Ана щурится на неё.

— Ты просто хочешь, чтобы я ушла, да? Чтобы поговорить с Сереной о взрослых вещах?

— Вот видишь? — Мизери закатывает глаза. — Я же говорила Лоу, что ты слишком умна, чтобы попасться на такое.

— А о чём вы хотите поговорить?

— Я собираюсь надрать Серене задницу.

— Что это значит?

— Ну, у неё ведь пока только одна задница, поэтому я…

— Ана, — перебиваю я, — Может, поищешь ещё одного… э-э… лягушонка? Чтобы первому не было одиноко?

Ана прыскает от смеха и выскакивает из комнаты.

— Ух ты, — качаю я головой. — Она научилась произносить твоё имя.

— Это ужасно печально, — говорит Мизери с наигранной скорбью. — Каждый день я стараюсь замедлить её когнитивное развитие, чтобы она навсегда осталась ребёнком и вот как она мне отплачивает.

— Мои соболезнования.

— Не утруждайся, — она вздыхает. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

Если честно, не так уж плохо. Никакого запаха гари, почти ничего не болит, все кого я люблю, вроде бы пережили эту неделю.

— Если я скажу, что «всё нормально», ты начнёшь на меня орать?

— Я всё равно буду орать.

— Почему? — морщу лоб. — Ты бы поступила точно так же. Ты уже поступила. Вышла замуж за парня, которого даже не знала, чтобы искать меня на вражеской территории. Почему это не безответственно, а мой тщательно продуманный план-приманка безответственен?

— Думаешь, я из-за этого на тебя злюсь? — она отодвигает ноги от кровати, наклоняется вперёд и оскаливает клыки. Верный признак того, что она в бешенстве. — Девочка, да мне плевать.

— Тогда из-за чего…?

— Почему, чёрт возьми, я узнаю от Лоу, что такое течка?!

Я замираю. Она серьёзно это сейчас сказала?

— Ага. Я знаю. И собираюсь напоминать тебе об этом каждый день, до конца твоей жалкой жизни. Которой, кстати, ты собиралась пожертвовать, не потрудившись никому об этом сказать. Если бы не другие, я бы даже не узнала.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Всё плохо.

— В итоге ничего страшного не случилось, — начинаю я. — И о течке я бы всё рассказала, как только вернулась бы на юго-запад. Просто…

— Не верю.

— Но ты должна, ведь…

— Нет, Серена, теперь слушай меня. Помнишь, как ты скрыла, что ты оборотень? И как мы тогда решили, что ты должна была мне сказать? Похоже, ты ничему не научилась. Ты снова поступила по-эгоистичному. И знаешь что? Мне надоело. Мне чёртовски надоело, что ты всё время тащишь весь груз на себе, будто ты этот идиот с камнем.

— Сизиф?

— Нет, другой.

— Король Артур?

— Нет, мудак, который держит планету.

— Атлас!

— Вот именно! — она улыбается победно, как и я. Но тут же вспоминает, о чём речь, и её лицо снова темнеет.

— Серена, я не могу постоянно гадать, что ты опять скрываешь. Не могу вечно натыкаться на то, что ты пытаешься в одиночку справиться с огромными проблемами.

— Мизери, я просто… — я не имею права плакать, и потому изо всех сил стараюсь не расплакаться. — Я не хочу, чтобы ты волновалась…

— А я всё равно волнуюсь. Даже больше, потому что не знаю, обратишься ли ты ко мне, когда тебе будет плохо. Послушай, я видела, как ты пихала в лифчик домашку по математике. Видела тебя без бровей. Нам уже не нужно сохранять достоинство. Мы прошли вместе через худшее, через…

— А теперь у тебя всё хорошо, — вырывается у меня. — И я не хочу снова грузить тебя своими проблемами.

Вот что я действительно чувствую. По-настоящему. Только сейчас понимаю это и, глядя на Мизери, на мою прекрасную, любимую сестру, вижу боль в её глазах и готова выброситься с ближайшей скалы.

— Ты правда так думаешь? — шепчет она. — Думаешь, я… слишком счастлива без тебя? Что не хочу быть рядом, потому что…?

— Просто… — начинаю я, но слова выходят какие-то глупые, недотянутые. — У тебя теперь так много людей, которые тебя любят. Ты не одна. И я хочу, чтобы ты могла наслаждаться этим, не переживая из-за своей безработной, возможно, приговорённой к смерти подруги-гибрида-неудачницы, у которой странные брачные циклы и хронический нарциссизм, доставшийся по наследству, и которая всем вокруг только мешает.

Я вытираю ладонью щеку.

Мизери долго молчит. И я думаю всё.

Ей надоело.

Но потом она говорит тихо:

— Все не так радужно. Я… одинока. Неуверена. Потеряна. Всё время. Я постоянно думаю, не усложняю ли жизнь другим одним своим присутствием. Быть вампиром и парой для Лоу... Для его авторитета это сложно. А Ана, это маленькое, чёртово чудо, смотрит на меня так, будто я пример для подражания. Серена, она такая крошечная, держится на честном слове и скотче, и однажды она либо вступит в байкерскую банду, либо спросит меня, как делаются дети…

— Наверное, у тебя ещё есть немного времени, прежде чем до этого дойдёт.

