Его неодобрение ощущается сквозь пространство и время, и именно это держит меня на земле. Единственное, что сейчас кажется реальным.

— Вы готовы? — спрашивает интервьюерша, садясь напротив.

Она старше, элегантная, запах выдает её тревогу, но лицо остаётся безупречно спокойным. Честно говоря, я впечатлена.

— Это то, что сейчас видят зрители, — говорит она, указывая на мониторы. — Интервью с генетиком, которое я записала вчера.

Путь в эту парилку начинался с мазков слизистой, заборов крови и лабораторных тестов. Шесть независимых исследовательских групп подтвердили, что я межвидовой гибрид (по-латыни — «урод», если спросите меня), а не «самозванка, выдумавшая себе сказку ради славы», как утверждали некоторые «эксперты» и интернет-тролли.

— …мы никогда не считали это возможным. Нет никаких сообщений о гибридах, даже из таких регионов, как Европа, где люди и оборотни живут ближе. Что изменилось?

— Наиболее вероятная гипотеза — случайные мутации генов в североамериканских стаях.

— Какие именно мутации?

— Без дополнительных данных сказать невозможно. Я предполагаю, что мутации произошли в генах, отвечающих за распознавание половых клеток, или в регуляторных генах. В итоге эти изменения сделали оборотней репродуктивно совместимыми с людьми.

— И эти мутации затронули всех оборотней в мире?

— Маловероятно. Обычно стаи живут автономно и изолированно. Например, известно, что северо-западная и юго-западная стаи сотрудничают, и между ними возможен генетический обмен. Но, по наблюдениям людей, эти две стаи редко контактируют с Новой Англией. То же касается и североамериканских, и европейских стай, очень мало связей.

— Тогда каковы шансы, что люди и оборотни когда-нибудь станут одним видом?

Генетик усмехается:

— Об этом я бы не беспокоился. Не стоит забывать: большинство гибридов бесплодны.

— А как насчёт этой?

— Крайне маловероятно, что она сможет иметь детей, ни с человеком, ни с оборотнем. Разные хромосомные структуры, вероятно, не позволят ей производить жизнеспособные половые клетки…

Вне телесный опыт, пожалуй, так это можно назвать. Моя душа словно висит под потолком, болтаясь, как ребёнок на перекладине, и смотрит вниз на моё оцепеневшее тело, в тот момент, когда я слышу, что, вероятно, никогда не смогу иметь детей.

Впервые.

Перед десятками чужих людей.

Из уст человека, который озвучивает это со смехом, как будто говорит о самом удачном исходе.

«Всё в порядке», — напоминаю себе, хотя внутри всё будто ободрано до крови. Это ничего не меняет. Это наименьшая из твоих проблем. Ты знала, что всё будет дерьмово, когда согласилась. Помни, ради чего ты это делаешь. Сосредоточься на…

— Почему вы решили прийти и поговорить с нами сегодня? — спрашивает журналистка.

Мы в прямом эфире. Я возвращаюсь в реальность, вновь погружаюсь в момент.

— Честно говоря, у меня не было другого выбора, если я не хочу, чтобы кто-то другой рассказывал мою историю, — отвечаю я и надеваю ту самую уверенную улыбку, с которой обычно презентую начальнику свои идеи для статей или уговариваю парня у пиццерии отдать мне кусок с самыми щедрыми ломтиками пепперони.

— С тех пор как три недели назад информация о моём существовании стала достоянием общественности, о многом рассказывали неправду. Я хочу расставить всё по местам.

— Понимаю. И, чтобы напомнить нашим зрителям: The Herald, бывшее место вашей работы, получил от некоего человеческого источника сведения о предполагаемом существовании гибридов. Истинность этих сведений активно обсуждалась. Затем, несколько дней назад, вы опубликовали заявление, в котором назвали своё имя.

— Спасибо, что дали мне возможность рассказать свою историю.

— Можете для начала объяснить, почему вы до прошлого года считали себя человеком?

Люди обожают хорошие теории заговора. Но нужно очень внимательно подбирать «приправы», которыми их подаёшь.

Возьмём, например, мою ситуацию. Я могла бы рассказать правду, что всю жизнь находилась под наблюдением, потому что несколько деспотичных людей, оборотней и вампиров, движимые жаждой власти и патологическим нежеланием допустить мирное сосуществование видов, предпочли сплести сложную сеть лжи и обмана, растянутую на десятилетия.

Но проблема в том, что это звучит слишком неправдоподобно. Слишком надуманно. У этой истории нет удобного злодея, на которого можно указать пальцем. А главное — это только разожгло бы ненависть людей к другим видам, а её и без того более чем достаточно.

Поэтому мы с Мэдди и Лоу сели вместе после того, как я согласилась на интервью, и разработали несколько тем для разговора.

