Пачка так легка, что я подумываю, не шутка ли это. Подношу к свету.

— Что это?

— Противозачаточные таблетки.

Я моргаю.

— Что? Я же не могу даже…

— Мы не уверены на сто процентов. Эти таблетки предотвращают беременность. Если ты захочешь этого, принимай их после того, как жара пройдёт.

— Как мне узнать… Когда жара закончится?

— Ты почувствуешь это, поверь мне.

Мне не хочется ей верить. И не хочется это знать.

— Лайла, зачем мне противозачаточные? Существует ли вообще какой-то «асексуальный» способ размножения… я не могу же просто забеременеть от того, что впаду в жару, правда?

Она встаёт, кладёт на тумбочку Коэна карточку.

— У тебя есть мой номер. Если появятся вопросы звони. В любое время.

— Лайла, я ничего из этого не понимаю.

— Если я не подниму трубку, это сделает Сэм. Но обычно процесс идёт интуитивно.

— Лайла!

Наконец она останавливается, смотрит к двери и тихо говорит:

— Я никому не скажу. И ни один из помощников не будет говорить об этом.

— Я… почему это звучит так, будто вы уже говорили об этом?

Она глотает.

— Я знаю, тебе стыдно, но в этом нет ничего постыдного… Мы не люди, Серена.

Мы не люди.

— Мы иначе относимся к своему телу. Я знаю всех в комнате рядом. Я знаю Коэна. И… это последнее, чего бы я ему пожелала.

От чьих слов это ещё звучало? Ах да. Бренна. Конечно.

— Похоже, это распространённое мнение, — говорю я тихо.

— Я не о тебе. Очевидно, что он с тобой так счастлив… — Лайла замолкает.

— Счастлив? — во мне поднимается смех. — Этот парень, который постоянно выглядит так, будто вот-вот лопнет от напряжения?

Лайла качает головой.

— Когда я услышала, что он нашёл свою партнёршу и что его чувства не взаимны, я сначала подумала, что это, может, счастливый случай. Я знала с самого начала, что для Коэна стая стоит превыше всего. Она всегда была для него в приоритете. И выбор между тем, чтобы отказаться от стаи ради пары, или отказать паре ради стаи… Для любого Альфы выбор ужасен. Но если бы он в вашей ситуации выбрал стаю, ты бы от этого не пострадала. Он ведь тебе все равно не нравился. Это облегчало ему принятие решения.

Она глотает.

— Но это, жара, всё, что теперь тебя ждёт… это меняет правила. Теперь у Коэна есть выбор: либо уважать обет, либо позаботиться о благополучии своей пары. И если ты ему важна, он никогда не скажет «нет».

— Но я никогда не просила его об этом. Я не…

— Ты правда думаешь, тебе нужно просить его об этом, Серена?

Я забираю своё одеяло и сжимаю зубы.

— Дело в том… он нам тоже нужен. Северо-Запад нуждается в Коэне по тем причинам, которые я тебе только что описала. И потому я никому не скажу.

Вдруг я замечаю, как её губы дрожат.

— Никто никогда не узнает, где он проведёт ближайшие дни. Некоторое время он будет твоим, Серена. Но потом ты отпустишь его и вернёшь нам обратно. Воспринимай это как временную сделку.

Её последняя, печальная улыбка.

— Я всегда говорю дочери, что ложь рано или поздно всплывёт. Надеюсь, я не права.

Через несколько минут в хижине стихает.

Все расходятся — кроме Коэна.

Глава 32

Неприлично. Пошло. Возмутительно. Неприлично в самом лучшем смысле. Именно эти слова пришли ему в голову.

Душ ощущается так, будто тысяча перьев скребут меня с головы до ног, но пахнуть кровью, грязью и чаем, который сварила моя безумная тётка, куда хуже этой боли, так что я сжимаю зубы и продолжаю.

Жара, пожалуй, не самое плохое слово, чтобы описать моё состояние. Я надеваю майку без рукавов и шорты, и всё равно потею в прохладном ноябрьском воздухе. Когда вхожу в гостиную, Коэн стоит ко мне спиной и говорит по телефону о том, как заводить друзей и влиять на людей. Самые обычные альфа-разговоры.

Я облокачиваюсь на дверной косяк и какое-то время просто наслаждаюсь видом, пока он не замечает меня. Видимое напряжение в его широких плечах сжимает мне грудь. Но, должно быть, он чувствует мой запах, потому что резко оборачивается, и кажется, будто его чувства переворачивают сам воздух в комнате, вынуждая его двигаться ко мне…

Телефон выскальзывает у него из руки, падает на деревянный пол с глухим стуком. Несколько деталей отлетает в стороны, но он даже не смотрит на них.

— Кажется, ты уронил телефон, — замечаю я, указывая на пол.

Он продолжает смотреть только на меня. И вдруг я остро осознаю собственное тело. Как ткань одежды липнет к коже. Как обнажённые участки дышат холодом. И как темнеют и сверкают глаза Коэна.

