— О, чёрт. — она смеётся и тут же возвращает трансформацию. — Прошло несколько месяцев с тех пор, как я последний раз была в человеческом облике дольше одного дня. Похоже, уже не привыкла.

Ана рассказывала мне нечто похожее: «Когда я была на Севере, дядя Коэн четыре дня был в облике волка и ни разу не возвращался в человеческий вид», говорила она, так же взволнованно и возмущённо, как в тот момент, когда я объяснила ей, что Искорка не сможет производить котят, потому что его яйца лежат в контейнере для биологических отходов ветеринарной клиники.

Здесь волчья форма норма. Человеческая форма где-то между неизбежным раздражением и унизительным ограничением, которым подвержены лишь наименее доминантные оборотни.

— Превращайся, не стесняйся, — улыбаюсь я Амандe.

— Почему бы нам не пробежаться вместе в лесу?

Мой живот вдруг становится свинцовым.

— Я…

— Постой, у тебя ведь звонок, да?

— Какой звонок?

— Генетик с Юго-Запада. Джуно? Она хочет что-то тебе сказать, но Коэн попросил, чтобы я напомнила, что ты можешь не разговаривать с ней, если не хочешь. Может, лучше вместе побегаем по грязи? — спрашивает Аманда сладко, и, как бы мне ни хотелось избегать разговоров о генетике…

Я глубоко вздыхаю, веду себя как взрослая.

— На самом деле, я с нетерпением хочу услышать, что Джуно мне скажет.

***

Встреча с Джуно, генетиком, могла означать только одно: она загрузила мою ДНК в Большую Научную Машину, а Большая Научная Машина выдала информацию о моих кровных родственниках.

Всю жизнь я металась между желанием узнать хоть что-то о своих родителях и стремлением этого избежать. Не самая типичная позиция для сироты или всё же типичная? Я уверена, что некоторые из нас постоянно стремятся раскрыть своё прошлое, чтобы лучше управлять будущим, и это всё терапевтическая болтовня, тогда как другие так же равнодушны, как и я. Дети, воспитанные так же, как я, вырабатывают особый прагматизм, основанный на понимании того, что ничто не защитит тебя от суровой реальности.

На «Дне карьеры» во втором классе, когда я сказала учителю, что хочу стать журналисткой, он, смеясь, ответил, что скорее всего меня найдут мёртвой в кювете до восемнадцатилетия. Никакая гиперопекающая мама не ворвалась, чтобы серьёзно поговорить с директором. Когда столовая подавала нам испорченного цыплёнка, отчего наша спальня превращался в мишень для взрывной рвоты, ни один заботливый отец не пришёл обеспечить нас достаточным количеством жидкости. Когда странный уборщик с легко обнаруживаемым уголовным прошлым настаивал, чтобы наблюдать за нами при переодевании после уроков физкультуры, никакой надзиратель не пришёл его арестовывать.

Мы сами заботились о себе и справлялись. Конечно, немного тоски по потерянным семьям не помешало, но привязанность, как и злоба, требует много энергии, которую можно было бы потратить… ну, например, на издевательства над другими сиротами, по крайней мере, таков мой далеко не уникальный опыт. Если бы Рут из приюта лучше справлялась со своими эмоциями, она, возможно, не заставила бы меня пить воду из унитаза только потому, что я отказалась отдать ей свой бутерброд.

Так что я не проводила жизнь в поисках родителей. Шансов на удовлетворительный результат было мало. Либо мои родители хотели избавиться от меня (трагично, до слёз, отличная основа для развития травмы), либо их заставили отдать меня (трагично, до слёз, тоже отличная база для травмы). Ни один вариант не ведёт к счастливому концу. Конечно, в зависимости от того, какая моя биография откроется, уровень отвержения, самоненависти и обычной повседневной жизни, который мне предстоит пережить, может сильно различаться. Но если отчёт Джуно не включает машину времени и новую жизнь, где мама, папа и я счастливы в пригороде, и я, возможно, смогу плюнуть в кофе Рут, сомневаюсь, что что-то хорошее из этого выйдет.

Иногда незнание действительно благословение.

И всё же примерно два месяца назад, после того как я услышала прогноз доктора Хеншоу, я решила не возвращаться сразу к Мизери. Вместо этого я пошла к Джуно и сказала ей, что наконец готова, чтобы она сверила мою ДНК со всеми доступными базами данных, чтобы узнать, найдётся ли хоть один мой родственник.

Возможно, это было напоминание о собственной смертности, что пробудило во мне любопытство. Возможно, я боялась, что моя жизнь была бессмысленной и после меня не останется ничего. Возможно, я просто убивала время. В любом случае, теперь я сижу за столом в комнате, где спала прошлой ночью, завернувшись в толстое одеяло. Я бы так хотела, чтобы Мизери была со мной на этой встрече, но сейчас день, а вампиры днём только дремлют. Я не хочу её беспокоить.

