Когда я снова открываю глаза, оранжевый солнечный свет льётся через окно. Птицы щебечут на высоких деревьях вокруг хижины, а Коэн держит меня крепко, прижимая мою спину к себе, руки лежат на моей груди.

И вот он уже двигается внутри меня, резкие, прерывистые толчки, совсем другие, не такие как обычно. Я подталкиваю его своими ягодицами, и его резкое дыхание подсказывает мне, что он ещё не совсем проснулся.

— Чёрт. — он прячет лицо в моих волосах. — Прости.

Мой запах, похоже, даёт ему понять, как мало меня это волнует, ведь он не останавливается. Его длинные пальцы скользят по моему животу, прижимаются к моим бедрам. Он двигает меня к себе маленькими кругами, как будто я кукла, как будто мое тело самый драгоценный предмет, которым он когда-либо владел. Он выбирает спокойный ритм, напевает что-то, что заставляет меня усомниться в том, что он все еще частично спит.

Именно так. Так я хочу просыпаться всю оставшуюся жизнь.

Наверняка я тоже ещё сплю. Я отвечаю:

— Да, да, пожалуйста.

Но в мыслях появляется вопрос. А что, если он просто оставит меня здесь? Что, если я буду жить в этом гнезде, скрытая от других глаз? Что, если вся моя жизнь будет состоять лишь в том, чтобы быть здесь и делать его счастливым? Что тогда?

Это сводит его с ума. Он толкается во мне. Резким движением он раздвигает мои бедра и вдавливает меня в матрас. Его член глубже, чем когда-либо. Тыльная сторона ладони давит мне между лопаток, расплющивает меня, и это великолепно.

— Хорошо. Давай, убийца, ты сможешь. Просто принимай… хорошо.

Огонь скользит по моей спине. Бьёт в живот. Я стараюсь прижаться к нему, когда он отводит волосы с моего затылка и замечает на верхней части спины зелёный знак. Сдерживаемые ругательства вибрируют по всему телу словно застывшие восхищённые возгласы. Его язык касается тонкой, чувствительной кожи моего плеча.

Там он никогда не прикасался ко мне с тех пор, как все началось.

Рука скользит под грудь, поднимая меня. Лёгкий намёк когтей скользит по моему боку, как будто он теряет контроль над превращением, и границы между мужчиной и зверем стираются.

Это лучшее, что я когда-либо чувствовала.

— Пожалуйста, — умоляю я, не уверенная, о чем. Но он знает. Низкий стон. Он наполняет меня так сильно, что я вскрикиваю от того, как это приятно и больно. Горячее дыхание касается моих волос, и он снова оставляет горячие поцелуи на моей железе. Я кончаю мгновенно. Его зубы царапают, затем касаются, затем сжимаются. Он готов проткнуть мою кожу. Погрузить их в меня.

Как будто мир перестает вращаться. Каждая клеточка моего тела срастается в верхней части спины, где находится моя железа. Я готова к появлению шрама Коэна. Я жду его. Я чувствую, как его узел начинает набухать, и внезапно понимаю, о чем прошу.

— Сделай это, — говорю я. — Пожалуйста.

Он стонет.

— Пожалуйста.

— Гребаный бог.

Коэн вырывается. Он вырывается и переворачивает меня, кладя на спину. Его рука обхватывает мое колено, раздвигает меня и сжимает. Я кончаю снова. Так сильно, что мне кажется, я вижу край вселенной.

— Не позволяй мне думать это снова, — приказывает он, переводя дыхание.

Я всматриваюсь в него, пытаясь оценить его тон. Я никогда не видела его таким серьезным.

— Что?

— Ты же не хочешь, чтобы я прямо сейчас приблизился к твоему затылку.

— Почему?

— От тебя невероятно пахнет. И... — он прикрывает глаза ладонью. — Я не знаю своих границ. Я могу не сдержаться и просто укусить тебя.

Это именно то, чего я от него хочу.

Я этого не говорю, но он все равно слышит.

— Нет. — он прижимает меня ближе. — Когда ты уйдешь, будет только хуже.

Все приходит мне в голову, это слова о том, что я знаю, что мне нужно. И я также знаю, что ему это нужно. Это включает его волчьи внутри меня, настолько глубоко внутри, насколько позволяет физика. Но я только что пришла в себя, у меня слишком ясная голова, чтобы так бесстыдно раздвигать его границы.

Поэтому я позволяю ему поцеловать себя. Я позволяю ему сказать мне, как сильно он любит каждую частичку меня, даже если он не говорит обо мне в целом. Я позволяю ему прикоснуться к тому месту, где мы соединены воедино, где его сперма и моя смазка вытекают наружу, как будто мы - единственное, что имеет значение в истории вселенной. Я позволяю ему заставить меня кончить снова, и массирую его узел, пока он тоже не кончает.

Я позволяю ему делать все, что он хочет, и притворяюсь, что у нас осталось больше, чем совсем немного времени вместе.