Без малейшего колебания он пересекает комнату и поворачивает мою голову, чтобы рассмотреть шею. И тут я вспоминаю.

— Пятна? — я провожу пальцем по зелёной, словно нарисованной ленте у основания ладони. — Это не кровь. Просто краска.

— Кто это сделал?

— Неле.

— Человеческая девушка тебя пометила?

— Айрин приказала. Ну, знаешь, что бывает, когда тебя незаконно держат и начинают требовать всякую чушь… Ты бы и рад послать их к чёрту, но потом думаешь: «Стоит ли?» Может, проще пойти им навстречу в чём-то мелком, чтобы потом, когда ты откажешься, скажем, грабить с ними банк, они не восприняли это слишком лично…

Коэн?

Проходит несколько секунд, видимо, стоящих ему немалых усилий, прежде чем он отводит взгляд от моей шеи. Его кадык вздрагивает, дергается вверх-вниз.

— Я просто не пойму, ты из-за этого злишься или…

Он делает шаг назад, откашливается, прячет руки в карманы.

— Не злюсь, — отвечает хрипло.

— Отлично. Значит, я не стою перед тобой как ходячее оскорбление. А что вообще значат эти пятна?

— Это метки твоих желез. — он облизывает губы. — Их используют во время брачных церемоний.

— Верно. У Айрин были большие планы насчёт моей течки. Я приняла душ, но метки не смылись.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Взгляд Коэна становится диким, хищным. Как будто он зверь, выжидающий малейшее движение добычи.

— Коэн? Ты как-то странно реагируешь на эти метки.

— Верно, — говорит он и, хотя вроде бы отступает, оказывается ещё ближе. — Они сделали такую метку на твоей спине?

— Да. Но, может, она уже смылась. — я поднимаю волосы. — Можешь проверить…

— Не делай этого.

Я замираю.

Он тихо выдыхает.

— Эти метки… — он проводит рукой по волосам. Несколько раз открывает рот, прежде чем наконец выдавливает. — Они красивые.

— Красивые? — моё лицо вспыхивает. — Это ведь не то слово, которое ты хотел сказать.

— Нет. — его челюсть напрягается.

— Я могу потереть сильнее. Или заклеить.

— Абсолютно, блядь, нет.

Но в уголках его рта появляется сдержанная, растерянная и обезоруживающая улыбка, которую я, наверное, унесу с собой в могилу. Всё это сплошное безумие. Чтобы отвлечься, я приседаю и поднимаю телефон. Экран треснул.

— Вот. Хочешь перезвонить?

— Это был Лоу. Я напишу ему позже. Скажу, что ты на меня напала.

— Очень правдоподобно. Ты сказал ему, что я исчезла?

— Да. И сразу пожалел. Вампирша требовала новостей каждые десять минут.

— Ты дал ей свой номер или она сама узнала?

— Второе.

Неудивительно. Я смотрю на свои пальцы ног. Несколько секунд изучаю их.

— Можешь, пожалуйста, не рассказывать ей об этом? — я делаю неопределённый жест, подразумевая весь этот… нейрохимический сдвиг. — Она потом мне мозг вынесет.

Коэн скрещивает руки и делает суровое лицо.

— Сомневаюсь, что кто-то, кто регулярно занимается межвидовым сексом, может строить из себя моралиста. И вообще, ей редко нужно что-то спрашивать, чтобы всё понять.

Он прав. Но я чувствую себя… как под лупой. Без защиты.

— Почему тебе стыдно, Серена? — спрашивает он, искренне недоумевая.

— Не знаю. — пытаюсь рассмеяться, но выходит что-то вроде фырканья. — Наверное, проще переживать о том, что подумают другие, чем о… настоящем дерьме.

— Например, о каком?

— Например, о том, что мой отец убил твоих родителей. А ты моих.

Не могу поверить, что всё это умещается ровно в десять слов.

Наше прошлое переплетено навеки. И ещё есть дополнительные причины, почему у нас с ним никогда ничего не получится. Будто нам нужны были ещё какие-то. Но всё это часть запутанного клубка вопросов, который я даже не начинала распутывать.

Сержусь ли я на него за то, что он сделал?

Ненавидит ли он меня?

Злюсь ли я?

Что из всего этого этого вина?

Должна ли я расплачиваться за грехи своих родителей?

Могу ли я простить?

Может ли он?

И есть ли вообще, что прощать?

Он так же растерян, как и я. Не знает, что делать со всеми этими невозможными мыслями. Смотрит на меня беспомощно, с какой-то усталой обречённостью и произносит:

— Ну и парочка, правда?

Я смеюсь.

Глухой, низкий звук, вырывающийся из его груди, тоже можно принять за смех. Мы смотрим друг на друга без осуждения, без страха быть осуждёнными. В этом странном подвешенном состоянии я могла бы провести целое столетие.

— Я бы сделал всё то же самое снова, — бормочет он, не отводя от меня взгляда. — Даже теперь, зная, что причинил тебе боль. И жалею об этом сильнее, чем о чём-либо в своей жизни.

Мы не люди.

Его боль тяжким грузом ложится мне на грудь.

