— Да, — говорю я тихо.

— Жаль, — произносит он. — Потому что я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

— …Что?

Он подаётся вперёд, глаза темнеют, и в них мелькает что-то дикое, первобытное.

— Я хочу, чтобы ты боялась, Серена. Чтобы боялась меня так сильно, что тебе и в голову не пришло ослушаться. Хочу, чтобы ты чувствовала, моя рука на твоём горле, мягком, беззащитном, и чтобы страх, что я разорву его, был настолько живым, что в следующий раз, когда я прикажу тебе сделать что-то ради твоей собственной, блять, безопасности, ты даже на секунду не подумала ответить что-то, кроме: «Да, Альфа».

Последние слова он выдыхает так близко к моему лицу, что я чувствую жар его дыхания на своей щеке. И вот в чём дело. Он действительно страшен. Он может вспороть меня, как перезревший фрукт. И способен заставить меня делать всё, что захочет. Я видела, как на него смотрят его помощники. С уважением, доверием, привязанностью… и всё же с осторожностью.

Я слышала, как Лоу и Мизери о нём говорили. Они знают, что в Коэне есть нечто непредсказуемое. И всё же моя единственная реакция на его угрозы это маленькая, извиняющаяся улыбка. Он не просил, чтобы я стала его парой. Я не просила быть гибридом. И всё же мы оба здесь.

Я ничего не могу с собой поделать. Поднимаю руку и провожу тыльной стороной пальцев по его щеке. Едва ощутимое прикосновение, почти невесомое. Но по руке тут же пробегает электрическая дрожь, зовущая к большему.

Мышцы Коэна напрягаются. Он отстраняется, закатывает глаза и отходит от меня, холод снова просачивается в мои кости.

— Ты просто заноза, — бормочет он почти ласково.

— Я знаю, — я сжимаю губы. — И всё равно спасибо за…

— Серена.

— Я знаю, но я должна это сказать, и…

— Прополи цветочные клумбы Соула, и мы в расчёте.

Он разворачивается на каблуках. Он что, собирается уйти?

— Ты идёшь спать? — окликаю я его.

— Когда закончу. — он не уточняет, с чем именно.

— А где ты будешь спать?

— В этом доме полдюжины кроватей.

Какой ответ, а точнее никакой. И, видимо, он не поклонник фраз вроде «спасибо» или «спокойной ночи», потому что просто открывает дверь и…

— Коэн?

Он останавливается. Оборачивается с выражением лица, которое одновременно терпеливое, раздражённое и равнодушное. Идеальное лицо альфы, у которого «есть дела поважнее».

— Просто… — я с трудом сглатываю. — Эта… история с «парой».

Его лицо не выдаёт ни малейшей эмоции. Его биологическая склонность хотеть секса со мной, кажется, интересует его не больше, чем любимый вкус йогурта у подростков.

— Остальные в твоей стае знают?

Он пожимает плечами. Всё, над чем я ночами ломаю голову, его совершенно не волнует.

— Все знают.

— То есть ты не… это не секрет?

— Мы позаботились о том, чтобы каждый оборотень знал, Серена.

— А. Почему?

— Ни один оборотень в здравом уме не посмеет к тебе прикоснуться, если подумает, что ты мне дорога.

Если подумает, что я ему дорога.

Я чешу затылок.

— И они думают, что мы…?

— Нет. Мы и это прояснили.

— То есть они знают, что я твоя пара, но мы не вместе?

— Верно.

— И тебя это не смущает?

— С чего бы?

— Не знаю… просто… ты ведь большой, злой альфа. Их вожак. Я думала, может, ты хочешь…

— Избежать унижения от того, что меня отвергли? — он коротко, почти насмешливо фыркает. — Серена, есть вещи и похуже.

Правда? Не уверена. Взлёты и падения моей жизни всегда тесно связаны с тем, чувствую ли я себя желанной или нет. Но Коэн не человек. И уж точно не тот, кто стал бы рыдать на терапии из-за какой-то «детской травмы». Можешь любить меня, можешь ненавидеть, мне всё равно. Боже, сколько раз он должен это повторить, прежде чем я запомню?

— Прости. Не знаю, зачем спросила. Просто устала.

— Понимаю. Если бы у тебя только было где поспать…

Его сарказм пронзает меня, как удар молнии.

— Ненавижу тебя, — произношу мягко.

— Проверить, нет ли чудовищ в шкафу?

— Нет. Я знаю, где они прячутся.

— Принести тебе стакан воды? Причесать волосы ровно сто раз? Или нужен, мать его, ночной горшок?

Я невольно смеюсь, качаю головой, и, прежде чем успеваю выдавить «спокойной ночи», его уже нет. Сердце кажется пустым. Я стараюсь не обращать внимания, несколько минут хлопаю подушку, устраиваюсь поудобнее и проваливаюсь в глубокий сон.

***

Начинается всё, как обычно. То есть красиво. Интересно, правда ли, что по мере приближения к концу наши сны становятся всё банальнее? Раньше мои сны могли быть глупыми, весёлыми, иногда пугающими.

