— Ах да. Вспомнил. — он снова опускает голову и тяжело вздыхает. Его голос низкий, хриплый.

— Я был засранцем большую часть своей жизни, наверное, поэтому.

— Я… не совсем понимаю, о чём ты.

Тяжёлые шаги гулко раздаются по лестнице. Через пару секунд к нам поднимается Лоу.

— Ты ей сказал? — спрашивает он.

— Пока нет.

Лоу кивает и это первый знак, что разговор будет куда серьёзнее, чем банальное:

«Можно спросить, как именно питаются гибриды и линяете ли вы осенью?»

— Где Мизери? — спрашиваю я, внезапно чувствуя, как сердце уходит в пятки. — И Ана?

— С ними всё в порядке. Они внизу, — отвечает Лоу и делает короткую паузу. — Хочешь, чтобы Мизери поднялась?

— Я… — да, хочу. Но во мне всё ещё живёт потребность быть взрослой женщиной, которая может обойтись без своей вампирской грелки.

— Нет, не надо.

Лоу оборачивается к Коэну.

— Ты и правда хочешь сказать ей это прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

Они стоят передо мной и молча смотрят. Лоу с выражением сочувствия, будто я раненая кошка, которую он должен поймать, чтобы сделать ей укол. А Коэн… его я не могу прочитать. Может, именно поэтому он кажется таким тревожным.

А может, дело в шрамах. Три параллельные полосы когтей на лице, например.

Средняя идёт от лба, пересекает бровь и тянется вниз по щеке: тонкая, прямая, старая линия. Есть и другие. У верхней губы, на подбородке, под ключицей. Но ни одна не свежая, не красная, не воспалённая. Ни одна не говорит о том, что он жаждет драки.

И он высокий. По-настоящему высокий. Всего на пару сантиметров выше Лоу, но при этом раз в десять внушительнее. Потому что Лоу выглядит прирученным, шепчет тихий голос где-то глубоко в моей голове. Лоу умеет сдерживаться. А Коэн — дикий. Неукрощённый. Он делает то, что захочет…

— Ты моя пара, — говорит он внезапно. Без пафоса. Почти буднично.

Я моргаю. Наверное, ослышалась. Такое я проходила в университете. Лингвистика, третий курс, факультатив по ритмическим структурам речи. Ошибки восприятия интонаций.

— Что ты сказал?

— Ты и вампирша, вы ведь близки, да? — спрашивает он спокойно, почти равнодушно. Издевается?

— Она ведь объяснила тебе, кто такие пары, верно?

Я медленно киваю.

— Так вот. То, кем Мизери является для Лоу, ты являешься для меня.

О.

О?

О…

— Это, эм… окончательный диагноз? — выдыхаю я.

Его губы едва заметно дёргаются.

— Боюсь, лекарства не существует.

— Понимаю. — я прочищаю горло. — Ну что ж, отношения явно развиваются с пугающей скоростью.

Его слова меня ошарашили, но то, как уголки его глаз мягко сморщиваются от сдержанного смеха, поражает куда сильнее. Его смех это низкое, тёплое рычание, от которого моё сердце сбивается с ритма.

— Ты понятия не имеешь, малыш, — говорит он.

Я скрещиваю руки на груди.

— Учитывая ситуацию, тебе точно стоит называть меня малыш?

— Не настаиваю. Как тебе больше нравится?

— Ну, можно просто по имени. Но если уж тебе так нужно прозвище, пусть в нём будет немного больше…

— Больше…? — подсказывает он.

— Больше клыков, — отвечаю я.

Он приподнимает бровь.

— Лечение корней зубов?

— Нет. Да ладно тебе, ты знаешь, о чём я. Что-то, что внушает страх.

— Крах рынка недвижимости.

— Ладно, меньше страха, больше... благоговения. Как будто перед воительницей.

Он скептически меня осматривает.

— Ты вообще какого роста? Метр пятьдесят?

— Метр пятьдесят восемь, между прочим. И чтобы ты знал, этими коротенькими ножками я недавно перебила нескольких вампиров.

— Вот это да, настоящая убийца.

— Ребята, — голос Лоу заставляет меня вздрогнуть. Я совершенно забыла, что он тоже здесь.

— Может, вернёмся к делу?

Коэн и я обмениваемся быстрым взглядом в духе: у него что, простите, за палка в заднице?

— Думаю, эта часть разговора закончена, — говорит Коэн, лениво отталкиваясь от дверного косяка.

— Она получила информацию. Поняла. Так что теперь все можем заняться своими делами, например, руководить стаей... или... — он бросает взгляд на мой ноутбук, — бойкотировать розетки.

Я с трудом удерживаю улыбку.

— Один раз забываешь воткнуть шнур питания — и всё...

— Серена, — снова перебивает нас Лоу. — Ты правда понимаешь, что всё это значит?

В его голосе тревога, резкий контраст с полной безразличностью Коэна. И вдруг осознание обрушивается на меня, как удар. Нет, не понимаю. Потому что я вообще не задумывалась об этом.

