— С тобой никогда не бывает спокойно, да? — бормочет он в пятый или миллионный раз. И в пятый или миллионный раз я просто таю и забываю, что где-то там существует проклятый мир.

— Прости, — говорю я, голос глушит его фланелевая рубашка.

— За что?

— Не знаю. За всё?

— Хмм. — этот звук прокатывается сквозь меня, вибрируя где-то в груди. — Знаешь что, думаю, тебе вообще не за что извиняться. Разве что за тостер.

Он подхватывает меня на руки и выносит на террасу. Садится на стул, усаживая меня на колени. Моя голова идеально ложится под его подбородок, ноги свисают через его бедро. Ужасная идея. Нас ведь может кто угодно увидеть.

Но… через двадцать четыре часа меня уже не будет. Если всё летит к чертям, то почему бы не сделать это, сидя у него на коленях.

— Можно я скажу тебе кое-что? — выдавливаю я, пока не струсила. — И это не просьба, не требование. Просто хочу, чтобы ты знал. Потому что… думаю, тебе, может быть, будет приятно это услышать.

Его подбородок чуть касается макушки, он кивает.

— Я ошибалась. Когда сказала, что ты не моя пара, хотя я твоя пара. Я знаю, что ты сейчас думаешь: «Нет, дурочка, ты просто влюбилась, как это обычно бывает, когда двое симпатичных друг другу людей проводят вместе много времени»…

Но это нечто большее. Ты мне понравился с самого начала, по-настоящему, как никогда прежде. И все эти чувства… я не знаю, как их объяснить, но я…

Его грудь под моим ухом дрожит. Когда я поднимаю взгляд, он тихо смеётся.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — он заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. — Я просто рад, что ты наконец это поняла.

— Хочешь сказать… ты знал?

— Не наверняка. Но были… намёки.

— О. Правда?

— Серена, наша первая встреча вызвала у тебя течку.

Я заливаюсь краской.

— Ну, мы ведь не знаем этого на сто процентов. Может, просто совпадение.

Он смотрит на меня с сомнением.

— Серьёзно, — настаиваю я. — Может, это вообще все из-за того айтишника Алекса.

— Конечно. Только я был единственным, чье прикосновение ты могла выносить, — уголки его глаз дрогнули в улыбке. — Люди без пары обычно куда менее избирательны, поверь мне.

— Ах вот как… — я смотрю вдаль, потом снова на него. — То есть… ты действительно моя пара?

— Возможно, мы никогда не узнаем наверняка. Твоя биология ведь отличается от полноценной оборотницы. Но для меня это не так важно, потому что…

— Потому что?

— Потому что ты совершенна.

Я опускаю глаза, не в силах выдержать его взгляд, переполненная чувствами, всеми сразу.

— Ну… наверное, это не имеет большого значения. Я просто не хотела тебе рассказывать, чтобы не давать повода отречься от поста.

— И правильно. Потому что я не собираюсь уходить.

Я сглатываю ком в горле. Это… нормально. Нет, это именно то, чего я хотела. Коэн остаётся во главе Северо-Западной стаи. Это правильно.

— Хорошо, — повторяю я, стараясь держать голос ровным. Нужно срочно сменить тему, пока я не подтолкнула его к поступку, который он действительно не должен совершать.

— А руководители стай сильно наезжали из-за… ну, всего этого?

— Не больше обычного. Сказали, что я эмоционально нестабилен из-за тебя. Что, в общем-то, правда. — его большой палец скользит по моей нижней губе. — Уже довольно давно.

— Может быть. Так значит… у тебя всё-таки есть чувства. Вот это да. — я усмехаюсь. — Но это ничего не меняет. Каждое твоё решение всегда принималось ради блага стаи.

— Да. С этим они, пожалуй, согласились бы.

— И правильно. Всё остальное полная чушь. Можно любить кого-то и при этом оставаться прекрасным Альфой. Слушай… я люблю тебя. И будь ты моей парой или нет, я бы не любила тебя так сильно, если бы ты не был именно таким человеком. А ты им являешься по множеству причин. Потому что ты заботишься…

Мои глупые глаза снова наполняются слезами. А Коэн не пытается скрыть улыбку.

— Все с тобой согласны, убийца. Даже Ассамблея.

— Ну и правильно. Так и должно быть.

— Поэтому они отменили своё решение.

Я не сразу понимаю.

— Что?

— Они знают всё, что произошло. Они знают, как ты мне противостояла. Знают, что я позволил использовать тебя как приманку. Знают, что ты спасла мне жизнь. И сказали то же самое, что и ты, — его рука скользит в мои волосы, взгляд следует за движением. — Что твоё присутствие не мешает мне выполнять обязанности Альфы. Хотя, по-моему, они ошибаются.

— Ошибаются?

Он кивает.

— Я думаю, твоё присутствие влияет на меня. Делает меня лучше. Ты делаешь меня лучшим лидером. — его улыбка становится шире. — Ты делаешь мой мир лучше, без сомнений. И, пара ты мне или нет, я бы не любил тебя так сильно, если бы ты не была человеком, который этого достоин.

