— Серена. — он смотрит так, словно я оскорбила не только его интеллект, но и уровень IQ всей стаи разом.

Ладно. Без игр.

— Я не знаю.

— Ты не знаешь.

— Четыре месяца. Или двенадцать лет.

Его взгляд становится ледяным.

— Прекрасный диапазон. Очень информативно.

— Я правда не знаю. Всё это ненормально, Коэн. Всё ужасно, и… — я осекаюсь, делаю глубокий вдох, вбирая запахи комнаты тёплого чая на прикроватной тумбочке и самого Коэна. Через пару глотков мне уже не хочется выплёскивать всю свою жалкую историю. Маленький, но всё же прогресс.

— Лихорадка началась четыре или пять месяцев назад. Но доктор Хеншоу сказал, что это дегенеративное заболевание, которое развивается задолго до появления симптомов. — Коэн смотрит на меня так, будто я впустую трачу его время, не рассказывая всего подробно, поэтому я продолжаю.

— Это оборотническая болезнь, человеческих аналогов ей нет. Встречается довольно часто у старших оборотней, но иногда и у молодых. Она называется синдром нарушения кортизола.

— Нарушение уровня кортизола, — уточняет он.

— Ты знаешь об этом? Отлично. — по выражению его лица ясно, что ничего отличного в этом нет. Я отвожу взгляд.

— Лихорадка вызвана… проще говоря, хронический стресс нарушил воспалительные процессы в организме. Что, в общем-то, не редкость.

— Но болезнь можно лечить.

— Да. У оборотней. Иногда. Но моя гибридная физиология не реагирует на лекарства. Гормональный дисбаланс только усиливается, и доктор Хеншоу сказал… — я прикусываю губу. — «Несовместимо с жизнью». Именно так он это сформулировал.

Коэн не отвечает. Только веки слегка дрожат, опускаются, поднимаются снова.

— Сколько тебе осталось? — спокойно спрашивает он.

— Максимум шесть месяцев. Но это было… два месяца назад.

— Понятно. — он выглядит странно спокойным. Возможно, это альфийская черта выключить эмоции, сосредоточиться на фактах. Полезное качество в кризисных ситуациях.

Но сейчас его холодное, отстранённое «допросное» спокойствие пугает.

— Какие методы лечения он пробовал?

— Все. Он консультировался с коллегами, искал любые варианты. Поверь, он не упустил ни одной возможности. Но побочные эффекты были ужасные, и становилось всё хуже. Сначала постепенно, потом стремительно.

— Всё ещё ухудшается? — спросил Коэн.

После короткой паузы я киваю.

— В последнее время у меня такие приступы почти каждую ночь. Но то, что случилось с глазами… когти, которые выдвинулись… это новое. Я не знаю, что это значит.

— Превращение начинается с рук и глаз, — объясняет он. — Их моторные белки активируются первыми.

— Правда? Так вот почему…?

— Возможно, лихорадка запускает процесс, но твой организм не способен завершить превращение. Или наоборот. Я не знаю. Я вообще-то почти не изучал естественные науки.

— Серьёзно? — я с интересом смотрю на него. — Почему?

— Потому что был слишком занят защитой своей стаи от переворота, чтобы закончить школу. Вампирша об этом знает?

— Мизери? Нет. Когда я начала ходить к доктору Хеншоу, я сказала ей что-то про мигрени и…

Коэн фыркает.

— Что?

— Просто поражаюсь, что вампирша до сих пор верит твоему вранью.

Я нахмуриваюсь.

— Каждая ложь, которую я говорила Мизери, была ради её защиты…

— Я уверен, твоя милая маленькая головка придумала миллион благородных причин и приукрасила их вишенкой на формальдегиде. — его голос язвителен. — Но всё равно не верится, что она позволяет тебе делать, что вздумается.

— Никто не позволяет мне ничего делать и никуда идти, — сухо отвечаю я. — Это не так работает, Коэн.

— Если бы ты была моей, — рявкает он, — всё бы именно так и работало. И, черт возьми, именно моей тебе и следовало бы быть.

Я не могу понять, угроза это или обещание. Внезапно его глаза наполняются такой яростью, что по моей коже пробегает дрожь.

— Поэтому ты два месяца одна в лесу? Поэтому ты здесь? Это какая-то грёбаная идея избавить сестру от знания, что тот, кого она любит больше всего на свете, умирает?

Вина сжимает мне горло. Это часть истории, за которую мне стыдно больше всего, но я заставляю себя рассказать.

— Однажды ночью я очнулась в комнате Аны. И не имела ни малейшего понятия, как туда попала.

Коэн резко втягивает воздух, будто уже догадывается, к чему я веду.

— Ты не причинила ей вреда, Серена.

— Нет, но могла. Я была в горячечном бреду, а у больных бывают агрессивные эпизоды, и… — я качаю головой. — Так лучше. Если бы я рассказала Мизери, она не отходила бы от меня ни на шаг. Но Ане она нужна больше, чем я. Поэтому…

Что-то падает на одеяло. Я ошеломлённо вдыхаю.

— Это мои…

— Письма. Для Аны и вампирши.