— Это... это значит, что он... — Мизери почти ничего не рассказала о всей этой истории с «парами». А Лоу не спешит раскрывать душу.

— Это значит, что я ему нравлюсь?

— Да, — отвечает Лоу, ровно в тот момент, когда Коэн произносит:

— Нет.

Я морщу лоб.

— Прекрасно. Теперь всё ясно. Спасибо, мальчики.

Лоу мрачно смотрит на Коэна, а тот расплывается в ухмылке. Потом Лоу снова обращается ко мне:

— Послушай, я уверен, ты очень приятный человек. Но дело не в этом.

— А в чём тогда?

Лоу массирует переносицу.

— Когда оборотень находит свою пару, это вызывает целую цепочку физиологических изменений. Мизери сравнила это с любовью с первого взгляда, и в этом есть доля правды, но...

— Извини, — перебиваю я его. — Можешь нас оставить?

Я смотрю на Коэна, но вопрос обращён к Лоу, и запах его беспокойства выдаёт, насколько он тревожится.

Честно говоря, наедине разговаривать с потенциальным психом, который, возможно, прямо сейчас решит на мне жениться, идея из разряда самых паршивых. Но я подозреваю, что если бы Коэн хотел причинить мне вред, он бы уже это сделал и присутствие Лоу тут ничего бы не изменило. А главное, я чувствую, что Коэн вовсе не хочет мне зла.

— Пожалуйста, — спокойно добавляю я.

Коэн кивает в ответ на вопросительный взгляд Лоу. Один раз.

— Крикни, если что-то случится, — резко говорит Лоу, разворачиваясь на каблуках. Примечательно, что он обращается к нам обоим.

И вот мы остаёмся одни. Мой желудок будто стал легче килограммов на десять. Странное ощущение.

— Можешь зайти? И... э-э, присесть.

Он выполняет просьбу без лишних слов и тут же опускается на колени, чтобы вставить этот чёртов шнур в эту чёртову розетку. Я делаю вид, что ничего не заметила, и закрываю дверь.

Коэн разваливается на стуле рядом со мной, чересчур расслабленно, как большое хищное животное, оценивающее добычу. Будто мы обсуждаем расписание вывоза мусора, а не психологический рубеж в жизни оборотня. Может, вся эта история с «парой» вовсе не такая уж серьёзная?

— Лоу выглядит... — я снова сажусь и разглаживаю штанины спортивных брюк. — Очень заботливым. И очень встревоженным. За нас обоих, думаю.

— Разве он не очарователен? — в голосе Коэна звучит неподдельная нежность. — Он всегда таким был, ещё до того, как у него... хм... опустились яйца. Лучший оборотень, которого я когда-либо встречал.

Я улыбаюсь.

— Рада, что Мизери в надёжных руках.

— И наоборот.

— Тебя не смущает, что она вампир?

— Они, очевидно, очень небезразличны друг к другу, — отвечает он, и в его голосе звучит уверенность, будто это единственное, что нужно, чтобы заслужить его одобрение. И мне это кажется... красивым.

— Значит, — я провожу языком по внутренней стороне зубов, — любовь с первого взгляда, да?

Коэн морщится.

— Не совсем. Лоу немного романтик.

— Да?

— Побочный эффект воспитания, видимо. Вся эта вежливость просочилась и в его мировоззрение.

— Но твое мировоззрение остаётся неизменным. Потому что ты… не благоразумный?

Он не отвечает, но по его запаху я понимаю, что он со мной согласен.

— То, что происходит здесь, мало связано с привязанностью или любовью, Серена.

— А с чем тогда?

Одно сердцебиение. Его губы чуть поднимаются в уголке.

— Серьёзно?

Я непонимающе уставилась на него.

— О, убийца. Хочешь, я по буквам тебе произнесу, если нужно?

— Нужно. Объясни, будто мне пять лет.

— Не уверен, что смогу объяснить это без нарушения возрастных ограничений.

— Что ты имеешь в виду… ооо… — мои щёки заливает жар.

Я смотрю на Коэна во все глаза, пока не осознаю, что прижала ладонь к груди, как викторианская гувернантка, шокированная неприличным словом, и тут же резко опускаю руку.

— Я… — я качаю головой. Я не хочу выглядеть как жалкая сиротка, выросшая без уроков полового воспитания и уверенная, что дети появляются, когда сопли достигают критической массы. Это не про меня. Хотя когда-то да. В юности.

Мизери была своего рода страховкой вампиров. Обязана была жить среди людей или быть убитой, если вампиры нарушат хрупкое перемирие между нашими видами. Я была её подружкой. Сиротой, «случайно» выбранной, чтобы подружиться с ней, следить, чтобы она не чувствовала себя слишком одинокой (на что, если честно, всем было наплевать) и не становилась слишком непокорной (чего все панически боялись).

