— Эм… нет. — отвечаю я неуверенно.

— Вставать в сраньё-раньё, потому что мой Альфа решил, что я должна нянчить гибридку, которая не способна позаботиться о себе сама, и ловить её плохо скрытое, уничтожающее разочарование, когда она меня видит. Просто чертовски приятно, знаешь ли.

Я краснею.

— Извини. Я просто… не ожидала увидеть тебя, вот и всё. Но рада. Правда.

— Ага, конечно. Бла-бла-бла. Пошли, — она поднимается с мягкого кресла в приёмной. — Коэн хочет, чтобы я отвезла тебя домой.

Я выдерживаю примерно четыре секунды, прежде чем спрашиваю:

— Где он?

— На границе был инцидент, — отвечает она скучным голосом.

— С сектой?

— Нет. Но всё равно связано с тобой.

— Кто это был?

— Не забивай себе голову.

— Бренна. Кто это был?

Я ненавижу, что мне приходится выпрашивать у неё крохи информации. Почти так же сильно, как она обожает тянуть, заставляя меня мучиться, пока мы идём к её машине.

Наконец, садясь за руль, она бросает через плечо:

— Вампиры. Две крупные группы пытались пробраться к тебе с севера. Их план был отвлечь наши патрули первой волной, а второй вломиться на территорию и похитить тебя. Не сработало.

— Кто их послал?

— Тут творится какая-то подлая херня. Вампиры из первой группы, которых мы должны были взять живыми, носили украшения, связывающие их с одним из членов Совета, тем, кто известен как сторонник альянсов с другими видами, что…

— …было бы просто безумно глупо.

— Именно. А про кровососов можно сказать многое, но уж глупыми они точно не бывают. Или всё-таки бывают, если решили, что мы купимся на такой дешёвый трюк. Короче, есть над чем подумать. Вторую группу было сложнее опознать, так что…

— Ваши люди связались с Оуэном?

— Ага. Он кое-кого из них узнал. Считает, что это указывает на то, будто советница Селамио назначила награду за твою голову. Но ему нужны неопровержимые доказательства. Лучше всего признание. А для этого нужен кто-то очень… убедительный. Иными словами Коэн.

Кто умеет быть убедительным.

— И вы собираетесь отправить их обратно живыми?

Она бросает на меня взгляд, полный притворного сочувствия:

— Для большинства из них этот поезд уже ушёл.

— Понятно, — хрипло отвечаю. — А ты знаешь, зачем советнице Селамио я понадобилась?

— Изучить тебя. Провести пару тестов на твоих лимфоузлах. Порезать тебя на кубики и засунуть под микроскоп. Такое вот весёлое занятие, — ухмыляется она.

И на миг её обычно угрюмое лицо становится настолько поразительно красивым, что я мгновенно понимаю, почему пятнадцатилетний Коэн когда-то был в неё влюблён.

Вспоминаю прошлую ночь. То, что он сделал со мной. Как это было.

Он не казался ни неумелым, ни неловким, ни тем более «отвыкшим».

А ведь когда-то между ним и Бренной…

— Всё в порядке? — спрашивает она, бросив на меня короткий взгляд.

— Да. Просто задумалась.

— Нет, я серьёзно. Ты же утром ходила к Сэму. Ты не умираешь, случайно?

Я моргаю. И вдруг… не знаю, как дышать. Как говорить. Как вообще существовать в этом мире.

Будто я провела месяцы взаперти, а теперь дверь распахнулась и в лицо ударил солнечный свет.

Воздух снова есть.

Есть будущее.

Я не болею.

А значит я не умру через несколько месяцев.

Я могу жить. Принимать решения. Вернуться на юго-запад, увидеть, как растёт Ана, наблюдать, как Мизери становится худшей матерью в истории.

Могу снова работать журналисткой. Или финансовым консультантом. Или провести следующие десять лет, решая только кроссворды.

Могу взять кредит, купить дом у моря и по утрам гулять по берегу.

И до конца времён выводить Коэна из себя.

Радость разливается по венам так сильно, что в машине становится тесно. Я стараюсь удержать её внутри, выпуская понемногу с каждым вдохом.

— Нет, — наконец говорю я. И впервые за многие месяцы могу произнести это по-настоящему. — Как выяснилось, я не умираю.

— Окей. Хорошо, — отвечает она коротко.

— Бренна, — говорю я после паузы, — Мы можем заехать в магазин?

— Конечно. А зачем?

— Я просто… — по щеке катится слеза, а я прикрываю улыбку рукой. — Только что поняла, что мне нужен солнцезащитный крем.

***

Остаток дня я провожу одна в хижине.

Периодически мимо проходят патрулирующие оборотни. Кто-то из знакомых, кто-то впервые представляется. Все до единого голые.

Кажется, я начинаю привыкать к образу жизни Северо-Западной стаи, потому что почти не замечаю этого.

