь встретил я очень хорошенького и бойкого мальчика, студента университета имени Свердлова Владимира Киршона. Он и куплеты сочинял против акул международного империализма и мог написать мгновенно зазвонистую статейку на злободневную литературную тему.

Здесь часто бывали молодые рабочие-поэты, читавшее тут же свои стихи и о них спорившие. Здесь, на высоком подоконнике над редакторским столом, сидел немногословный, всегда словно сосредоточенный на каких-то своих мыслях Артем Веселый и иногда ставил на этот стол свой большой сапог.

В «Молодой гвардии» я попал в ту атмосферу непрерывных и жарких споров, которая так по сердцу молодежи. Здесь и возникло ядро новой литературной группы. На первом же заседании мы решили назвать ее «Октябрь».

Заседание это запомнилось мне, так как на нем я сразу же попал впросак. В своем выступлении я рассказал, какой представляется мне будущая наша группа:

— У нас не должно быть иной цели, кроме служения своим словом делу партии. У нас каждое новое произведение должно обсуждаться до выхода в свет на общем собрании группы и печататься после одобрения группы. Мы должны быть своего рода литературным орденом, подобно рыцарскому ордену, все гонорары мы должны собирать в общую кассу…

Послышались смешки, а один из присутствующих, бледный, несколько подслеповатый человек с длинными рыжими волосами — их пряди падали ему на лицо, — с явным высокомерием сказал:

— Но как мы можем создавать столь тесное содружество, когда мы друг друга совсем не знаем? Вот я не знаю, кто вы такой, что вы пишете и как вы пишете.

— Это ничего! — быстро ответил я, ничуть не обидевшись. — Я ведь тоже вас совсем не знаю, но важно, чтобы у нас была общность целей, мы ведь коммунисты!..

Тут на меня зашикали.

— Филипченко, Филипченко… — послышалось со всех сторон.

Оказывается, это была фамилия моего оппонента, а не знать в то время Филипченко было просто неприлично. И тут я вспомнил, что мне попадались на страницах «Правды» подписанные этой фамилией странные, неудобочитаемые стихи, сверстанные то в виде ромба, то в виде треугольника, то, если мне не изменяет память, чуть ли не в виде античной вазы…

Наша группа «Октябрь», основанная литературной молодежью и явившаяся ядром будущих МАПП и ВАПП, создалась словно только для того, чтобы стать ареной споров и столкновений, пройти через ряд расколов и, наконец, прекратить свое существование, передав свое наименование журналу, выходящему и по настоящее время.

Уже и тогда находились «умники», которые брезгливо морщились, прислушиваясь к нашим шумным спорам, и склонны были объяснять их политиканством и склокой. Что ж, нужно признаться, что склочники и политиканы среди нас были, и все же объяснить их наличием всю страстность наших споров никак нельзя.

В небывало короткие сроки в России создан был новый общественный строй. Но в условиях нэпа ожили разбитые классы и социальные прослойки, они пытались приспособиться к новым условиям и перевооружались, причем одни выступали открыто, другие стремились использовать покровительственную окраску, позволявшую им существовать в условиях новой, советской эпохи.

Все эти процессы находили отражение в литературе. В творческую лабораторию писателя залетали самые неожиданные социальные ветры и порою вызывали в творчестве писателя причудливейшие явления. Была экзальтированная писательница, которая провозгласила: «Нэпман — это новый человек!» Случайно ли было это заявление? Нет. Тогда возник журнал «Россия», орган так называемых сменовеховцев. Эта «смена вех» выразилась в том, что некоторые видные представители писательской интеллигенции «приняли» советскую власть как власть национальную, отрицая ее социалистическую сущность. Мы, писатели-коммунисты, с полным правом назвали этих писателей новобуржуазными. Вообще мы, писатели-коммунисты, чувствовали себя обязанными осознавать свою творческую работу общественно, считали себя ответственными за осуществление линии партии в вопросах литературы и потому эти проблемы переживали особенно остро.

Нас обвиняли в том, что мы преувеличиваем вес и влияние новобуржуазной литературы, сменовеховщины. Так ли это? Позиция сменовеховцев, подчеркивавших национальный характер советской власти и отрицавших ее социалистическую сущность, пришлась по вкусу в некоторых литературных кругах. Тогда-то и возникло малоудачное наименование «попутчики»: нам-де пока «по пути» с советской властью, а дальше поглядим! В этом броском и на многие годы усвоенном нашей критикой определении пропадало главное, а именно то, что огромное большинство беспартийных писателей, вышедших тогда на литературную арену, всерьез и навсегда приняло советскую власть и что увлечение некоторых из них сменовеховством в ближайшие годы пройдет, как детская болезнь.

Однако мало кто из писателей-коммунистов, — может быть, только Серафимович и Фурманов, — понимал закономерность такого пути развития для многих беспартийных писателей. Нам, напостовцам, казалось — и тут начались наши ошибки, — что термин «попутчики» действительно исчерпывает сущность позиции подавляющего большинства тогдашних беспартийных писателей.