— …а я всё равно всё испорчу, потому что постоянно забываю не ругаться, когда она рядом. А в школе над ней уже смеются некоторые одноклассники из-за того, что она не может обращаться…

— Что? — я отбрасываю одеяло и вскакиваю. — Вот ублюдки!

— Знаю! — тоже вскакивает Мизери. — И Джуно не даёт мне на глазах у этих чёртовых бесполезных детей высосать кровь из их домашних животных, можешь себе представить?!

— Да, вполне. Бедные животные-то тут при чём. Но, возможно, мы могли бы прирезать самих одноклассников…

— Даже это Джуно запретила. «Никакого насилия против несовершеннолетних», изображает она Джуно своим худшим возможным тоном. Это самое жалкое пародирование, какое я когда-либо видела. Я уже подумываю, как бы ещё можно было отомстить, но Мизери продолжает:

— Это выматывает. Я всё время чувствую, что не справляюсь. И причина, по которой это так больно… в том, что я ужасно хочу справиться. Я обожаю Ану. Но, может, для неё было бы лучше, если бы я просто ушла? А Лоу… его жизнь была бы куда проще с оборотницей, а не со мной, вампиршей. Мне, наверное, стоит его бросить, да? Но я его люблю. Почти так же сильно, как он любит меня.

Я фыркаю, смеюсь, из носа тут же вылетает мерзкая сопля.

— Но, Серена, дело в том, что с Аной, с Лоу, с Джуно и со всеми остальными, кого я ещё встречу в своей жизни… — она делает паузу. — Они не ты. Они не понимают. И никогда не поймут.

Я думаю… я знаю, что, будь у неё слёзы, она бы сейчас плакала. Я плачу. Так же, как и Коэн, или Аманда, они этого тоже не поймут. Они поймут что-то другое. Свои собственные моменты, свои особенные вещи. Но вот эту часть нас не поймут. Какое безжалостное злоупотребление словом «понять». И всё же…

— Не верится, что я действительно понимаю, о чём ты.

— Потому что ты…

— …потому что я понимаю. Да.

Обычные подруги сейчас бы обнялись. Мы же просто откидываемся назад и смотрим друг на друга с нежным, чуть насмешливым восхищением нашей собственной глупостью.

— Ква, — говорит лягушка, и мы обе согласно киваем.

— Ты ведь даже не сказала мне, что влюблена в Коэна, — укоряет Мизери.

— Откуда ты…

— Да брось, Серена.

Я пожимаю плечами.

— Всё равно он не может быть со мной.

— Да. Просто…

— Что?

— Не знаю. Но Коэн не из тех, кто смиряется с чужим «нет».

— И всё же.

— Да. Что ты ещё от меня скрыла? И даже не пытайся сказать «ничего», потому что…

— Возможно, я хочу остаться здесь, — выпаливаю я.

— О. — Мизери оглядывается, будто не знает, что сказать. Честно, это так трогательно. — Здесь… в больнице?

— Нет, я… я люблю это место. Северо-Запад. Не знаю, может, часть меня помнит, как я жила здесь ребёнком, но мне кажется, будто это дом. И, думаю, я хочу остаться, даже если не смогу быть с Коэном. Территория ведь огромная, я могла бы держаться от него подальше, и я… Ты будешь меня за это ненавидеть?

— Что? Нет. Мы всё равно будем постоянно видеть друг друга. Взгляни хотя бы на Лоу и Коэна. Они же зависимы друг от друга так же, как и мы.

— Думаешь?

— Да брось. Коэн для Лоу как… будет странно, если я скажу как отец-огурец?

— Ужасно странно.

— Ладно, пусть будет старший брат, которого Лоу всегда не хватало. Он же буквально спас ему жизнь, приютил его, и, по-моему, Коэн им гордится. Я слышала, как он однажды сказал, что «воспитать малого» лучшее, что он сделал в своей жизни. Так что, если эти двое справились, справимся и мы. Мне всё равно, насколько далеко мы друг от друга живём, главное знать, что происходит в твоей жизни.

Я благодарно киваю.

— Раз уж мы сегодня честны друг с другом. Ты ведь глубоко внутри немного рада, что тебе не пришлось переживать мою «смерть» и весь этот ложный переполох?

— Да, но дело не в этом. Кроме того, ты лишила меня удовольствия подколоть тебя за трёхдневный, прости господи, марафон секса. — она тяжело вздыхает.

— Серена?

— Ммм?

— Подстрижём друг другу ногти на ногах и поговорим об этом узле?

Я мгновенно понимаю, насколько мне этого не хочется. И как давно пора.

— В ванной есть щипчики для ногтей?

Она встаёт и идёт проверять.

Глава 39

— Я понимаю, что сейчас это кажется трудным решением, но так будет лучше, Коэн, — говорит ему Ксавьер. Остальные члены Ассамблеи согласно кивают, кто-то с большей, кто-то с меньшей уверенностью.

У него под ногами будто исчезает земля.