Они проверяют, всё ли у меня в порядке, не нужно ли чего-то. Задают одни и те же вопросы, в одном и том же порядке, одними и теми же словами. Так что ясно, чьи уши за ними стоят. Того самого мужчины, который их послал.

Я звоню Ане. Потом Ане и Мизери. Потом только Мизери.

И с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассказать им, что мне больше не нужен костюм-гриб для захоронения.

Но нельзя делиться продолжением истории, если они ещё не посмотрели первую часть.

Я хлопочу по дому: застилаю постель, открываю холодильник, просто чтобы ещё раз с любовью взглянуть на эскимо в форме единорога, что всё ещё гордо лежат на полке.

Играю на пианино, убеждённая, что бедный инструмент втайне смущён моей игрой. Ведь в сравнении с тем, как играет его хозяин, я звучy как ребёнок с кастрюлей.

Стараюсь не думать о его руках.

Затем засыпаю и молюсь, чтобы не проснуться снова в пламени. Или в жаре, которую невозможно унять.

«Приливы», — сказала Лайла. — «Эти вспышки случаются перед самой течкой. Обычно они кратковременны, но очень интенсивны. Полагаю, твои прежние приступы лихорадки могли быть именно ими».

Коэн возвращается незадолго до заката, когда я ломаю голову над старым, наполовину заполненным кроссвордом, найденным под его кроватью.

У меня была готова целая речь о том, что случилось прошлой ночью, о том, как внезапно продлилась моя жизнь. О том, что я не хотела, чтобы он нарушал клятву. Что мне жаль, что ему пришлось разбираться с вампирскими отрядами, охотившимися на меня. И что я, конечно, собиралась отчитать его за то, что он почти десять лет не мог вспомнить ответ на «пять букв, горизонтально: убывающий предел».

Но когда он входит с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, открытый, усталый, настоящий.. всё, что я могу вымолвить

— Я приготовила нам ужин.

Он оборачивается. Смотрит прямо на меня.

— Да? — его голос насторожен.

— Ага.

— Соул сказал, что ты последние четыре часа спала.

— Я соврала, — говорю я. — В этом я хороша, ты же знаешь. И когда в дверь постучал уже четвёртый человек с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь, я поняла что хватит. Что с тобой случилось?

На его серой рубашке с длинным рукавом расплылось большое тёмное пятно. Он бросает на него рассеянный взгляд, будто совсем о нём забыл.

— Пойду переоденусь.

Чем ближе я подхожу, тем отчётливее чувствую запах медный, резкий оттенок свежей крови оборотня, такой непохожий на железо в моей.

— Ага, конечно. Просто царапина, — бормочу я. — Ты доказал свою альфа-несокрушимость. У тебя такой высокий болевой порог, что он, наверное, сам удивляется, видим ли мы с тобой одно и то же. Я впечатлена. Теперь снимай рубашку.

— А если я смертельно ранен? — Его бровь чуть поднимается. — Что ты тогда будешь делать, доктор?

Я театрально вздыхаю, изображая ужас:

— Разве не очевидно? Я притворюсь, будто прекрасно разбираюсь в анатомии оборотней, начну громко рассуждать, стоит ли зашивать рану, приду к выводу, что не стоит, потому что вообще не представляю, как швы работают. Затем ваткой обработаю место вокруг, старательно игнорируя самые мерзкие части. И, что самое важное, не уйду, пока не получу диплом помощника врача. Возражения?

Он прячет улыбку, но я всё равно её замечаю, даже когда он заносит руки за спину, хватается за край рубашки и снимает её.

Рана не просто царапина, но и не такая страшная, как можно было бы подумать, глядя на кровь.

— Мы заживаем быстро, — тихо говорит он.

Но прошлой ночью на его коже не было ни единого пореза. Та часть под рёбрами была гладкой и невредимой. Хотя что я понимаю? Мне ведь нельзя было его касаться. Я сама себя трогала, пока никто не заботился о нём. Несправедливо до боли, до крика.

— Что произошло? — спрашиваю я.

— Вампиры.

— Я думала, они все…

— Мертвы? — подсказывает он.

Я киваю.

— Мы оставили нескольких в живых, чтобы допросить. Но у одного верёвки оказались слишком слабо затянуты.

— И потом?

— Потом он уже не был жив. Ничего особенного.

Он скрывается в спальне, а я вздрагиваю, глядя на кровь, того же густого цвета, что и у Мизери. Отвлекаюсь. Ставлю ужин разогреваться, накрываю на стол то немногое, что есть из посуды, начинаю мыть…

Коэн появляется за моей спиной. Его ладони ложатся мне на бёдра с двух сторон. Я вздрагиваю, стакан выскальзывает из руки, падает в раковину, но, к счастью, не разбивается. Он почти не прикасается ко мне, и всё же в этом жесте такая тихая, до боли обыденная интимность, что сердце сжимается.

А когда он нежно касается носом моих волос, я просто рассыпаюсь в прах. Его голос хриплый, как растёртый в порошок кофе:

— Почему мне кажется, что ты снова играешь в «папу и маму», убийца?