— Я не хочу, чтобы ты… если, глядя на меня, ты видишь Константина, я не хочу, чтобы ты…

— Серена, — он качает головой. — Когда я говорю, что сделал бы всё то же самое, я имею в виду, что через всё я бы прошёл снова, если бы это вновь привело меня к тебе.

Прекрасная мысль, что ошибки наших родителей имеют на нас не больше влияния, чем взмах крыла бабочки.

Что у нас есть выбор.

Что, возможно, у нас ещё не кончилось время.

Слишком красивая мысль, чтобы быть правдой.

Я поднимаю кулаки.

— Правая или левая?

Он фыркает.

— Чёрт с этой дурацкой игрой.

— Ты правда хочешь отказаться от возможности выбрать один из двух призов, каждый из которых имеет неоценимую… эмоциональную ценность…

Он берёт мою левую руку, осторожно разгибает пальцы и, удерживая мой взгляд, подносит ладонь к своим губам и…

— Ай!

— Вот что ты получаешь, — шепчет он, и его губы едва касаются нежного следа укуса, который он оставил. Я стараюсь сдержать дрожь, когда они скользят ниже, к отметке на внутренней стороне запястья. Его глаза становятся странными, когда он делает глубокий вдох.

— Убийца, — пробормотал он. — Ты пахнешь…

— Хорошо? Плохо? Как мокрая собака? Или как жареное тесто?

Он отпускает мою руку, проводит языком по губам.

— Близость. Ты на вкус… как близость.

И я тоже чувствую эту близость.

— Ты выбрал левую. Значит, получаешь премиум-приз…

— Хватит этой ерунды.

— Ладно. Тогда я тебе кое-что покажу. Пойдём.

Он следует за мной в спальню, но когда я тянусь к дверной ручке, он хватает меня за запястье.

— Подожди секунду, — просит он. Голос хриплый, будто в тумане.

— Почему?

— Твой запах здесь… слишком сильный. — ему нужно больше секунды, но всё же он справляется, возвращая себе контроль.

Вести его в свою комнату кажется чем-то грандиозным, почти судьбоносным. Наверное, это глупо. Это ведь не ипотека, оформленная на двоих. Я даже не прошу его быть моим экстренным контактом на занятия спиннингом. Так что то, что я снова задерживаю дыхание, не имеет никакого смысла.

Задерживать дыхание совершенно нелогично.

И всё же я делаю именно это.

Я нервно переплетаю пальцы, пока он осматривает странное, почти крепостное сооружение из подушек, вязаных пледов и стёганых одеял. Всё вокруг мягкое, уютное, плюшевое. Вчера вечером я передвинула кровать в нишу у окна и повесила над ней гирлянду. Ту самую, что, кажется, ещё когда-то оставила Ана. Свет от лампочек тёплый, мягкий, гораздо приятнее беспощадного света потолочной люстры. И, к тому же, в нём не так заметны многочисленные вещи, которые я стащила у Коэна.

— Помнишь, Лайла говорила что-то про инстинкт гнездования? — мой голос дрожит. — Так вот, я, похоже, в полном разгаре. Честно, я даже рада, что это новое стремление всё складировать всего лишь временная фаза. И… — я замечаю, что лавандовая бархатная подушка лежит не на своём месте. — Прости, тут немного… — я подхожу ближе и переставляю её несколько раз, пока всё не выглядит идеально. За этим, как домино, следуют ещё десятки мелочей, которые тоже нужно срочно исправить. Минуту, или, может быть, семнадцать минут спустя на меня накатывает момент прозрения. Я поднимаю взгляд на Коэна.

— Я совсем поехала, да?

— Я… думаю, это совершенно нормально, — отвечает он. Необычно дипломатично для него.

— Боже. А тебе… тебе нравится?

Он без выражения смотрит на кровать, и мой единственный ещё живой мозговой нейрон тут же решает, что это неодобрение.

— Я могу всё поменять. Прямо сейчас, если ты…

— Не трогай. — он вздыхает. — Уверен, всё выглядит прекрасно. Просто… мои инстинкты сейчас не совсем про красоту и архитектурное совершенство.

Я хмурюсь.

— А про что тогда?

— Про вещи, куда менее благопристойные. — его смешок звучит как полустон. — Меньше о строительстве гнёзд и больше… о том, чтобы их разрушать.

В сущности, в этом и суть любого гнезда, не так ли? Я построила его будто во сне, в каком-то отрешённом трансе, как робот на автопилоте. Пока я одержимо перекладывала каждую подушку, разглаживала каждый плед, внутри всё это время звучал один и тот же вопрос зачем? Что должно произойти, когда оно будет закончено?

И вот теперь становится очевидно: я строила всё это для Коэна. Чтобы он…

— Да, — вырывается у меня.

Я, пожалуй, не должна быть так удивлена.

— Что было у тебя в правой руке? — спрашивает Коэн хриплым голосом. Он стоит прямо за моей спиной. Ещё ближе, чем минуту назад.

— Что?

— Если бы я выбрал правую руку, что бы я получил?