— Картину чего?

Она делает паузу, подбирая слова. А Коэн в это время выглядит так, будто смотрит сериал в десятый раз. Что бы ни прозвучало дальше, его это не удивит. Он, кажется, и сам мог бы всё объяснить.

Что, чёрт возьми, происходит?

— Дело в том, — говорит наконец Лайла, — Что у тебя также значительно повышен уровень эстрогена. Но из-за подозрения на другую болезнь доктора Хеншоу и Сэм решили, что сложное взаимодействие между эстрадиолом и…

— Лайла. — я смягчаю перебивание улыбкой. — Очень мило с твоей стороны, что ты стараешься их оправдать, и я обещаю, что не буду их винить. Ну, не за неправильную интерпретацию моих анализов. Но ты говоришь слишком много непонятного, а напряжение убьёт меня быстрее, чем кортизол, так что…

— Эструс, — вырывается у неё. — Ты входишь в эструс.

— Ага. — я киваю, откидываюсь на спинку стула и потираю виски.

Пытаюсь вспомнить хоть что-то об «эструсе» и «эструсах», но в голове пусто, как в выжженной пустыне.

— Неподготовленные люди назвали бы это «течкой», — спокойно добавляет Коэн, и осознание обрушивается на меня, как колонна бронированных грузовиков.

Моё поведение прошлой ночью.

Сны.

И всё, что делал Коэн.

— Медики тоже называют это так, — тихо добавляет Лайла. — Просто этот термин может звучать… не очень приятно. Я не хотела тебя напугать.

— Ты не напугала, — отвечаю я совершенно напуганная. — Это… что-то, что бывает у оборотней?

— Да. Обычно в волчьем обличье.

— Но я… — я показываю на себя. — Очевидно, не в волчьем.

— Даже внезапная течка в человеческой форме не является чем-то неслыханным. Я работаю уже десять лет и видела несколько подобных случаев.

— Из-за чего это может произойти?

— Стресс. Лекарства. Но чаще всего из-за близкого контакта с сексуально совместимым партнёром.

Она произносит последние слова с такой безупречной нейтральностью, что почти можно поверить, будто речь о чисто теоретических вещах. Но я вижу, как под столом она переплетает пальцы, как нога нервно подрагивает.

Меня саму накрывает волна беспокойства, будто невидимая петля затягивается у горла, и держит её конец. Коэн. Желание повернуться к нему сильнее, чем потребность дышать.

Но если я это сделаю, мы оба вспомним, как я к нему прижималась прошлой ночью. А бедной Лайле не заслужено придётся стать свидетелем этого безумия.

— Серена, у тебя в последнее время были трудности с превращением? — спрашивает Лайла.

Я киваю и она улыбается с оттенком торжества.

— Прости. Я не рада, что… ну, ты понимаешь. Просто… есть биологическое объяснение, я могу объяснить…

— Не нужно, — поспешно говорю я.

— …и ни одна из моих пациенток не могла обратиться, пока их цикл не завершался.

— Почему приступы жара усиливаются именно ночью? — спрашивает Коэн.

— Простые суточные колебания. Они учащаются, потому что приближается эструс. Учитывая, что Серена наполовину оборотень, трудно точно предсказать, когда он начнётся. Но я бы сказала… скоро.

К сожалению, дальше я не могу откладывать самое главное. Вопрос. Закрываю глаза. Мысленно вырезаю из мозга часть, отвечающую за стыд.

— Что со мной будет, когда всё это начнётся? — спрашиваю я.

Может, стоило бы попросить Коэна выйти. Но после прошлой ночи он имеет право знать, во что именно мы с ним вляпались. И пусть Лайла говорит сразу при нас обоих. Это всё равно менее неловко, чем потом объяснять всё ему самой.

— Ну… — Лайла прочищает горло и с тоской смотрит на настенный календарь, будто мечтает повернуть время вспять и стать графическим дизайнером. — Тут нужно кое-что учитывать, когда речь идёт о…

— Просто скажи ей, — спокойно велит Коэн.

Вчера, в этом же кабинете, он звучал так яростно, что я всерьёз задумалась, не стоит ли отправить семье Кейн корзину с гортензиями и извинениями.

Сегодня я вообще не понимаю, что у него на уме.

Лайла кашляет и очевидно, тянет время.

— Некоторые симптомы уже проявились. Потеря аппетита. Непонятные боли. В ближайшие дни, скорее всего, появится выраженный инстинкт гнездования.

— Только не говори, что я начну собирать веточки и плести из них корзины.

— Скорее, ты начнёшь окружать себя запахами, текстурами и предметами, которые действуют успокаивающе. Цель создать пространство, где тебе будет комфортно во время непростого периода.

— Что значит предметы? — спрашиваю я, уже опасаясь, что она сейчас выдаст список вибраторов.

Но ответ оказывается даже хуже.