Но в последнее время только одно: секс.

И это ведь так… безыдейно. Я могла бы видеть замки, оленей с рогами из желе или пиццу, парящую в небе. Но нет, только грубые руки, скользящие по моим коленям, и голая, блестящая от пота кожа. Запахи тела. Влажное, липкое, туманное тепло. Укусы в упругие мышцы.

Глухое рычание. Шёпот чего-то тёмного, прекрасного, того, что я не могу расслышать.

И смех у моего горла. Пылающие щёки, жар по всему телу, настойчивые прикосновения, не отпускающие. Боль, которая не боль.

Судороги удовольствия. Твёрдая хватка. Пульс чего-то голодного, требовательного. Сбитое дыхание. Резкий вдох. Глубокий, гулкий бас, проходящий сквозь всё тело. Тихий выдох. Жёстко и мягко. Небрежный, ленивый ритм.

Это даже не настоящий секс. По крайней мере, насколько я могу судить. Это только отдельные фрагменты, разбросанные детали, но они полностью захватывают мой разум.

И всё это было бы даже… приятно если бы я не просыпалась.

Из моей груди вырывается сдавленный стон, и я зажимаю рот рукой.

Я больше не теряю времени. Я уже знаю, что ждать бесполезно. Боль не уйдёт сама. Температура только растёт, и жар может буквально меня убить. Я вцепляюсь в край матраса, кое-как сползаю с кровати и ползу в ванную. Опускаюсь на мягкий коврик, дрожу, потею, плачу и вот теперь всё действительно начинается. Иногда ночью приходит только лихорадка. Иногда желудок тоже требует своего.

В ту первую ночь, когда меня вырвало, я, к счастью, уже стояла над унитазом. Запах кислоты, болезни, гнили заставляет содрогнуться сильнее, но как только приступ проходит, боль отступает достаточно, чтобы я смогла вдохнуть. И тогда я возвращаюсь к главной проблеме: я буквально заживо горю.

Может, я преувеличиваю. А может и нет. Станут ли мои органы плавиться, если я не сделаю следующий шаг? Так оно и ощущается. Я ползу на локтях к ванне и включаю ледяную воду. Первые секунды чистое блаженство. Холод на пылающей коже даёт облегчение. Но оно длится нелепо недолго.

Я знаю станет легче. Когда я погружусь в воду по горло, перестану чувствовать, как будто внутри меня поселилось маленькое, злобное существо, грызущее плоть и изрыгающее пламя. Но пока сердце колотится о рёбра, тело сведено судорогами, кости будто рассыпаются в пыль.

И потому остаётся только одно. Сидеть, прижав лицо к коленям, и ждать.

Глава 8

Она звонит ему как гром среди ясного неба.

Он не сохранил её номер, но он будто выгравирован в его памяти, в самых скрытых её слоях.

— Мне нужна услуга, — говорит она.

— Услуга. И я теперь… — он запинается, прикрывает рукой микрофон телефона, чтобы ответить Йорме, что уже подписал всё, что сегодня утром лежало на его столе. — Я теперь тот, к кому ты обращаешься, когда тебе что-то нужно?

— Эм… а ты хочешь быть этим человеком?

— Нет. Я не люблю делать добрые дела.

Её тихий смех вызывает в нём странный отклик.

— Дело вот в чём… Лоу сказал, что когда Ана попала под перекрёстный огонь, ты спрятал её.

— Так и было.

Он слышит, как она проводит языком по губам.

— Он сказал, что Северо-Запад лучшее место, чтобы затаиться.

Короткая пауза.

— За тобой кто-то гонится?

— Нет, нет, ничего такого. Просто… мне очень нужна передышка.

Два месяца назад.

Юго-Западная территория.

Удивительно, насколько мало врачебные кабинеты оборотней отличаются от человеческих. Хотя я должна была это предвидеть.

Когда я спросила Лоу, есть ли у его стаи «какой-нибудь целитель или кто-то вроде того», он посмотрел на меня тем своим лицом в духе «в прошлой жизни я, должно быть, растоптала кучу щенков, чтобы заслужить такие вопросы» и ответил:

— Да. Мы называем их врачами. У них есть дипломы и всё такое.

Очевидно, проблема тут во мне.

Когда Мизери впервые привела меня в вампирскую территорию, я ожидала плащей с высокими воротниками, алого бархата, коллекции надменных мексиканских летучих мышей.

Вместо этого я увидела офисные здания и мужчин в костюмах, брокеров, которые толпились в лифтах и орали в телефоны, будто их жизнь зависела от криптовалюты.

Даже Оуэн, брат-близнец Мизери, выглядел не как властелин тьмы, а скорее как потерянный, равнодушный красавчик с папиными проблемами.

Хотя, возможно, моё впечатление о нём немного испортилось после того, как он всё время, пока я была в их логове, не переставал ко мне клеиться. Я никогда не рассказывала об этом Мизери и унесу эту тайну в могилу. Что, судя по всему, случится довольно скоро.

Кабинет доктора Хеншоу, к сожалению, стал ещё одним пунктом в длинном списке разочарований.