— Где ты их нашёл? У тебя не было права…

— На твоей кровати. Развернутыми.

— Это не оправдывает…

— Серена, — говорит он почти шёпотом. Но всё в нём от голоса до напряжённого изгиба бицепсов ясно даёт понять: он не позволит мне выместить праведный гнев за вторжение в личное.

Спокойно, ровно, слишком тихо он продолжает:

— Прошлой ночью я не знал, проснёшься ли ты вообще.

От осознания этого у меня сжимается сердце. Я ведь привыкла к своим приступам, знала, чего ждать. Но у него не было ни малейшего контекста, только страх, беспомощность, ужас перед тем, что он видел.

Потому что он боялся. По-настоящему. Возможно, впервые в жизни. При этой мысли мой желудок сводит судорогой, глаза наполняются слезами.

— Мне так жаль, — шепчу я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я писала их ещё в хижине, но потом переписала. Они в основном для Мизери. И для Аны, от кого-то, кто похож на неё. Я написала и Лоу, но там в основном инструкции, как заботиться о Мизери, когда меня не станет… То есть, он и так прекрасно справляется. Но есть мелочи, которые узнаешь только, прожив с кем-то десять лет: её привычка читать то, что ненавидит; её ужасный вкус в одежде, если дать волю; то, как она иногда бросается умными словами, не до конца понимая их смысл. Она может снова начать носить разноцветные носки, и…

Почему ты плачешь?

Я всхлипываю.

— Не знаю. Можешь, пожалуйста, просто сделать вид, что не заметил? Я не хочу…

— Это больше не вариант, — перебивает он. Его голос мягкий, но стальной. — Я твой Альфа. И ты должна быть со мной честна.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, собираясь с духом.

— У доктора Хеншоу есть все мои анализы, данные. Он смог проследить ход болезни. Я не уверена, связано ли ухудшение с тем, что я гибрид, но если да и если с Аной случится то же… доктор должен сообщить Лоу после… ну, после этого. Я надеюсь, это поможет, и…

— После чего, Серена?

— …Я не цепляюсь за жизнь. Просто не хочу, чтобы они сошли с ума от горя или почувствовали, что обязаны…

— После чего? — повторяет он.

Он уже не сидит на пианино. Теперь он стоит надо мной, опершись руками по обе стороны моих обнажённых бёдер. Наклоняется ближе. Так близко, что его запах заполняет весь мой мир. Так близко, что я вижу крошечные веснушки на его коже, могу сосчитать шрамы, пересекающие его грудь.

Он смотрит на меня безжалостно, глаза чернее ночи.

— Скажи это. После чего?

Мне приходится произнести это вслух. Впервые. Сделать реальным.

— После того, как я умру.

Слова повисают в воздухе между нами тяжёлые, неумолимые. И Коэн… улыбается. Он наклоняется ещё ближе, и в его лице нет ни тени сомнения. Он неподвижен, как скала, неумолим, как прилив.

И медленно, чётко говорит:

— Если ты думаешь, что я позволю тебе умереть, Серена, то ты, блять, меня вообще не знаешь.

***

— Что, что?

— Ну… — я качаю головой. — Что бы ты там ни хотел сказать, можешь сказать это при мне. Никаких сцен не будет.

Сэм прочищает горло:

— Можно поговорить с ним?

— Да, — говорю я в тот же миг, что и Коэн. Конечно, вопрос был адресован ему, не законной владелице тела, которой осталось недолго до гниения.

— Ладно, — Сэм глубоко вздыхает. — Честно говоря, если смотреть на твои анализы, Серена, меня удивляет, что ты вообще ещё жива. Диагноз и прогноз доктора Хеншоу, похоже, верны.

Я, конечно, это знала. Но всё равно чувствую, будто меня полоснули ножом.

Я не вижу лица Коэна, но его недовольство ощущаю каждой клеткой. Оно настолько яростное, что я всерьёз подумываю подойти и… ну, и что? Похлопать его по спине? Обнять? Смешно.

— А что, если гибриды просто такие? — спрашивает Коэн. — У нас ведь нет с чем сравнивать.

— Теоретически возможно, — отвечает Сэм. — Но её организм явно в беде. Потеря веса, недостаток питательных веществ, метаболический и сердечный стресс. Я удивляюсь, как она вообще ещё функционирует.

— Несовместимо с жизнью, — бормочу я.

Сэм нахмуривается сильнее, но мне всегда нравилась эта фраза. Я заслужила право её произносить.

— А лекарства? — нетерпеливо спрашивает Коэн.

— Доктор Хеншоу сделал всё, чтобы облегчить страдания Серены, — тихо отвечает Сэм.

Достаточно громко, чтобы это было слышно. Но Коэн не понимает. Подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

— Ей больно. Она почти не ест, не спит. Почти каждую ночь эти чёртовы приступы жары.

— Я могу ставить капельницы и рекомендовать щадящую еду, но холодные ванны самое надёжное средство…

— ЕЙ. БОЛЬНО. — рычит Коэн, нависая над столом Сэма.