И вот я беру звонок и вижу, что Мизери сидит рядом с Джуно, широко зевая, так что её клыки отлично видны, и у меня сжимается сердце.

— Ей не обязательно быть здесь, — сообщает Джуно.

— Эй! — возмущённо восклицает Мизери. — Но я должна!

Джуно её игнорирует.

— Я объясняла ей концепцию конфиденциальности несколько раз.

— Серена хочет, чтобы я была здесь, да?

— Она может остаться, — говорю я с нарочито равнодушным тоном, что заставляет Мизери послать мне воздушный поцелуй.

Джуно почти патологически серьёзна, но приятна И алгорит, с помощью которого я структурирую свои мысли, чтобы понять, кто друг, а кто нет, имеет всего одну развилку: пытался ли кто-нибудь убить меня или Мизери? Нет? Отлично. Устроим себе день релакса. Прокатимся на зиплайне. Обменяемся избыточной информацией о мочевых инфекциях.

— Прежде всего, я хочу сказать, как мне жаль, что у тебя был такой неприятный опыт с консультантом по человеческой генетике. Его пригласили как эксперта, и он не имел права разглашать сведения о твоём здоровье.

— Ох. — я проглатываю слюну. — Ничего страшного. Уверена, он не хотел…

— Его поведение было неприемлемым, и твоя, и Коэна злость полностью оправдана. Его отстранили, и дело расследуется. — когда Джуно говорила с Коэном о моей ярости? — Во-вторых, извиняюсь, что только сейчас связалась с тобой. Уверена, ты уже с нетерпением ждала результатов…

— Нет, — весело сообщает Мизери. — Её избегание это то, из чего делают мечты психиатров.

Джуно недоумённо моргает.

— Итак, Серена, причина, почему поиск занял столько времени, в том, что мне пришлось сверять ДНК твоего отца через несколько баз данных оборотней, и…

— Моего отца? Ты имеешь в виду… мой отец был оборотнем?

— Да. — она выглядит удивлённой. — Я думала, ты знаешь. Эта новость распространилась среди людей, как слух. Мэдди сказала, что общественность должна об этом узнать, и… Мне жаль.

— Всё в порядке. Это не твоя вина, что я последние месяцы пряталась, как в скорлупе, и… — я качаю головой, ожидая, как изменится моё восприятие себя. Я никогда по-настоящему не формулировала это словами, но где-то в части мозга, где нет слов, а есть только множество, множество вайбов, я предполагала, что моя мать оборотень. Вероятно, потому что это было…

— Я не такая, как она, — говорю я. Ощущение облегчения осязаемо.

— Не такая как кто?

— Ана.

Джуно кивает.

— Верно.

— Значит… Значит, исход будет другим?

— Исход? Чего?

— Ну… есть просто… другие проблемы. Она ведь не умрёт в двадцать пять, да?

— Вероятно. Наши данные основаны всего на двух людях, но у вас есть явные различия. Ты более человечна. Ярче кровь, более низкая базальная температура, менее острые чувства. Ана не хочет превращаться, но она не смогла бы пройти за человека в твоём возрасте. Так что да, можно считать, что разные генотипы ведут к разным фенотипам.

Мизери внимательно меня разглядывает.

— Ты, похоже, рада.

— О, нет, нисколько, — отвечаю я, прежде чем на мониторе выскочит моя улыбка. Выгляжу так, будто вот-вот станцую от радости. Наверное, потому что это так и есть. — Я просто устала. Пожалуйста, продолжайте.

Джуно покупает моё объяснение. Мизери обмануть сложнее, но я уже много лет скрываю от неё некоторые вещи. Ради её же блага, вспоминаю я, стараясь не смотреть на неё, когда меняю тему.

— По каким признакам вы определили, что мой отец был оборотнем?

— Мы изучили митохондриальную ДНК.

— Понятно. И митохондриальная ДНК передаётся в основном от матери ребёнку.

Когда я вижу ошарашенное лицо Мизери, спрашиваю:

— Что?

— Ничего. Просто посмотри на себя. Настоящая учёная.

— В университете биология была у меня основным предметом.

— И с тройкой ты получила какие-то знания?

— Руки прочь от моих оценок.

— Но они такие захватывающие, что их можно читать в постели.

— К тому же это была почти четверка.

— Вот это женщина в науке!

Она заслуживает, чтобы я показала ей средний палец, а Джуно своим прочищением горла сигнализирует, что одобряет.

— Я сравнила твою ДНК с базами данных, чтобы найти твоих генетических родственников, но на Юго-Западе никого, чья ДНК совпала бы с твоей, нет.

— Значит… родственников нет?

— Можно быть почти уверенными, что твой отец не принадлежал к Южно-Западному племени.

— Жаль, — говорит Мизери с разочарованием, будто надеялась на эту общность. Чтобы её дом был моим домом тоже.