Заголовок нашей истории звучит так: «Злой человеческий экс-губернатор запер бедную маленькую гибридку в подвале, потому что ненавидит мир».

Отлично усваивается. Легко понять. Позволяет обычным людям почувствовать себя морально выше. Они ведь никогда не похищали сироту и не лгали ей всю жизнь. Возможно, даже проникнутся сочувствием к жертве такой несправедливости. Может быть, впервые задумаются, что оборотни это живые существа, а не просто боевые машины с горящими глазами.

А в конце концов, именно этого мы и добиваемся: расположения к Мэдди Гарсиа, новой губернаторше людей, и достаточно широкой поддержки, чтобы начать реформы.

— Моя истинная природа была скрыта от меня. — говорю я. — Бывший губернатор боялся, что я, как гибрид, могу стать символом единства между оборотнями и людьми. А это было полным противоположностью того, на чём держалась его политическая карьера, на разобщении и нагнетании паники.

— Вы говорите о бывшем губернаторе Дэвенпорте, который два дня назад внезапно умер в тюрьме?

— Да.

«Это были не мы», — поспешил заверить меня Лоу, когда стало известно о смерти губернатора. Слишком поспешно, если учесть, что я даже не спросила.

— Ты в этом уверен? — уточнила я.

— К сожалению, да, — голос Коэна звучал почти с разочарованием. — Но его сообщники среди людей и вампиров, возможно, к этому причастны. Его смерть им очень на руку.

Моё сдержанное кивок и тихое: «Да, пусть покоится с миром» заслуживают, пожалуй, всех актёрских наград.

— Он знал, что я наполовину оборотень.

— Откуда?

— Мы пока выясняем. К сожалению, я плохо помню первые годы жизни и своих родителей. Всё, что нам известно: в семь лет я жила в человеческом приюте в Сити. Возможно, врачи при обычном обследовании обнаружили мою частично оборотничью природу и сообщили губернатору Дэвенпорту.

Ничего из сказанного мной не было ложью — а для меня это уже редкость.

— И что сделал губернатор Дэвенпорт?

— Он знал, что я наполовину оборотень, но живу как человек. По всей видимости, он посчитал, что лучше всего держать меня под наблюдением.

— И именно поэтому вы выросли как подруга Мизери Ларк, последней участницы программы, прежде чем её свернули?

— Верно.

— Когда вы начали проявлять признаки оборотня?

— Примерно два года назад.

— В то время вы жили среди людей, так? Губернатор Дэвенпорт продолжал за вами следить?

Я киваю.

— Он приказал похитить меня и держал взаперти несколько недель.

— Почему?

— Думаю, его пугала возможная реакция общества на моё существование. В то время избирательная кампания Мэдди Гарсиа набирала обороты, позже она и стала новой губернаторшей. Было очевидно, что многие избиратели хотят перемен в отношениях между людьми и оборотнями, и Дэвенпорт решил, что моя история может ещё сильнее их воодушевить.

— Он был единственным, кто за это отвечал?

— Насколько мне известно, да.

Ни слова о вампирах и оборотнях, с которыми он был в сговоре. Уверена, об этом мне еще не раз напомнят — когда мы встретимся в аду.

— Как вы сбежали?

О, боже.

— Я приняла волчий облик и просто ушла.

— Значит, вы можете превращаться?

— Да. — ложь ли это? Даже я сама не знаю. — Это для меня новое умение.

— В какой степени вы человек?

— Ну… кровь у меня красная. Моя сила и восприятие где-то между человеческими и волчьими.

— Понимаю. Серена, я представляю, как тяжело вам снова переживать все это. Спасибо, что поделились с нами своей историей. А как насчет слухов, что вы не единственная?

— Не единственная?

— Другие гибриды. В статье в Геральде говорилось, что вы одна из двоих.

Вот он настоящий повод, почему я здесь. Все остальное: Мэдди, мир, реформы, общественное мнение… Конечно, это важно. Но не настолько, как убрать Ану из-под света софитов.

Именно поэтому всю прошлую неделю я проводила время, склонившись над фарфоровой раковиной Лоу, оттачивая перед зеркалом свой идеальный нахмуренный взгляд, пока он не стал безупречным. И теперь, видя его на нескольких мониторах, решаю что усилия были не напрасны.

— Если существуют другие гибриды, я о них никогда не слышала. Но я бы очень хотела с ними познакомиться.

Интервьюерша чуть наклоняется ко мне, готовая копнуть глубже. В её глазах амбициозный блеск, азарт охоты. Я была такой же. Журналистка, всегда задающая неудобные вопросы, всегда стремящаяся докопаться до правды. Теперь я просто хочу, чтобы это побыстрее закончилось.

— В статье, где вас рассекретили, — говорит она, — утверждалось, что есть молодая гибридка, живущая среди оборотней.

