— Да-да, я понял, — вмешивается Картер. — Хотя некоторые могли бы возразить, что ни один волк не пал так низко, чтобы носить нерасчёсанный, явно случайный пучок на макушке.

— Картер, — рычит Коэн. — Принеси Серене одежду, иначе я сделаю пучок из твоих внутренностей.

— Уже бегу, Альфа, — отвечает Картер и, глубоко склонив голову, жестом приглашает меня пройти вглубь магазина.

— Коэн сказал, тебе нужно понемногу всего?

Не совсем. Я не собираюсь покидать хижину или общаться с кем-то, кто осудил бы меня за то, что я живу в халате.

— Не думаю, что в ближайшее время меня ждёт хоть одна коктейльная вечеринка, — говорю я. — И, честно, сейчас не лучший момент учиться нырять с маской. Так что... только самое необходимое.

— Прекрасно.

Он подбирает мне джинсы, спортивные штаны, термобельё, свитера, тёплую куртку. У Картера отличный вкус, и я не хочу быть для него обузой, поэтому покорно примеряю всё, что он приносит, хотя кожа у меня уже недели как сверхчувствительная, и ткань джинсов и шерсть трутся о неё, будто наждачная бумага. Флис вызывает у меня единственное желание, чтобы по дороге кто-нибудь наехал на меня машиной.

«Совершенно нормальный этап развития вашей болезни», — говорил доктор Хеншоу. — «Убедитесь, что одежда не усиливает вашу сенсорную перегрузку».

Когда-то я очень следила за внешностью. Большую часть первых зарплат я потратила на то, чтобы собрать себе гардероб и мне скучаю по нему. Профессиональные серые и бежевые оттенки, приглушённые синие, аккуратные цветовые акценты. Мизери называла их power-блузками. Power-брюки, power-пиджаки, power-водолазки. И ведь действительно: в них я чувствовала ту малую долю силы, которую смогла заслужить.

После лет, проведённых в поношенных секонд-хендовых вещах и школьных униформах, которые никогда не сидели на моём меняющемся подростковом теле, я впервые гордилась тем, как выгляжу. Учиться одеваться, делать прически, краситься всё это казалось актом радикального самоутверждения. Свободой. Мне это нравилось.

Казалось, я наконец стала собой. Но теперь из зеркала в примерочной на меня смотрит бледная, истощённая девушка. Её тёмные, слишком длинные волосы безжизненно свисают по обе стороны пробора. Ключицы остры, как лезвия. Её личность забрали у неё по кусочку, пока не осталось ничего.

— Всё в порядке? — спрашивает Картер из-за занавески. — Куртка сидит нормально?

Куртка сидит ужасно, потому что ужасно выгляжу я.

Я всегда думала, что даже в самых дерьмовых обстоятельствах смогу сохранить достоинство. Но, видимо, я просто жалкая оборванка — и от этой мысли мне становится смешно.

— Отлично! — весело отвечаю я. — Просто шикарно, я в восторге!

Вся процедура занимает минут двадцать. Коэн всё это время стоит в стороне, привалившись к стеклянной двери, как самый суровый вышибала в мире, и не спускает с меня глаз. Пару раз берёт трубку, говорит вполголоса. Его голос можно было бы продавать как «успокаивающий белый шум» за бешеные деньги. Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, я ему улыбаюсь.

Он не отвечает.

— Коэн, — окликает его Картер и бросает ему пластиковый пакет. — Принеси ещё таких для неё, ладно?

Это нижнее бельё. Коэн Александр выбирает для меня трусики и платит за них. Ситуация настолько нелепа, что я не удерживаюсь от нервного смешка. Перед тем как мы уходим из магазина с полдюжиной пакетов, Картер склоняется ко мне и шепчет на ухо, что мне непременно стоит «что-то сделать с этой кошмарной растительностью на лице», а Коэн, не оборачиваясь, показывает ему средний палец.

В машине я вдруг осознаю, что на кассе мы не остановились.

— Подожди, — говорю я. — У вас тут что, безденежная посткапиталистическая утопия?

Куэн моргает, непонимающе глядя на меня:

— Что?

— Ты не заплатил, — объясняю я. — Это какое-то феодальное право альфы, да?

Он приподнимает бровь.

— Думаешь, они не знают, куда отправлять свои счета?

Следующая остановка универсам, где оборотни закупают еду, если вдруг не в настроении есть шаурму из сурков.

— Наверное, здесь северо-западная стая закупает свои стейки из единорога, — предполагаю я, и за это он щёлкает ухом.

Здесь заметно оживлённее. Большинство оборотней на парковке в человеческой форме: выходят из машин с семьями, загружают продукты в багажники. Пара прогуливается, держась за руки, совершенно голые, несмотря на холодный ветер, и скрываются за деревьями.

— Мы купим тебе еду. И прочую ерунду, которая тебе нужна.

— Например, какую?

— Если ты думаешь, что я начну смущённо хихикать, произнося слова “женские гигиенические принадлежности”, то ты плохо представляешь, сколько молодых оборотней я уже заставал в неловких позах и вынужден был читать им лекции о сексе.