Он возвращает мне мои собственные слова и кажется, будто вся моя жизнь перестраивается заново. Ветер, деревья, трава, мох, тюлени, волны. Всё на миг замирает. А потом снова оживает: шумит, шуршит, шепчет, плескается, только немного по-другому.

— Значит… — я замираю.

Он кивает.

— Мы можем?..

— Если ты хочешь.

— Если я хочу?.. — мой смех выходит дрожащим, чуть хриплым. — А ты хочешь?

Он тоже смеётся.

— Дай подумать.

Я тянусь и больно кусаю его за подбородок. Между моими зубами я чувствую, как растягивается его улыбка.

— То есть мы можем просто… остаться здесь? В этой хижине? Я найду работу? А ты займёшься своими альфскими делами? И мы будем вместе бегать? И будем ужасно скучной парой?

— Звучит как мечта.

— А я буду готовить? И мы будем встречаться с Мизери и Лоу? А ты сделаешь мне больше мебели и позволишь обустроить дом?

— Всё, что захочешь, милая.

— И у нас будет Мерцашка, волчья собака, которая иногда спит с нами на кровати?

— Так вот почему я чуть не наступил в миску с водой?

Я киваю и прижимаюсь к нему.

Он тяжело вздыхает, обнимая крепче.

— Чёртова заноза.

И я понимаю, что всё это время он именно так и говорил мне: Я люблю тебя.

Эпилог

Чуть больше шести недель ему удавалось держать себя в руках.

Настоящий подвиг Геркулеса, но настолько изнуряющий, невероятно тяжёлый, что Коэн был убеждён: этим он искупает всё, что когда-либо натворил в своём жалкой, сомнительной жизни. То, что он смог удержать свои инстинкты под контролем и отказать себе в том, чего жаждал с дикой, всепоглощающей страстью, должно обеспечить ему место в его личной версии волчьего рая.

— Тебе уже скучно? — спрашивает она его примерно через месяц после того, как переехала к нему.

Вопрос звучит абсурдно, но, если подумать рационально и отстранённо, Коэн понимает, что она имеет в виду.

Начало у них было странным. Почти-убийства, похищения и всякий прочий дерьмовый хаос. Медицинские проблемы. И тот факт, что ему снова и снова приходилось отталкивать её от себя, в то время как внутри его самого всё рвалось на части от желания быть рядом. В общем, их первые месяцы были насыщены событиями. И на фоне всего этого последние недели действительно кажутся спокойными.

Они просыпаются утром. Он идёт на работу. Она занимается своими делами, чем-то связанным с деньгами или акциями, чем-то, что каждый день напоминает Коэну, насколько она умная. И это наполняет его пылающей, опьяняющей гордостью. Потом он возвращается домой. И всё.

Со стороны это, наверное, действительно выглядит скучно. Но в их повседневном ритме скрыто столько живого, что Коэн не может представить, как ему когда-либо могло бы надоесть проводить с ней время. Не то чтобы он признался в этом вслух, но он просто, чёрт возьми, влюблён. Вот это слово.

То, как каждое утро её приходится выманивать из кровати чаем и поцелуями. Её неприкрытая радость, когда она исследует каждый уголок его территории. То, как любое, даже самое простое действие вдруг становится новым, сияющим, волшебным, стоит ей лишь быть рядом.

И да, всё это обычные, повседневные вещи. Наверное, даже немного скучные. Она сидит в его мастерской, решает кроссворды, пока он мастерит для неё очередной чёртов стул. Заставляет его купить телевизор и вынуждает смотреть идиотские семейные фильмы, на которых она выросла.

(— То есть ты хочешь сказать, что эти близнецы вернулись с летнего лагеря, поменялись местами, и родители не узнали их по запаху?)

Она болтает, рассказывает ему всякие вещи — смешные, серьёзные, важные и пустяковые, и чем больше она говорит, тем сильнее ему хочется слушать. Она просит его сыграть для неё на пианино и он находит ноты Баха. Она хочет пойти бегать и он ведёт её к своим любимым местам в сердце леса. Она готовит, и это делает его безумно счастливым. Особенно когда ей лень стоять у плиты, и он идёт на охоту за мелкой дичью, чтобы, виляя хвостом и высунув язык, гордо положить добычу к её ногам. А она радуется, хвалит его, довольная им.

Инстинкт альфы обычно не ищет признания со стороны, но Серена… она словно часть его самого. Его сердце в другом теле.

— Тебе скучно? — спрашивает он её в ответ.

Они сидят на террасе, и она расчёсывает волкодава специальной щёткой, которую заказала для него в интернете. Щёткой, убирающей подшёрсток. Теперь на псе красуется ошейник с сердечком и блестящей надписью Мерцашка. Коэн всё ещё ждёт, что в глазах животного мелькнёт дикое чувство, но, похоже, Мерцащка искренне счастлив, что его приручили.