Вот только эта якобы случайно выбранная человеческая сирота оказалась тщательно подобранной помесью человека и оборотня, за которой вампиры должны были следить, чтобы никто не узнал, что люди и оборотни на самом деле совместимы… репродуктивно. И, не дай бог, решили бы перестать ненавидеть друг друга. Или даже объединиться против вампиров.

Неожиданный поворот, да?

Тогда, правда, никто этого не знал. Всё, чем я была и кем должна была стать, зависело от Мизери. Даже моё образование. А поскольку никто не был компетентен обучать вампиршу анатомии размножения, уроков полового воспитания не получила и я.

Но как только мы оказались за пределами их мира, доступ в интернет, свидания и парни, всё это было у нас в полном распоряжении. Ну и секс, разумеется.

Хотя всё это кажется древностью. Горстка лет, которые ощущаются как целые геологические эпохи.

Тогда я ещё была человеком. Я не боялась полнолуния и не задумывалась, какого цвета будет моя кровь, если порежусь. Когда я начала понимать, что со мной что-то не так, вся концепция секса внезапно показалась до смешного ничтожной.

В начале моего пленения я немного тревожилась, что секс может быть мне навязан. Когда этого не произошло, я с огромным облегчением просто забыла об этом.

И вот я здесь.

Думаю об этом.

В моей голове слово «секс» просыпается, как гигантский дракон.

— Скажи… — я сглатываю. — Те биологические изменения, о которых ты говорил… ты вообще себя контролируешь?

Проходит мгновение, прежде чем он понимает, о чём я. Когда до него доходит, я почти ожидаю, что он отмахнётся от вопроса, но его твёрдое «Всегда» звучит не как защита, а как факт. И мне становится легче ему верить.

— То есть ты просто хочешь…?

— Верно. — Он небрежно кивает.

— Да, я бы выпил чашку Эрл Грея. Да, я согласен пройти короткий опрос ради 10% скидки. Да, я хочу тебя…

— Надеюсь, это не прозвучит самовлюбленно, но… чем это отличается от реакции большинства мужчин, которых я встречала?

Как только слова слетают с губ, я морщусь.

— Боже. Я правда звучу самовлюблённо. Прости. Клянусь, я не думаю, будто я какая-то новая Елена Прекрасная, чьё лицо способно вызвать тысячу эрекций…

— Ты - самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — спокойно говорит он.

Как будто это ничего не значит.

Как будто он просто делает комплимент моему вкусу при выборе носков.

Как будто я могла бы быть отражением бородавки в дверной ручке, и для него это бы ничего не изменило.

И, возможно, именно это то, что мне сейчас нужно.

Моя внешность всегда была для меня больной темой. Поводом для стыда.

«Ранняя сексуализация» так когда-то выразилась моя подруга с дипломом по психологии.

Когда Мизери и мне было по двенадцать, наши тела пошли разными путями.

Она стала выше, изящнее, почти эфирной. А я мягче, с изгибами. Мой организм вдруг начал распирать изнутри. Я стала тем, у кого есть бёдра и грудь, и взрослые мужчины начали смотреть на меня так, что по спине пробегал холодок, смесь отвращения и опасности.

— Может, в этом есть что-то хорошее, — скептически сказала Мизери, заметив, как мистер Элрод провожает меня взглядом.

— Может, это просто значит, что ты красивая.

— Сомневаюсь, что такие взгляды от мужчин, которые вдвое старше меня, означают хоть что-то другое, кроме желания использовать меня в той или иной форме.

И в этом, собственно, и заключался весь смысл. Мизери была страховкой. Мизери должна была жить, иначе на юге североамериканского континента вспыхнула бы межвидовая война. Мизери была особенной. А значит неприкосновенной.

Я же, напротив, была человеческой сиротой. В любой момент заменимой. Таких девчонок, как я, было хоть пруд пруди. Моя ценность стремилась к нулю, и все прекрасно это понимали. Я видела это в их холодных взглядах. Слышала в их замечаниях, которые они даже не утруждали себя произносить шёпотом. Чувствовала это, когда мне приходилось выпрашивать первый лифчик или одежду, из которой я не выросла бы за пару месяцев.

Я находилась там только потому, что они решили, будто так правильно. И у меня не было никакой защиты. Кто мог знать, что со мной случится, если я хоть на мгновение ослаблю бдительность? Я знала. И в двенадцать лет каждую ночь подклинивала ручку двери стулом изнутри.

— Не сомневаюсь, что многие мужчины обращают на тебя внимание, — сказал Коэн. — Но я не человек, поэтому не знаю, насколько это отличается.

Он пожимает плечами снова, как будто ему наскучил весь этот разговор.

— Возможно, различие только количественное. В конце концов, всё сводится к гормонам. К сексу. Всё остальное, симпатия, а тем более любовь, не имеет никакого значения.

— Понимаю, — я барабаню пальцами по подлокотнику кресла, откидываюсь и пристально его рассматриваю. Осознанно наблюдаю, какие чувства он во мне вызывает.