После обеда я просыпаюсь и наблюдаю за ним, пока он спит. От одного только взгляда сердце начинает биться чаще, а в животе всё переворачивается от того, как он красив для меня, как красиво его лицо. И то, что кроме меня, никто не видит.

Скулы, темнеющие до оливкового оттенка, когда я обвиваю руками его шею. Длинный, прямой нос, который он морщит, называя меня занозой. Шрамы, пробегающие по его лицу, когда он, не удержавшись, улыбается, и неглубокие ямочки под щетиной, которую он не сбривает просто из лени.

Я могла бы провести следующие сто лет, открывая в нём что-то новое, и всё равно не закончила бы список. Он мог бы стать делом всей моей жизни. Так же, как я его.

Жара снова поднимается, но я даю Коэну немного отдохнуть. Иду на кухню, чтобы налить себе свежей воды, стараясь не думать о том, как непривычно пусто и неуютно без нашего гнезда.

Через пару минут Коэн находит меня и тут же прижимает к холодильнику. Холодная сталь касается внутренней стороны моих бёдер, и по коже пробегает дрожь.

— Ты что, оделась? — произносит он, нахмурившись.

— Это всего лишь твой свитер. Я просто…

— Тебе не стоило уходить.

Он не шутит. Он и вправду раздражён из-за того, что я отошла на каких-то шесть метров и накинула свитер? Гормоны.

— Прости, — говорю я, пытаясь успокоить. — Я не хотела тебя беспокоить. Давай вернемся в постель.

Но мы этого не делаем. Он молча разворачивает меня и наклоняет над столом, не обращая внимания на разбросанные повсюду бумаги или бутылку. Он маневрирует мной, пока одно из моих колен не оказывается на краю, и как только я раскрываюсь, он толкается в меня так грубо, что я кончаю на середине первого толчка. Он связывает меня быстро, несколькими бесцеремонными, восхитительными движениями. Мои бедра дрожат от оргазма и усилий удержаться в вертикальном положении.

— Бедная убийца, — он обнимает меня и целует в щеку. — Она не сделала, как ей сказали, а теперь посмотрите.

Это не похоже на наказание, не тогда, когда его узел сжимается внутри меня. Это небольшое трение в сочетании с его рукой, поглаживающей мой клитор, заставляет меня кончать так часто, что я даже не помню, как добралась до кровати.

Утром третьего дня жара несколько спадает.

— Все кончено? — я спрашиваю Коэна. Он смеется.

Двадцать минут спустя, когда я забираюсь на него, отчаянно нуждаясь в оргазме, я понимаю почему.

Но это становится лучше. Менее интенсивно. С более длительными нормальными периодами. Конец уже близок, и я не хочу заканчивать.

Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы принять душ, но Коэн пытается отговорить меня от этого, протестуя, что я больше не буду пахнуть так, как он.

— Мы в твоем доме. Ты прямо здесь. Я ни за что не буду пахнуть так, как кто-либо другой.

Он некоторое время ворчит, потом присоединяется ко мне и помогает помыться, хотя все время выглядит угрюмым.

Милый.

Он такой милый.

Впервые за несколько недель вода не скребет мою кожу.

— Что было до неандертальцев? — я спрашиваю его позже.

Он пожимает плечами. Надувает губы.

— Кем бы они ни были, ты тот, кто был до них.

Он бросает мне яблоко, и его взгляд "заткнись и ешь" достаточно красноречив. Думаю, я прощена. Но я обманываю себя, потому что потом, когда температура снова поднимается, он заставляет меня заплатить за это своим ртом на моей вагине.

— Я не хотела ...

— Ты же не хотел смыть мою сперму, как будто это что-то плохое? — он так сильно сосет мой клитор, что я чуть не теряю сознание.

— Прости. Мне жаль. Коэн, пожалуйста, ты сказал, — я всхлипываю. Это слишком. Слишком хорошо. Это то, что происходит, когда люди медленно погружаются в безумие и отчаяние? Это то самое чувство?

— Ты сказал, что я не смогу прийти в себя после этого.

— Ты не можешь.

Он оставляет укус на нежной полоске там, где соединяются мое бедро и живот. Я вскрикиваю, хотя боль лучше, чем постоянное, непреодолимое напряжение.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что, в отличие от тебя, я могу.

Он может. И он делает. Минуту спустя я смотрю на него широко раскрытыми глазами, когда он кончает, только что съев меня. Он рычит, проникая оргазмом в мою плоть, содрогаясь от удовольствия, целуя меня всю. М хотя я остаюсь дрожащей и неудовлетворенной, я знаю, что это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.

Когда он поднимается, он все еще твердый, липкий, и я не могу отвести взгляд. Мои руки дрожат. Я быстро приближаюсь к тому моменту, когда буду умолять его, но это мой первый шанс по-настоящему взглянуть на его узел. Поскольку обычно он внутри меня.

— Могу я ...