— Точного перечня нет. Это может быть что угодно: мягкая ткань, вещь человека, рядом с которым ты чувствуешь себя в безопасности. Некоторые собирают особенные предметы и раскладывают их определённым образом. Комбинируют материалы.

— Почему все звучит так, будто мне понадобится диплом магистра?

— Совсем нет, — мягко говорит она. — Здесь нет правильного или неправильного способа. Это инстинкт. Нечто глубоко первобытное. — она чешет нос. — Возможно, ты уже начала, просто не осознаёшь.

Её взгляд скользит к красной фланелевой рубашке оверсайз, которую я украла у Коэна, и я чувствую, как сердце стучит где-то в щеках.

— О, — выдыхаю я, вспоминая свою комнату в хижине Коэна: как я наполнила её пледами с «той самой» фактурой и подушками с «той самой» степенью мягкости. Если бы человеческие учёные работали с таким же рвением, с каким я устраивала своё ложе, вирус герпеса давно был бы побеждён.

Я уувствую себя так, будто мне только что сказали, что «детские морковки» это просто очищенные обычные. Давно нужно было догадаться, но я не догадалась. И теперь чувствую себя идиоткой.

Коэн рядом не подаёт виду, что его хоть как-то трогает мысль о том, чтобы помочь мне… мой бог… строить гнездо.

— Ты также испытаешь временные физиологические изменения, — продолжает Лайла. — Например, твой запах станет более привлекательным для потенциальных партнёров.

— То есть, в версии для оборотней «мой запах зовёт всех мальчиков во двор»?

— Ну, я не подходила достаточно близко, чтобы убедиться, начался ли процесс…

— Начался, — спокойно перебивает Коэн.

И всё.

Мы все трое застываем, словно варимся в этих двух словах. Достаточно долго, чтобы мне захотелось, чтобы меня просто проглотил вулкан.

— Это… мне стоит беспокоиться? — спрашиваю я, глядя на Коэна. Он, кажется, не понимает, к чему я клоню.

— Насколько привлекательным станет мой запах? Может, заказать себе электрошокер?

Он моргает.

— У тебя уже есть нож. Но уверяю тебя: любой оборотень, который посмеет прикоснуться к тебе без твоего согласия, испытает такие муки, что будет молить о смерти.

— Приму это за «нет». — я слабо улыбаюсь. Но его губы остаются неподвижными. Он злится? Должен бы. Я заставила его нарушить клятву. А он даже не… Хотя, какая разница? Где вообще проходит наша граница? Почувствует ли он теперь обязанность… повторить это?

— Коэн, — тихо говорю я. — Думаю, тебе стоит уйти.

Он не спорит.

— Я подожду снаружи. Позови, когда можно будет вернуться.

Как только дверь щёлкает за ним, Лайла спрашивает:

— Ты знаешь, какие обязательства есть у Альфы Северо-Западной стаи?

Я киваю.

Она выдыхает с облегчением.

А когда продолжает, напряжение в её голосе почти исчезает, и я понимаю, что весь предыдущий дискомфорт исходил от осознания того, что Коэн по закону не имеет права ко мне приближаться.

Теперь она говорит прямо, спокойно:

— Главное проявление эструса это желание секса. Сильное. Почти непреодолимое. Настолько, что будет сложно думать о чём-то другом. Некоторые сравнивают это состояние с опьянением, но это не совсем верно. Врачи не любят это слово. Эструс - особое состояние. Ты всё ещё сможешь принимать решения, но затуманенность сознания и постоянное возбуждение усложнят размышления о последствиях и отсрочку удовлетворения. Всё это продлится от двух до пяти дней. Эти дни ты проведёшь наедине с партнёром, партнёршей, или партнёрами, в зависимости от предпочтений.

Мысль о том, что кто-то, кроме Коэна, может ко мне прикоснуться, кажется абсурдной. Но я всё же киваю.

— Во время эструса обычно усиливается сексуальное поведение. Например, ты можешь сильнее, чем обычно, хотеть доставить удовольствие партнёру. В ответ партнёр, особенно оборотень, испытывает мощный инстинкт защитить самку в течке. Любая угроза воспринимается крайне остро, даже если это просто курьер с доставкой. Поэтому изоляция обычно лучший вариант.

— А если у оборотницы нет партнёра? — спрашиваю я тихо. — Это вообще возможно… пережить в одиночку?

Меня совсем не удивляет, как быстро Лайла качает головой.

— Я настоятельно не советую тебе этого делать. Скажу прямо: без партнёра ты не сможешь достичь оргазма, и всё это станет для тебя крайне мучительным опытом.

Погладь себя дальше и лизни мою шею.

Ага. К несчастью, я могу это представить чуть слишком живо.

— Но, — продолжает она, — Уверяю тебя, найти партнёра тебе будет совсем несложно. Я читала, что у людей сексуальные отношения нередко считаются чем-то постыдным или табуированным. У оборотней отношение к сексу куда более практичное, и я уверена, многие с готовностью откликнутся. И хотя я понимаю, насколько сбивающей с толку тебе кажется эта ситуация, всё же должна заметить, что большинство оборотниц переживают течку как довольно приятный опыт, который сближает их с партнёрами. Кроме того, учитывая, как непросто нам порой завести потомство, многие воспринимают усиленную фертильность как благословение.