Потому что именно этим я и занимаюсь. Играю.

— Прости, — говорю я, чувствуя сухость во рту. — Я не хотела…

— Да ладно тебе. Я же не сказал, чтобы ты переставала.

Я выключаю воду и оборачиваюсь. Он уже смыл кровь и надел джинсы и фланелевую рубашку, расстёгнутую на груди. Взгляд, которым мы встречаемся, говорит больше любых слов. Его можно свести к нескольким коротким: Это неправильно. Но мы всё равно это сделаем.

Я тянусь к нему и начинаю застёгивать рубашку. Каждая пуговица как новое решение, как будто я вырезаю из реальности всё лишнее, оставляя только нас и этот момент. Только нас двоих.

А потом, когда он пробует первый кусок ужина, его лицо бесценно.

— Блять!

Я сияю.

— Ты куда лучше Мизери. Мне всё равно, что вампиры не едят. Я до конца жизни буду принимать ее отказ от моей еды как личное оскорбление.

— Святой пиздец, — бормочет он, набивая рот пастой с мясным соусом.

И я подумываю, не сделать ли фото и не приклеить ли в скрапбук. Да, я писала статьи, получала награды, разоблачала махинации и судебные аферы, но…

Ладно. Возможно, я до сих пор этим горжусь. Но наблюдать, как он ест то, что приготовила я не менее приятно.

Почему меня вообще волнует мнение какого-то мужика?

Потому что он не какой-то мужик.

— В убежище нам не разрешали готовить самим, — говорю я. — Так что для меня кулинария почти акт бунта. И при этом даже не надо одеваться и выходить из дома.

— Пожалуйста, продолжай бунтовать, — отвечает он, жуя, и я решаю просто насладиться этим моментом.

Я спрашиваю, умеет ли он готовить. Он говорит, что нет, но я не верю. Не после того, как он играл на пианино. Он качает головой, это его способ смеяться, когда не хочет показывать, как сильно я его забавляю.

— Не верю, что ты дал мне сыграть аккорд до мажор. Почему ты вообще так хорошо играешь?

— Отец преподавал музыку.

— А соврал потому, что…?

— Ты спросила не «умею ли я», а «играю ли». А до этой недели я не играл много лет.

— Господи, ненавижу тебя.

— Конечно.

Потом я снова усаживаюсь на кухонный стол, пока Коэн моет посуду.

— У меня, между прочим, есть мебель, — замечает он, кивая на два стула, занесённые с веранды.

— А мне здесь нравится больше, — отвечаю я, постукивая пальцами по каменной столешнице.

— Люди вообще не умеют нормально сидеть?

— А оборотни не могут не лезть в чужие дела?

Он брызгает в меня мыльной пеной, я смеюсь и прикрываюсь руками.

Потом я завариваю нам чай. Он требует добавить побольше сахара, и мы пьём из одной кружки, сидя на ступеньках террасы, уже после заката. Его губы касаются тех же капель воды, что и мои.

— Не верю, что ты пьёшь черный кофе и сладкий чай. — говорю я.

— Я не пью чёрный кофе.

— Что? С каких пор?

— С тех пор, как вообще начал пить кофе.

— Но… я же всегда делала тебе чёрный.

— И он был отвратителен.

Я хмурюсь.

— Ты уверен, что тебе не нравится чёрный? Как настоящему мужчине?

Он приподнимает бровь.

— Не знал, что есть научно доказанная связь между мужественностью и тем, какой ты пьёшь кофе.

— Её и нет. Но ты ведь должен быть настолько пропитан токсичной маскулинностью, что этого не знал. А я та, кто тебя просвещает.

Его взгляд ощущается, как поцелуй. Сильнее любого поцелуя, который я когда-либо испытывала.

— Ты правда умеешь действовать на нервы, да? — произносит он.

Я улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.

— А чем ты вообще занимаешься, когда меня нет рядом?

— Хороший вопрос. Когда тебя нет, вся стая просто сидит и крутит пальцами…

— Да ладно тебе, — я толкаю его локтем в бицепс. — Ты же знаешь, о чём я. В чём состоит твоя миссия? Как выглядит типичный день Альфы? Ты просыпаешься, и первое, что делаешь это…?

— Преследую белку, о которой уже упоминал.

— Коэн. Не заставляй меня тайком читать твой дневник.

Он пожимает плечами, делает ещё глоток, словно обдумывая.

— Зависит от дня. Хорошо слаженная стая как смазанная машина. У каждого своя роль, своя компетенция, своя работа. Многое можно делегировать, но на Альфе всё равно остаётся основная часть. Каждый раз, когда что-то идёт не так, когда нужно принять решение, я должен быть там.

Я смотрю на него. На его прямой нос, на форму глаз. Как возможно, что он кажется мне ещё привлекательнее, чем в день нашей первой встречи?

— А ты когда-нибудь задумывался… ну, сам знаешь…

— Нет. Не задумывался.