Я смеюсь.

— Без обид, но… разве не должен этим заниматься кто-то, более подходящий для подобного разговора?

— Да пошла ты, — говорит он добродушно. — Я великолепно объясняю, насколько опасны паразитарные венерические болезни и почему взаимное согласие это важно.

Почему-то я ему верю.

— Но разве вы не должны пригласить для этого специалиста?

— Мы и пригласили. Сейчас. А тогда у нас не было многих людей с высшим образованием.

— Правда? — я поднимаю на него взгляд, но из этого угла плохо вижу его глаза. — И что изменилось? Стипендии появились или что-то вроде того?

Он хмыкает.

— Мы просто выросли, Серена.

Странное заявление. Я хочу уточнить, но нас то и дело провожают взглядами другие оборотни. Некоторые машут Коэну, улыбаются мне. К нам даже подходит небольшая группа, приветливая, искренняя.

— Я думала, они меня ненавидят, — говорю я, когда мы проходим через автоматические двери.

— Почему?

— Не знаю. Потому что я фрик? Потому что подвергаю всю стаю опасности? Потому что забираю всё внимание их альфы? Выбирай.

— Большинство видят в тебе символ единства, — говорит он, доставая тележку. — А те, кто не видят, достаточно умны, чтобы держать своё мнение при себе.

Я невольно вспоминаю ту цепочку. Как убеждён был Коэн, что это просто глупая шутка. Может, так члены стаи выражают протест против моего присутствия?

— Юго-запад плохо обращался с Мизери. И до сих пор обращается, — замечает он.

— Вампиров общество воспринимает гораздо острее, чем людей. А юго-запад идеальный рассадник для конфликтов: три расы, ютящиеся на одной территории? Да это же катастрофа. К тому же Лоу у власти всего несколько лет. Он унаследовал пост от безумного невротика, державшего всё десятилетиями на страхе и дезинформации. Придётся потрудиться, чтобы всё это исправить.

— А у вас? Ваш прежний альфа тоже был безумцем?

Он сжимает челюсти, будто прикусывает внутреннюю сторону щеки, и рассеянно смотрит на витрину с фруктами.

— Наш бывший альфа совершал ошибки, но не из злобы, как Роско. У нас были проблемы с соседними людскими поселениями, хотя… им мы тоже кое в чём обязаны. Этот кусок нашей истории слишком важен, чтобы его забыть.

— Что ж, для таких, как мы, наполовину людей, это удобно, — говорю я.

Он берёт сетку с апельсинами, делает шаг ко мне.

— Мы живём, чтобы служить. — на секунду мне кажется, что он хочет… обнять меня? Но нет. Он просто бросает апельсины в тележку. — Почему у тебя сердце так бьётся, убийца?

У меня переворачивается желудок. Я уже хочу выдать первое попавшееся оправдание, но нас прерывает молодая женщина:

— Альфа? Можно вас на минутку? — она держит за руку мальчика лет восьми, который таращится на меня с открытым ртом. Я машу ему, он нерешительно машет в ответ, застыв где-то между восторгом и ужасом. Может, стоит предложить ему автограф. Или заработать на внезапной славе, пока есть шанс, продавать майки, выдвинуться в парламент, заключить пару выгодных контрактов.

Отвратительная мысль.

Остальная часть похода проходит на удивление приятно. Впервые со дня похищения я оказываюсь среди людей и почти могу поверить, что моя жизнь не перевернулась с ног на голову. Могу представить, что я, Серена Пэрис, журналистка Herald. Что это обычный магазин возле дома. Здесь другие бренды, выбор фастфуда удручающе скуден, а отдел по уходу за шерстью вызывает нервный смешок. Но забавно узнать, что оборотни тоже любят крекеры “как у людей”. Только у них они в форме фаз луны.

На коробке написано Lunar Bites, я фотографирую и отправляю Мизери.

— Но там хоть с арахисовым маслом? — приходит ответ.

Я беру ингредиенты для пары привычных блюд, не от голода, а по привычке. К нам подходит ещё несколько человек, жмут мне руку, дружелюбно, но неловко. Я читаю состав витаминов “для крепких костей”, изучаю чаи, трогаю на ощупь каждое одеяло в отделе. Беру свечу, нюхаю: лаванда, ветивер, лёгкий оттенок ванили. Вдыхаю глубже. Возвращаю свечу на место. Беру подушку, хотя она мне не нужна, и утыкаюсь в неё лицом.

Вся эта банальность супермаркета тупая, чудесная, уютная. Лёгкий адреналин охоты за скидками “два по цене одного”. Полка с блестящими ободками в виде единорогов. Ана бы закричала от восторга. Коэн идёт позади, оставляя пару шагов дистанции, думает, что я хочу побыть одна.