Таким образом, правильно оценив сменовеховство как новобуржуазное направление в тогдашней литературе, мы не повели правильную борьбу с этим классово враждебным влиянием, не обнаружили умения отвоевывать на сторону советской власти беспартийных писателей. Зато расхождениям второстепенного творческого порядка мы порой без всякого основания придавали характер политический.

Вот почему юношеские страсти и порывы в будущее бушевали на наших собраниях и столько времени было отдано организационно-программным вопросам, вот почему возникало столько споров, доходивших до серьезных ссор! Так, например, на одном из первых собраний группы «Октябрь» возникло столкновение между Артемом Веселым и мною по вопросу об оценке творчества Демьяна Бедного. Я был за Демьяна, Артем — против. Право, не стоит воспроизводить всего того, что говорил Артем по адресу Демьяна. Впрочем, я тоже не остался в долгу, и Артем был обвинен во всех грехах, из которых самым малым была «аполитичность». Тогда же возник яростный спор между С. А. Родовым и А. Я. Дорогойченко. Родов был за ямб. Дорогойченко отрицал ямб и превозносил вольный, «уитменовский» размер. Одна сторона объявляла ямб чуть ли не контрреволюцией, другая отвечала, что вольный стих Уитмена — это мелкобуржуазный анархизм. А Саша Безыменский отрицал и ямб и вольное стихосложение Уитмена; он провозглашал себя сторонником Маяковского и продолжателем его линии, правда относясь и к нему достаточно критически и в своей критике Маяковского не очень-то выбирая выражения.

Молодые поэты, собравшиеся в группе «Октябрь», начали свою деятельность с резкой критики поэтов «Кузницы». Они подвергали нападкам абстрактный пафос своих предшественников, их космические и планетарные устремления, их нежелание поставить поэзию на службу конкретным и порою кажущимся будничными задачам тогдашнего политического дня, их несколько высокомерное отношение к агитке.

В 1922 году развертывалась новая экономическая политика как единственная мыслимая тогда форма социалистического строительства. Ленин учил нас вниманию к «мелочам» экономики, настойчиво указывал на то, что коммунистам следует учиться торговать, и мы, литературная молодежь того времени, стремились, по крылатому выражению Безыменского:

Для самоопределения группы «Октябрь» ранние стихи Александра Безыменского имели очень большое значение, они стали ее девизом. Саша Безыменский был глашатаем нашего молодого направления. Не случайно я с тех пор наизусть помню многие строфы из «Петра Смородина» и «Весенней прелюдии» А. Безыменского, который, в особенности после того, как он написал свою поэму «Комсомолия», стал одним из популярнейших поэтов коммунистической молодежи, так как дал поэтический комментарий новой эпохи.

Рядом с Безыменским, вполне заслуженно уже, называли младшего друга его и литературного соперника, поэта Александра Жарова. Он принес в комсомольскую поэзию того времени струю бодрой лирики.

Особую весомость нашей группе придавало то, что в ней появилась новая художественная проза. Почти одновременно с моей «Неделей» был напечатан «Шоколад» Тарасова-Родионова — произведение, вызвавшее большие, но плодотворные споры по вопросам быта и этики, по вопросам стиля советской прозы.

Вскоре после «Недели» и «Шоколада» в Истпарте был опубликован «Чапаев» Фурманова — книга, которая для меня на всю жизнь стала источником радости и вдохновения, книга, которая помогла мне в определении дальнейшего писательского пути. О знакомстве с автором этого замечательного произведения, о его приходе в группу «Октябрь», о его деятельности в Московской ассоциации пролетарских писателей, о его руководстве этой организацией, о моей дружбе с этим замечательным человеком — обо всем этом я уже неоднократно писал, это целая глава моей жизни[2].

Еще и года не прошло с того времени, как я приехал в Москву, а казалось, что миновало двадцать лет! Зимой 1921 года весь город был занесен сугробами, среди этих сугробов редко-редко пробирался одинокий трамвай № 3. Шел он по Моховой, из центра в Замоскворечье, и каким праздничным событием было, когда, кроме № 3, стал ходить еще № 18, соединивший Замоскворечье со Страстной площадью и проходивший по Малой Дмитровке!

На улицах выла метель, вагоны трамвая застревали в сугробах, ветер сотрясал дореволюционные ржавые вывески, уличные фонари горели тускло, а то и вовсе гасли, и улицы погружались в белую и синюю невнятицу зимней ночи.

Но именно в то время, в конце 1921 — начале 1922 года, с какой-то поразительной яркостью расцвела театральная жизнь Москвы. «Принцесса Турандот» и «Чудо святого Антония», «Мистерия Буфф» и «Жирофле-Жирофля», «Потоп» и «Ричард III», «Дочь мадам Анго» и «Кармен», — что ни спектакль, то открытие, что ни театр, то резко выраженное художественное направление!