Табличка на двери с банальным «Dr. med.»? Отсутствие хоть какой-нибудь художественной картины с эволюцией от австралопитека к человеку, а потом к волку? Ни одной пугающей железной щипцовидной штуковины? Дезинфицирующие салфетки, пахнущие точно так же, как мои дома?

Как я уже сказала: разочарование. И место, и новости.

— Серена, — зовёт он. Добродушный пожилой мужчина, хороший специалист. Мои проблемы его сбивают с толку и ставят под сомнение его профессиональные убеждения, отсюда и тревога в голосе. А кроме того… сложно, наверное, сообщать такие вещи.

— Не беспокойтесь. Вы ни в чём не виноваты, — говорю я, с улыбкой спрыгивая с кушетки.

Заправляю топ в джинсы. Самое странное то, что у меня сегодня, на редкость, был действительно хороший день. Меня не тошнило. Я не падала в обморок. Мне не казалось, что все мои слизистые выжжены кислотой.

«Мой день рождения, что ли?» подумала я по пути сюда.

Спойлер: нет.

— Правда, не чувствуйте себя виноватым. Всё нормально, — уверяю я.

— Серена, я не… — он запинается, проводит рукой по густой седой бороде. — Как я уже говорил, нарушение уровня кортизола довольно распространённое заболевание у оборотней. И одна из частых причин смерти.

— Но ведь это редкость, чтобы оборотень в моём возрасте заболел CSS, — отвечаю я спокойно. — Вы сказали, что я не реагирую на лечение и что моё состояние ухудшается намного быстрее, чем обычно.

Я улыбаюсь, показывая, что внимательно слушала.

Когда я впервые пришла к доктору Хеншоу, я больше всего боялась услышать, что моя странная гибридная физиология слишком сложная загадка, чтобы можно было поставить диагноз. Мне и в голову не приходило, что болезнь окажется легко определяемой, но, к несчастью, неизлечимой.

Я признательна ему за то, что он сделал всё возможное. Он советовался с коллегами. Отправлял мои обезличенные анализы специалистам. Обсуждал результаты, просил совета, назначал дополнительные исследования.

И сегодня… ну, сегодня…

— Даже если я не могу вам сильно помочь, есть способы облегчить ваше состояние, — сказал он наконец. — Вам нужна паллиативная помощь, чтобы снять симптомы. Мы можем и должны привлечь вашу семью и близких друзей, Лоу, вампиршу… дать им как можно больше времени с вами.

— Всё в порядке, — повторяю я.

Я чувствую себя… нет, я спокойна. Я никогда не была склонна к драме, хотя Мизери любила утверждать, что я «серьёзно нестабильна», раз плачу от видео, где собаки снова встречаются со своими хозяевами. Но та лёгкость, с которой я воспринимаю новость о том, что скоро стану кормом для червей, тревожит не меньше, чем сама новость.

— Я бы не хотела никому об этом говорить.

Его глаза округляются.

— Лоу мой альфа. Мне не по себе от мысли, что я должен скрывать от него информацию, которая…

— Мне жаль, что вам не по себе, — мягко, но твёрдо перебиваю я. — Прежде чем я впервые переступила порог вашего кабинета, я уточнила, что вы не обязаны докладывать Лоу, если только…

— Только если от этого зависит безопасность стаи, — заканчивает он, нахмурившись, будто ищет лазейку. — Серена, почти у всех с CSS бывают сильные вспышки агрессии, когда болезнь прогрессирует. У вас уже случались провалы в памяти и эпизоды лунатизма. Недавно вы сказали, что за ночь исцарапали изголовье кровати…

— Не нужно пересказывать, — я стараюсь улыбнуться, чтобы смягчить слова.

Мы оба прожили эти два месяца. Пробовали таблетки, уколы, даже небольшие хирургические вмешательства. Но мне становилось только хуже.

И спокойное «Мы просто ещё не нашли правильное лечение» сменилось раздражённым: «Вы не реагируете так, как я надеялся», а потом превратилось в безмолвное нахмуренное выражение, которое я могла перевести только как: «Что, чёрт возьми, не так с вашим телом?»

И вот сегодня он наконец произнёс приговор:

— Мы с коллегами согласны, что ваш организм больше не выдержит этого чудовищного гормонального дисбаланса.

Такое состояние просто несовместимо с жизнью, ни с точки зрения физиологии оборотня, ни человека.

А скорость, с которой оно прогрессирует… Хорошо. Мы пытались. Не вышло. Но такова жизнь: иногда выигрываешь, иногда проигрываешь, а иногда это заканчивается смертью.

— Сколько у меня? — спрашиваю я.

Он не ходит вокруг да около.

— От трёх до шести месяцев.

Хорошо. Это… нормально. С этим можно работать.

— Я не могу вас достаточно поблагодарить, — искренне говорю я. Может быть, это и станет моим наследием, когда я отойду в мир иной. Благодарность. Разве не прекрасно было бы запомниться гибридом, которая не требовала поговорить с начальником, когда что-то шло не так, как ей хотелось?