Я жду, что врач отпрянет или подчинённо склонит голову, но в его глазах лишь глубокая печаль.

— Я знаю, Коэн. Мне жаль.

— Не извиняйся. Жалеть не твоя чёртова работа. Твоя работа лечить. Почему ты не знаешь, как это сделать?!

— Коэн, — мягко одёргиваю я, чувствуя, как сердце сжимается. Касаюсь его предплечья. Под кожей пульсируют вены. — Это было невежливо.

— Мы уже выяснили, что я не отличаюсь вежливостью. — он выпрямляется. — Найди способ это… — делает жест в мою сторону, — исправить. Понял?

Сэм кивает с мрачным видом.

Когда мы выходим из здания, Коэн вдруг останавливается. Его горло дёргается, губы сжаты, язык скользит по зубам, он сдерживается. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Никогда ещё я не чувствовала себя такой беспомощной.

Прости, — хочется сказать. — Я знаю, что тебе не всё равно. Я знаю, как тяжело это слышать.

Но он недосягаем, огромная, молчаливая сила рядом со мной. Его шаги в два раза длиннее моих, и мне приходится почти бежать, чтобы поспевать.

— Можешь идти чуть медленнее?

— Нет. — он кивает в сторону стаи, машет кому-то, потом идёт ещё быстрее.

— Послушай меня хоть минуту.

— Я слушаю.

— Нет, не слушаешь.

— Я умею ходить и слушать одновременно, — отвечает он, не глядя. — Наверное, одно из этих таинственных альфа-умений.

— Можешь просто… — я обгоняю его и встаю перед ним. Когда он пытается обойти, хватаю за край фланелевой рубашки. — Я знаю, что ты чувствуешь.

Он наконец смотрит на меня. И выглядит совсем не счастливым.

— Ты имеешь в виду ярость?

— Нет. Ну… да. Но дело не в этом. Я знаю, каково это узнать, что человек, кото… кто тебе дорог, умирает. — я глотаю ком, пытаюсь улыбнуться. — Я тоже это пережила.

Коэн сжимает челюсти, потом снова их разжимает. Я боюсь, что он сейчас развернётся и просто уйдёт, или, что ещё хуже, переедет меня, выезжая с парковки.

Но он говорит:

— Так вот почему ты не хотела жить со мной.

Я колеблюсь.

— Я… просто так безопаснее, наверное. Я себя не контролирую. Что, если я кого-то из твоей стаи раню? Или тебя?

Он смотрит на меня с жалостью, будто на муравья, который пытается засунуть наковальню в розовый рюкзачок.

— Знаешь что? Пошёл ты. Считать, что я не смогу тебя прижать это сексизм чистой воды.

— Есть список женщин, которые могут со мной подраться. Но в нынешнем состоянии ты в него не входишь.

— А если я случайно нападy на кого-то слабее?

— Тогда мне придётся тебе надрать задницу, — отвечает он без малейшего беспокойства. — Меня больше тревожит, что ты начнёшь бродить во сне и свалишься с утёса. Но не бойся, я этого не допущу.

Его улыбка как угроза. Я горжусь собой, что не вздрагиваю.

Он снова пытается пройти мимо, и я хватаю его за руку.

— Я знаю, ты злишься на судьбу…

— Я злюсь на тебя, убийца.

— …но я уже смирилась. Я бы хотела иметь больше времени. С… с теми, кого люблю. С этой Вселенной. С… — я машу рукой в сторону деревьев, моря, — С этим всем. Я так люблю эти земли. Но для меня это привилегия знать, что даже если я не проживу долго, Мизери в безопасности. И Ана тоже.

Это первый раз, когда я сказала это вслух. И сердце моё в тот же миг становится и лёгким, и тяжёлым, как свинец.

— Когда я умру…

— Не под моим чёртовым присмотром.

— Ладно. Но если я умру…

Вдруг его пальцы вплетаются в мои волосы, заставляя поднять голову.

— Серена, — его глаза всего в нескольких сантиметрах от моих, тёмные, как бездна. В ярости он величественен, и мне не страшно. — Если ты ещё хоть раз скажешь такое я сам тебя убью. Поняла?

Наверное, это многое говорит о моей вменяемости, потому что я смеюсь.

— Поняла.

Он рычит, чуть успокаиваясь. Я думаю, он всерьёз верит, что может прогнать мою болезнь одной силой воли. Может, двадцать лет в роли Альфы приучили его считать, что всё в мире обязано ему подчиняться. Но, в конце концов, он отпускает меня, и я отступаю, почти налетая на припаркованную машину. Зарываюсь руками в его худи и думаю, чёрт, эта шопинг-терапия была совершенно лишней.

— Понимаешь… — начинаю я. — Может, так даже лучше.

Он смотрит на меня с таким возмущением, что я опять хихикаю совершенно неуместно в этой сцене.

— Я просто… ну, мы всё равно не могли бы быть вместе. У тебя обет. А я… не подхожу для долгосрочных отношений. — я выдавливаю неловкую улыбку. — Это не только из-за меня, и не только из-за тебя. Между нами просто не должно быть «неразделённого чувства». Разве так не лучше?