— Поэтому я расширила поиск на другие стаи, — продолжает Джуно. — Что сильно усложнило дело.

Мизери фыркает.

— На моей бинго-карточке не было пункта «другие альфы позволят тебе пользоваться их драгоценными данными».

— Отлично, потому что они этого не сделали. Но когда лично обратилась к Лоу, большинство дало согласие. А те, кто всё ещё отказывались… передумали после того, как Коэн с ними поговорил. — её безэмоциональное лицо ясно даёт понять, что «поговорил» это мягко сказано. — И здесь начинается сложность. Мне не предоставили прямой доступ к базам данных. Их генетики сравнивали ДНК Серены. Нам остаётся только надеяться, что они хорошо справились и базы данных содержатся в порядке.

— И ты им доверяешь? — уточняет Мизери.

Джуно колеблется.

— Думаю, да. Серена… по многим причинам крайне желанна. Если бы какая-то стая могла заявить на неё права, это произошло бы. Но этого не случилось.

Мизери чешет голову.

— Подруга, тебя аист принёс?

— Может быть? Я могу происходить с другого континента?

— Это объяснило бы многое. Лоу имеет связи в Европе, и мы изучаем эту возможность. Но более вероятно… — Джуно замолкает. Наши взгляды встречаются. — Есть американская стая, чья структура претерпела несколько крупных изменений. Большинство записей утрачено.

— Ладно. И ты собираешься сказать нам, о какой стае речь, или…?

— Не нужно, — перебиваю я Мизери, потому что уже знаю ответ. — Это Северо-Западная стая, да?

Перевод: Кристен | Весь цикл

Глава 10

Она расчёсывает волосы, склоняя голову вперёд, разделяет пряди и будто не замечает весь мир вокруг. Не видит, что он стоит в дверях. У него свободный обзор на её обнажённую шею: нежную, беззащитную, доступную.

Это настолько неприлично, что ему остаётся лишь извиниться.

Мизери задаёт единственный уместный вопрос:

— Как вообще можно потерять генетическую базу данных? Ладно, да, Коэн вспыльчив, но даже он не мог бы её просто… куда-то деть.

— «Уничтожена» более точное слово, — отвечает Джуно. — Думаю, это был несчастный случай.

— Несчастный случай? Какой именно?

Джуно колеблется долю секунды.

— Пожар. Двадцать лет назад.

Я вспоминаю, что рассказывал мне Алекс.

— Это как-то связано с тем, что северо-западная стая раскололась на несколько фракций?

— Прости. — ещё одна почти незаметная паузаот Джуно. — Я мало что знаю о причинах.

Я обмениваюсь с Мизери молчаливым взглядом, но говорящим о том, что она тоже почувствовала что-то неладное.

— А что насчёт моей… матери? — слово звучит странно во рту, будто чужое. — У людей ведь тоже есть базы данных?

— Не такие обширные, как у нас. У них регистрация в основном добровольная. Биотехнологические компании предлагают персональные тесты. Они охватывают лишь небольшой процент населения континента. Но я попробую.

Я машинально потираю шею, размышляя, какие варианты у меня остались. Не ожидала, что разочарование будет таким сильным. Но ничего. Можно ведь и не знать…

— Серена, — осторожно говорит Джуно, — я понимаю, вопрос деликатный, но… Мизери упомянула, что ты не помнишь детство. Это правда?

Я киваю.

— А есть ли хоть что-то из ранних воспоминаний, что могло бы помочь сузить поиск?

— Не особо, — качаю головой. — Я едва…

Как тебя зовут, малышка? Ты знаешь, как связаться с твоими родителями? Она проведёт в машине несколько часов. Давайте убедимся, что всё это время она будет без сознания. Ты с ума сошёл? Терпеть не могу глупость. Может, она будет спать в другой кровати, подальше от моей? Пустяки. Просто пустыня, ничего особенного. Никогда не видела кактусовую грушу?

Я снова качаю головой.

— Я начала блокировать воспоминания о детстве, когда мне было семь или восемь, но кое-что отрывочное помню из более раннего времени. Самое первое Париж, маленькое человеческое поселение к северу от города. Был апрель, и мне… — я делаю паузу. — Они предположили, что мне около шести. Сказали, я просто зашла в офис службы опеки, не понимая, как туда попала. Никто из местных меня не узнал, даже когда расширили поиски. Я не помнила собственного имени, а медсёстрам надоело звать меня «девочкой». Тогда одна из них назвала меня Сереной в честь своей матери. И… имя так и прижилось.

— Жаль, что не всех можно назвать в честь состояния вечных страданий, — замечает Мизери. — Например, просто назвать меня Боль.

Её ухмылка возвращает меня в реальность. Я улыбаюсь в ответ.

— Какая упущенная возможность. — мне не хочется признавать, но моё эго явно раздулось. — Учитывая, что меня годами тайно наблюдали, я была уверена, что у людей должны быть на меня толстенные досье.