Он откидывается на спинку гнезда. Притягивает меня к себе, прижимая к своему подбородку.

— Что?

— Можно мне потрогать это?

— Мой член?

— Нет, твой...

Он смеется.

— Из всех вещей, когда нужно спрашивать разрешения, трогать мой узел, это не то, о чем тебе стоит беспокоиться.

— Слишком чувствительный?

— Я не уверен. Мы все еще знакомимся с узлом.

Я бросаю на него быстрый взгляд.

— А безбрачие включает в себя...

Он фыркает.

— Нет. Хотя Ассамблея хотела бы отслеживать частоту, с которой я дрочу.

— Тогда... почему?

— Это происходит только тогда, когда мы с нашими парами.

Его грудные мышцы поднимаются, затем опускаются, когда он переводит дыхание.

— Во всяком случае, после того, как мы их найдем.

— Ох.

Моя грудь сжимается.

— Это скоро пройдет. Никогда не длится так долго, когда я не внутри тебя. А может, и не пройдет. Я становлюсь по-настоящему счастлив, когда ты рядом.

Я сажусь на колени. Наблюдаю за ним, очарованная тем, насколько свободно он владеет своим телом. Даже после трех облаженных дней я все еще чувствую себя немного застенчивой, когда ловлю на себе его пристальный взгляд. Но он сказал, что я могу. Вообще, он сказал, что мне даже не нужно спрашивать разрешения. Поэтому я протягиваю руку и осторожно провожу пальцем по его члену. Его мягкое тепло вызывает небольшой шок, и я понимаю, что еще не делала этого.

Не прикасалась к нему. Не наслаждалась им.

Я спускаюсь к основанию, где его шишка все еще вздута и темна от крови. Коэн вздрагивает, закрыв глаза. Его рука так сжимает одеяло, что костяшки пальцев побелели.

— Тебе больно?

Этот вопрос забавляет его.

— Нет.

Это импульсивное решение наклониться ближе. И, возможно, двадцать лет вынужденного безбрачия все-таки оставили след. Возможно, подросток Коэн делал это не полностью и кое-что оставил без внимания.

Я могу указать пальцем именно в тот момент, когда его спокойное, любопытное выражение лица сменяется недоумением в широко раскрытых глазах. Когда мой рот оказывается всего на волосок от его члена.

Наконец-то он застигнут врасплох.

— Серена... - начинает он, затем замолкает со сдавленным стоном.

Я обвожу его языком. Немного посасываю. На вкус он как наркотик. Пульсирует во рту. Вводит меня в ступор.

— Черт, — ругается он.

Я не пытаюсь сделать ничего особенного, но Коэн, кажется, достаточно ошеломлен. Теряет дар речи. Его шея запрокидывается, лоб напряжен и покрыт бисеринками пота. Головка его члена упирается мне в горло, и он проводит рукой по моим волосам.

— Я собираюсь... Тебе нужно... Нет. — его щеки потемнели от крови.

Я мычу в знак согласия, но его запах подобен поводку, притягивающему меня ближе, умоляющему о большем. Я нужна ему, сейчас. Он в моей власти и его удовольствие зависит от меня. Я улыбаюсь, по-настоящему счастливая, и облизываю его узелок раз.

Это так приятно, что он сразу же начинает кончать. Неконтролируемые гортанные звуки, которые он издает. Он сжимает мою голову так крепко, что становится больно, а потом притягивает меня к себе на колени.

— Ты такая гребаная ...

Его член не ослабевает. Он жестко входит в меня. Узел не позволит ему проникнуть так глубоко, как мы хотим, но он, конечно, пытается. Я обвиваю руками его шею, крепко прижимаю к себе и отказываюсь отпускать.

На четвёртый день жара уходит.

Утренний солнечный свет просачивается в комнату и оставляет на стенах и полу россыпь золотых пятен. Я тянусь, открываю глаза и понимаю, что с моих плеч будто сняли камень величиной с пирамиду. Так хорошо я себя не чувствовала уже несколько месяцев. И это несмотря на то, что у меня накопилось не меньше тридцати часов недосыпа и я остро нуждаюсь в душе. Желудок урчит, как пустая пещера, требуя еды. Между ног больно, но всё остальное исчезло: ни головной боли, ни ватных мышц, ни той всеохватывающей усталости.

Какое чудо! Настоящее обновление. Симптомы жары подкрадывались так медленно, что я привыкла к ним, как к новой норме. Я уже и забыла, каково это не чувствовать себя коробкой солёных крекеров, пролежавшей в шкафу с сорок седьмого года.

Я не стану притворяться: я не смогу вскочить и пробежать марафон не рухнув от истощения. Но я в порядке. А после того, как я едва не умерла, это, чёрт возьми, шикарно.

Я поднимаю руку, провожу ею сквозь солнечный луч. Гляжу на ладонь и думаю о своей другой сути.

О том, как хрустит под лапами мягкий, влажный лесной мох.