Коэн может это понять.

— Нет, — говорит она. — Нет, мне не скучно. Всё именно так, как я всегда… Просто ты Альфа. Может, тебе иногда хочется приключений?

Для него это и есть приключение. Их жизнь. Они оба. Каждый новый рассвет и вопрос, выживет ли он под напором своих чувств к ней. Маловероятно, и всё же… он справляется.

— Всё хорошо, — только и отвечает он.

— Ладно. Главное, чтобы тебя это не тяготило. — новое движение щётки. — Вся эта скучная супружеская рутина. — она прикусывает нижнюю губу так очаровательно, что Коэн теряет ощущение времени и пространства. Именно поэтому ему иногда хочется зарычать на любого, кто слишком долго на неё смотрит. Над этим ему, пожалуй, стоит поработать. — Пока ты не передумал.

Сначала он не понимает, о чём она, слишком заворожёный мягким изгибом её шеи. Тем, как она заправляет прядь волос за ухо и наклоняется, глядя на волкодава. Уже собирается спросить: «Передумал — насчёт чего?», когда вдруг до него доходит, о чём речь.

Он берёт у неё щётку, притягивает её к себе, усаживает на колени чтобы поцеловать. Так, как умеет только он. Самым нескучным образом на свете. Он хотел этого с той самой секунды, как впервые увидел её в гостиной Лоу, стоящую на коленях перед Аной, чтобы та обняла её. С убранными волосами и печальным лицом.

То есть, если уж быть честным, он хотел этого уже целую вечность, но теперь он буквально изнывает от желания, горит изнутри. Возможно, это ему уже необходимо.

— Может быть, она об этом не знает, — говорит Соул, когда Коэн едва не ломает ему шею во время шуточной драки.

— Она знает, — бурчит Коэн.

— Почему ты так…

— Я ей сказал.

— А ты объяснил ей, что такое «укус пары»? — спрашивает Аманда, невыносимо проницательная, как всегда. — Или ты просто сказал, что хочешь укусить именно её, и что тебя сводит с ума необходимость сдерживаться?

Коэн сверкает на неё глазами:

— Три часа назад она, блять, была человеком. Единственное приличное, что я могу сделать, дать ей всё время мира, чтобы привыкнуть к тому, что она теперь оборотень, прежде чем я начну терзать её своим телом и оставлю ей шрам исключительно для собственного удовольствия.

— Первое, да? — Аманда ухмыляется, зная ответ. — Ты объяснил ей, какое неописуемое душевное спокойствие принёс бы тебе этот укус?

— А не не было бы это давлением с моей стороны?

— Дело вот в чём, — вставляет Соул. — Я понимаю, что ты хочешь дать ей свободу, всё правильно. Но из-за того, что ты до сих пор её не укусил, ты ходишь мрачный, раздражительный и огрызаешься на всех, кто оказывается рядом. Уверен, Серене это тоже не особенно нравится.

— О, да брось, Соул, — фыркает Аманда. — Давай честно. Это с нами Коэн угрюмый засранец, а с ней совсем другое дело.

И это правда.

Потому что, когда он рядом с Сереной, он в охренительно хорошем настроении. Когда он с ней — она его. И неважно, что он ещё не оставил свой укус: её мягкая шея всегда так близко, она пахнет так, будто ей нужен только он. И только она обладает этой невообразимой способностью превращать его в терпеливое, умиротворённое, почти блаженное существо.

Проблема в том… что проблемы обычно начинаются, когда её нет рядом.

Примерно через шесть недель после всей той истории с «избранными» ему пришлось уехать на три дня в человеческие территории, уладить деловые вопросы.

Якобы затем, чтобы помочь людям решить, что делать с группой не до конца перепрограммированных сектантов, которых его стая недавно передала властям. Коэну стоило больших усилий не сорваться и не наорать на Лоу и Мэдди, какого, к чёрту, лешего он должен ехать через полстраны, чтобы разбираться в вопросах, не имеющих больше ни малейшего отношения к делам его проклятой стаи.

А потом, когда сдерживаться становится уже невозможно, он рычит:

— Почему, блять, я должен ехать так далеко, только чтобы встревать в дела, которые больше никак не касаются моей чёртовой стаи? Мне плевать на людей! Хотите лечите их, хотите дайте им сгнить в канаве, хотите отправьте всех к чёртовой бабушке на круиз с «всё включено», только оставьте меня, наконец, в покое!

Мэдди поднимает брови:

— Правда? А я-то думала, ты хотел лично увидеть, как тех, кто пытался влезть на твою территорию, привлекут к ответственности.

Лоу прыскает со смеху, и Коэн бросает на него взгляд из серии только попробуй.

К сожалению, Лоу именно это и делает:

— У него теперь есть пара.

— Ах да, я слышала. — Мэдди кивает, улыбается. — Надеюсь, вы с Сереной счастливы.