Конечно, среди пестроты и разнообразия тогдашней театральной жизни сказывались также и вредные и уродливые тенденции, порою выдаваемые за новое революционное искусство.

Продавались ли тогда театральные билеты? К стыду своему, не помню. Я получал их в нашей Высшей военной школе связи, или брат приносил их из ОГПУ, или еще как-то они перепадали нам по знакомству.

Верхнюю одежду, насколько я помню, в 1921—1922 годах в зрительном зале не снимали, сидеть всегда приходилось наверху, хорошо, если в третьем или втором ярусе, а то и просто на галерке. Но на всю жизнь, подобные сказочным сновидениям, останутся в памяти яркие образы и прозрачная музыка «Принцессы Турандот», суровый пафос призыва к коммунизму в «Мистерии Буфф», высокое искусство Вахтангова в «Потопе» и Михаила Чехова в «Эрике XIV».

То, что эпоха 1921—1925 годов была для советского театра временем небывалого расцвета, неоспоримо. То, что расцвет этот обусловлен был победой пролетарской революции, раскрепостившей скованные до революции творческие силы искусства, тоже несомненно. И, конечно, этим же обусловлен был проявившийся с такой же яркостью и разнообразием расцвет литературы начала двадцатых годов.

Осенью 1922 года в прессе появились весьма положительные отзывы о «Неделе».

Я на всю жизнь запомнил это солнечное морозное утро, когда, прочитав газету, шел пешком через всю Москву, с Знаменки на Таганку, шел мимо храма Христа спасителя, мимо Кремля, по набережной, мимо садов, с которых уже облетела листва.

Никак не могу сказать, что триумф «Недели» не повлиял на меня отрицательно.

Уже в выборе сюжета второй моей повести «Завтра» сказалось легкомыслие. Оно выразилось также и в ряде других неосмотрительных поступков. Так, например, в случайной беседе с корреспондентом «Известий» я рассказал ему не только о «Завтра», но и о следующей, только еще намечавшейся теме. Я заявил, что собираюсь-де писать об электрификации СССР, а именно о Волховстрое, где я даже и не был.

В свое оправдание могу сказать, что не имел тогда никакого представления о том, с какой целью репортер газеты завел со мной этот разговор. И когда потом увидел в газете краткое сообщение о том, что я собираюсь писать об электрификации и о Волховстрое, я был неприятно поражен… К тому же мне очень попало дома. Жена моя Марианна сначала высмеяла меня, потом даже всплакнула и сказала, что во всем этом сказалось мое безответственное отношение к литературной работе и делу писателя-коммуниста. Я дал ей слово, что всерьез займусь собиранием материала для своей новой темы, и для начала решил встретиться и побеседовать с Глебом Максимилиановичем Кржижановским.

Когда я шел к Г. М. Кржижановскому, у меня было только самое общее представление о плане ГОЭЛРО, в тех пределах, в каких об этом великом плане писалось в нашей прессе. По газетам, только по газетам, знал я о Волховстрое, о Шатурской и Каширской электростанциях, и, кроме восхищения перед дерзновенным гением Ленина, поставившим эту задачу, и уверенности, что задача эта будет осуществлена, у меня за душой ничего не было.

Глеб Максимилианович дал мне возможность сбивчиво изложить мои благие намерения и спросил, бывал ли я когда-нибудь на электростанции. Я вынужден был признаться, что не бывал, если не считать случая, когда продежурил ночь на электростанции в Челябинске. Кроме того, так как я окончил реальное училище, то знаю об электричестве то, что положено знать по «Физике» Краевича. Тут умные и ласковые светло-коричневые глаза Кржижановского приобрели то ехидное выражение, которое запомнилось мне на всю жизнь. Со стыдом понял я, что попал в дурацкое положение, и поспешил уйти.

Тогдашнее свое умственное состояние я сейчас воспринимаю как лихорадочное. Замыслы один другого «грандиознее» и фантастичнее не давали мне покоя. Стоило на международном горизонте появиться каким-либо облакам, передо мной тут же возникали картины будущей войны, где главным фактором с нашей стороны должна была стать, по моему тогдашнему предположению, коммунистическая пропаганда среди войск неприятеля. Иногда случайный разговор в трамвае наводил меня на тему рассказа, который так и оставался ненаписанным. Все эти «замыслы» в виде довольно бессвязных записей оставили следы в некоторых моих записных книжках того времени, и мне смешно и совестно бывает, когда я случайно натыкаюсь на эти «полумысли».

Понимая, что все эти «замыслы» мне самому не осуществить, я для первого номера журнала «На посту» написал статью под названием «Темы, которые ждут своих авторов». В этой статье я счел нужным щедро поделиться с миром своими мнимыми сокровищами.