Я закрываю лицо рукой.

— Боже, какая же я дура.

— Почему?

— Беременность ведь и есть биологическая причина всего этого, верно?

— Ну да. А ты бы этого хотела?

Раньше да. Забавно. Когда я ещё думала, что я просто человеческая сирота, идея иметь ребёнка казалась мне совершенно волшебной. Кто-то, кто будет носить мою ДНК. Кто-то, о ком я смогу заботиться. Я видела в этом некое искупление: мой ребенок точно не будет так травмирован, чтобы забыть первые шесть лет своей жизни. Мой ребенок не переживёт ни одного покушения до восемнадцати лет, и после тоже. Он не узнает, что такое настоящий страх или голод, а его счастье впитает всю печаль, которой я отравляла этот мир.

Когда Мизери ловила меня в колледже за тем, что я играла с соседскими детьми, целовала их пухлые щёки и называла сладкими, она так закатывала глаза, что у неё чуть не вываливались линзы.

— Я слышала, они какают повсюду. И съедают всю твою арахисовую пасту.

— Это ведь и про тебя верно?

—Вот именно. Нужны ли тебе две таких, как я?

Так что да. Раньше я этого хотела. Но теперь…

— Неизвестно, возможно ли это вообще, — говорю я. — Из-за моей генетической особенности.

— Понимаю. Ну, если это всё же окажется возможно, хочу, чтобы ты знала, что никто не заставит тебя делать с телом то, чего ты не хочешь. Моя задача помочь тебе сделать то, что для тебя правильно.

Я искренне ей улыбаюсь.

— В таком случае, Лайла, мне действительно кое-что нужно от тебя.

— Конечно. Что я могу для тебя сделать?

— Мне нужно, чтобы я не вошла в течку.

Глава 25

Он никогда не думал, что мир справедлив.

И всё же жестокость судьбы поражает его до глубины души. Показать ему эту женщину, всё то, что могло быть его, если бы он однажды сделал другой выбор.

— Теоретически, — говорит Лайла задумчиво, — Подавить течку можно с помощью высокой дозы прогестерона.

— Прекрасно. Тогда…

— Но мы не имеем ни малейшего представления, как подобная инъекция может взаимодействовать с твоей особой физиологией. — её взгляд падает на лабораторные анализы на столе, и она начинает перечислять

— Твоя течка началась намного раньше, чем у всех остальных пациенток, гормональный фон до сих пор в полном хаосе, и твой организм почти не реагирует на лекарства. Когда доктор Хеншоу вводил тебе стероидные ингибиторы, они не подействовали. Как и жаропонижающие. Вполне возможно, ты даже покажешь обратную реакцию.

— Но мы ведь можем хотя бы попробовать, да?

Она на мгновение замолкает.

— Серена, я с радостью помогу тебе найти подходящего партнёра…

— Дело не в этом.

— А в чём тогда?

— А если… — я закрываю глаза. — Если моё тело выбрало Коэна? Если это не только тело, а душа? Если одна только мысль о том, чтобы пройти через это с кем-то другим, вызывает во мне отвращение, и сердце сжимается так, будто его кто-то сдавил?

Из всего, что я сказала, именно это, кажется, поражает её сильнее всего. Её глаза округляются, она подаётся вперёд, будто хочет убедить меня ещё настойчивее.

— Я понимаю, что между тобой и Коэном есть связь. Течка бурное время, и естественно провести ее с тем, кому доверяешь. Мы ведь не люди, мы общаемся жестами, прикосновениями, запахами. И вполне логично, что тебе хочется быть рядом с тем, кто способен тебя понять без слов. Но ты всё равно можешь найти кого-то другого, кто подойдёт…

— Может, дело не в том, кто подойдёт, — тихо говорю я. — А в том, кто нужен.

Честно говоря, я уже не уверена, есть ли между этими словами хоть какая-то разница.

Её губы сжимаются в узкую линию.

— Серена, это запрещено. Чтобы помочь тебе пройти течку, Коэн должен будет сложить с себя полномочия, а это неизбежно приведёт к войне за его место. Хуже того, Совет может решить…

— …отделиться снова, — заканчиваю я за неё. — Я понимаю. И именно поэтому я не позволю, чтобы Коэн или Северо-Западная стая оказались в такой ситуации. Поэтому ты должна помочь мне не войти в течку.

Что-то мелькает в её глазах: решимость, понимание, возможно, и то и другое. И я знаю, она сделает то, о чём я прошу.

Когда я выхожу из кабинета Сэма, Коэна уже нет, а Бренна закатывает глаза при виде меня.

— Знаешь, чем я люблю заниматься больше всего? — спрашивает она тоном, от которого хочется испариться.