— Ах да. Верно. — я изображаю проблеск понимания на лице. — Возможно, источник ошибся. То, что писали об этой молодой оборотнице, вполне могло относиться ко мне, когда я была моложе. Может, отсюда и возникло недоразумение? — я демонстративно пожимаю плечами с самым наивным видом.

— В статье говорилось, что источник не смог предоставить доказательств существования второй гибридки, — подтверждает интервьюерша. Я не меняю позы, но чувствую, как напряжение отпускает мышцы.

У меня была всего одна, чёрт возьми, задача и я с ней справилась. Я готова хоть сейчас рвануть домой и блевануть в ванной, но интервьюерша не собирается останавливаться.

— …Вы живёте в юго-западной стае. Скучаете по жизни среди людей?

— Да, конечно, — отвечаю я, вместо честного: ни капли.

На деле, люди в последнее время оказались не лучшими товарищами.

Мои бывшие коллеги из Геральда написали колонку о том, как они чувствуют себя преданными и травмированными», потому что я «намеренно притворялась, причём в профессиональной среде».

Официант из ресторана, где я никогда не бывала, заявил, что я заказала стейк и пообещала чаевые в сорок процентов, если он подаст его сырым.

Пит, инженер, с которым я сходила на три свидания, продал историю в таблоиды: «Я всегда чувствовал, что с ней что-то не так. Её не возбуждало то, что нравится большинству женщин».

Он имел в виду свой член. Не верю, что теперь меня поливают грязью на международном уровне просто за то, что я отказалась трахаться с типом, сказавшим, что я похожа на его мать.

Так что да, люди теперь в моём чёрном списке, и я нисколько по ним не скучаю.

Но я скучаю по той поре, когда слово проблема означало, что не работает принтер.

— С другой стороны, — добавляю я, — я благодарна за возможность проводить больше времени с оборотнями и изучать их повадки.

— А что вы скажете тем, кто считает гибридов угрозой обществу и призывает их уничтожить?

Я улыбаюсь дружелюбно, будто она не спросила только что: Каково это когда люди хотят смотреть, как ты подыхаешь? Ах, журналистика, чудесное ремесло.

— Пусть верят, во что хотят. Но за столетия конфликта никто, кроме сильных мира сего, не получил от этого выгоды. Я считаю, что генетический мост между двумя видами может стать предвестником лучшего будущего.

Она задаёт ещё пару безобидных вопросов, а я продолжаю нести дежурные фразы. На книгу этого хватит, как минимум на семизначный аванс. Когда интервью наконец заканчивается, у сцены меня уже ждёт Коэн. Он выглядит таким же довольным, как всегда. То есть никак.

— Вы её… э-э, альфа? — спрашивает интервьюерша, разглядывая его. Она пахнет страхом. И возбуждением.

— Разумеется, — рычит Коэн ровно в тот момент, когда я фыркаю.

— Скорее, мой нянька.

— А она ходячая головная боль. С радостью достаёт меня, стоит мне откр…

— Пошли, — почти выкрикиваю я, дёргая его за рукав фланелевой рубашки. Он единственный в этом здании без делового костюма. Я бы сказала, он просто не получил уведомление, но зная Коэна, он наверняка отправил его обратно с запиской: Я, блядь, делаю, что хочу и, скорее всего, написанной кровью.

В лифте стоим мы вдвоём и толпа человеческих агентов позади.

— Ты знал? — шепчет он, глядя прямо перед собой.

Сердце тяжелеет. Он говорит о генетике, который утверждал, что гибриды не могут иметь детей. Я не знаю почему, но уверена это правда.

— Нет.

Его челюсть сжимается так, что слышно, как скрипят зубы. В вестибюле к нам подходит застенчивый парковщик.

— Сэр, ваша машина ждёт снаружи.

Бровь Коэна, рассечённая шрамом, приподнимается так, что выражает одно: меня ещё никогда не называли «сэр», и лучше бы этого больше не повторялось.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку и тут слышу это.

— …наглость — явиться сюда и заставлять агентов Секретной службы защищать её. Будто мы не готовы в любой момент её убрать, — бормочет мужчина в чёрном своему напарнику.

Достаточно тихо, чтобы не быть услышанным. Если бы мы с Коэном были людьми. Но мы не люди. И агент, похоже, не особенно умен, потому что продолжает:

— Это ублюдочное создание и ей подобные просто немыслимы.

Я резко оборачиваюсь, готовая вежливо предложить ему повторить это мне в лицо, но Коэн обвивает рукой мою талию и притягивает к себе, к горячему, напряжённому и крепкому телу. Со стороны это, наверное, выглядит как ласковый, почти игривый жест. Но я знаю, это приказ. Не убивать.

— По крайней мере, не при такой большой публике, — шепчет он у моего уха.