— Не знаю, — говорит Аманда, когда я спрашиваю, заставят ли Коэна уйти в отставку.

— Всё не так просто, — добавляет Соул, стоящий к ней ближе, чем в последние недели.

И, может, мне показалось, а может, они и правда вошли в дом, держась за руки. — Они не могут требовать, чтобы он сложил полномочия. У них просто нет такой власти. Всё-таки они не… ну, не наши настоящие отцы.

Аманда сверкает на него взглядом, полным ярости:

— Но они вполне могут заявить, что больше не поддерживают Северо-Запад.

— Это Аннека им рассказала? Потому что он поцеловал меня у неё на глазах?

— Дело не только в этом, — говорит Йорма, поднимая глаза от стопки бумаг, толще моего запястья. — Аннека, Ксавьер и Конан были там, когда ты получила ранение. Так что сомнений в том, насколько сильно Коэн эмоционально вовлечён, почти не осталось. Это уже не просто раздражённая контрольная инстанция, которая хочет наказать непослушного ребёнка. Это скорее разговор взрослых о будущем стаи. Скорее всего, они поставят ультиматум и потребуют, чтобы ты покинула стаю Коэна.

— Прости, я…

— Серена, дорогая, — Соул смотрит мне прямо в глаза. — Ты буквально прикрыла собой Альфу стаи, поймав пулю, предназначенную для него. Так что, прости, но я больше не позволю тебе извиняться, ни разу, ни за что. И да, я бы не отказался от ещё одного кусочка пирога.

Меня разрывает ужасное чувство вины.

Весь оставшийся день я об этом думаю, несмотря на бесконечный поток посетителей, чьих имён я уже едва помню.

А ночью почти не сплю.

— Это подходит, — говорит Мизери и обменивается с Мерцашкой многозначительным взглядом. Ана решила, что если он хочет, ему можно заходить в дом и кто я такая, чтобы ей это запрещать? Надеюсь, Коэн не будет против того, что его волкодав теперь живёт у него в комнате.

— Раз уж я здесь, — добавляет Мизери, — Можем провести ночь, издеваясь над альфами-оборотнями и их палками в заднице.

Только на следующий день, когда Ана с Амандой поехали в аэропорт встречать Лоу, Коэн возвращается.

Мизери спит в его гардеробной, и я почти спотыкаюсь о неё, когда пытаюсь стащить у него ещё один худи. Похоже, моя слабость к нему не ограничивается жарой.

Потом, когда я стою на кухне и собираюсь поджарить тост. Внезапно у меня появился зверский аппетит и меня осеняет гениальная мысль.

Шкаф ведь был бы идеальным укрытием. Я уже представляю, как говорю Коэну: Я могла бы жить под твоей кроватью. Разве ты не слышал о концепции «маленького грязного секрета»?

И да, будем честны, мне последнее время вообще не хотелось торчать среди людей. Я нажимаю на рычаг тостера. Он не держится. Я могла бы спрятаться там вместе с Мерцашкой. Делить с ним косточки.

Жму снова и без толку. Читать. Спать. Найти удалённую работу и приносить хоть какую-то пользу.

Жму. Пока никто не знает, что я существую, тебя никто не сможет использовать, чтобы на тебя давить.

Жму, жму, жму, жму…

И тут происходят почти одновременно два события: сначала открывается дверь, а потом тостер окончательно ломается.

Я оборачиваюсь и в дверях стоит Коэн.

Мгновение его взгляд задерживается на моём лице, потом скользит вниз к моим пальцам. Которые всё ещё жмут на рычаг. Который больше не прикреплён к тостеру.

— Это не то, что ты думаешь! — выкрикиваю я, чувствуя себя пойманной и мне ещё более неловко, чем когда Мизери застукала меня, как я рисовала сердечки вокруг имени мистера Люмьера.

Коэн молча кивает и закрывает за собой дверь.

Он выглядит так…

Мне хочется броситься к нему, уткнуться в его шею, впиться зубами, вдыхая его запах так глубоко, чтобы он навсегда остался во мне. Вместо этого я просто замечаю, как устало и измученно он выглядит, и стараюсь не дрогнуть.

— Кажется, твой тостер сломался, — сообщаю я.

— Неужели? — отвечает он сухо.

— Нет, я серьёзно… он уже был сломан.

— Да? — его взгляд падает на определённое место на кухонной стойке. Я прослеживаю за ним — и…

Ох. Ладно.

Чёртов тостер просто не был включён в розетку.

И я снова ничему не научилась.

Класс.

— Возможно, тебе нужен новый, — говорю я с тем жалким подобием достоинства, которое во мне осталось. — И, поскольку я щедрый человек, я заплачу за него сама.

— Правда?

— Да. Я даже сама поеду и куплю. — протягиваю руку. Почему мне хочется плакать? — Дай мне ключи от машины.

— Хочешь и машину сломать?

Я дёргаюсь, но упрямо держу ладонь вытянутой. Коэн, конечно, не даёт ключи. Он берёт мою руку и тянет меня к себе. Он обнимал меня и раньше, но никогда так близко, что это почти больно, так, будто хочет растворить меня в себе.