А я ведь не нуждаюсь ни в прокладках, ни в тампонах. У меня никогда не было менструации. Меня не смущает пользоваться его шампунем, он пахнет божественно. Зубную щётку он уже дал. А увлажняющий крем… кажется, это просто лишние усилия. Раньше я фанатела от солнцезащитных средств и до сих пор уверена, что их должен использовать каждый, но… люди вроде меня (которые не проживут достаточно долго, чтобы успеть заработать рак кожи) пожалуй, могут не заморачиваться.

— Это было приятно, — говорю я Коэну в машине.

— Покупки?

Я киваю. Потому что не знаю, как объяснить, что уже давным-давно не чувствовала себя такой нормальной. Настоящей.

— Если это твоё любимое занятие, можешь продолжать делать покупки для меня. Бесплатно. — произносит он с сухой усмешкой.

— Отлично. Тогда я, пожалуй, начну с твоих…

— Стейков из единорога. Смотри-ка, как ты цепляешься за шутки, будто от них зависит твоя жизнь.

Может, так и есть. Я откидываюсь на подголовник, поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на него.

— Спасибо за… — начинаю я, но он тут же перебивает:

— Я же говорил тебе…

— Да ладно тебе.

— …просто вытри, чёрт возьми, в доме пыль…

— Послушай, я… — я провожу ладонью по глазам. Он мгновенно замолкает.

— Как думаешь, вампиры уже знают, что я здесь?

— В этом я абсолютно уверен.

Я склоняю голову.

— Ты когда-нибудь не бываешь уверен?

— В чём именно?

— Ну… вообще. Бывает ли, что ты сомневаешься?

— Не особо. Нет.

— Это что-то вроде альфа-штуки?

Он пожимает плечами. Думаю, это значит: нет, просто его личная особенность. Что ж, прекрасно. От этого обмена репликами я тихо смеюсь, даже если этот разговор едва ли можно назвать настоящим. Какая у меня, однако, богатая фантазия.

— Ну, — говорю я, — будем надеяться, что эта уверенность на меня хоть немного перейдёт.

Он качает головой и тянется ко мне. Его тёплые, шершавые пальцы убирают выбившуюся прядь волос за ухо и мгновенно в животе вспыхивает жар, пробегает вверх по позвоночнику, бьёт током в мозг. Будто внутри загорается лампочка. Это совсем не похоже на Коэна. Похоже, он сам удивлён не меньше меня, но руку не отдёргивает. Мир будто исчезает остаёмся только мы двое.

— Вообще-то, — шепчу я, — у меня есть идея. Как выразить благодарность, которую я не могу сказать словами.

— Мы это уже обсуждали, — его голос звучит так же тихо, почти бархатно. — Можешь протереть пыль.

— Проблема в том, что в твоем доме нет пыли.

— Тогда куплю ещё бесполезного барахла, лишь бы занять тебя делом.

— Нет, я думала… а что, если… — теперь моя очередь тянуться к нему. Он явно не привык к тому, что люди, что я, прикасаюсь к нему первой. Наверное, у тех, кто стоит на вершине пищевой цепи, не так уж много поводов для спонтанности.

Но он не отстраняется, когда я прикасаюсь к локонам, вьющимся у него на шее.

— Что, если я немного приведу тебя в порядок? Сделаю тебе преображение.

— Что-что?

— Ну, ты понимаешь. То, о чём мы с Картером говорили. Ты выглядишь, как крестьянин из средневековья, который вот-вот сдохнет от чахотки. А я в этом деле профи.

Похоже, я теряю над собой контроль. Или, может, во мне поселился какой-то особенно глупый дух, потому что я провожу запястьем по его шее, по нежной коже, будто хочу… потереться о него. Оставить свой след. Каждый инстинкт во мне вопит. Ближе. Ещё! Пусть он пахнет тобой.

Но дыхание Коэна сбивается, он вздрагивает, вероятно, от отвращения и отворачивается. Я заставляю себя отдёрнуть руку. Откашливаюсь.

— Ну, по крайней мере, я опытная любительница. У Мизери ведь даже была стадия маллета. Сейчас, кажется, это называют «му́ллет».

— Ага, — его голос хриплый. — Это было до или после того, как она поковырялась в твоём мозгу своей магией?

— Наверное, где-то в процессе. — когда он успел завести мотор? Мы ведь сидим в машине, а мне уже трудно думать. Всё плывёт. — Впрочем, с тобой я тоже могла бы это сделать.

Он вздрагивает, проводит ладонью по лицу.

— Господи, ты хоть слышишь, что несёшь?

— А я могла бы тебя побрить! — выпаливаю я. — Раньше я ведь брила ноги, когда ещё старалась выглядеть прилично. Всё время. Ну, не совсем всё, только перед свиданиями. Но я ни разу себе вену не перерезала. Кажется.

— Как успокаивает, — бормочет он, опуская окно. В салон врывается прохладный воздух, мы оба глубоко вдыхаем. Голова проясняется.

— Пожалуйста. Разреши мне сделать тебя красивым.

— Я уже красив. Я, чёрт возьми, ослепителен.

Я вздыхаю.

— О, если бы только ты мог принимать лекарства, чтобы…

— …вылечить мой злобный нарциссизм?

Откуда он всегда знает, что я собираюсь сказать?