О местонахождении Артема Рогозина сообщил его работодатель, когда тот наконец вышел на связь. Из-за постоянных помех на линии дежурный по части смог разобрать только то, что Рогозин находится в больнице города Клин. Это он и сообщил лейтенанту Акимову, а тот, в свою очередь, передал информацию подполковнику Устинову, так что в дорогу оперативники отправились, не имея на руках практически никакой информации.

Сто километров, разделяющие Клин и Москву, оперативники преодолели за довольно короткий срок и все равно прибыли в Клинскую городскую больницу в четверть одиннадцатого вечера. Быть может, разумнее было бы подождать утра, а не мчаться за сто километров на ночь глядя, но обоим, и Акимову, и Барышникову, не терпелось пообщаться с Рогозиным и выяснить-таки, связан ли его прогул с событиями в доме бывшей жены.

Город Клин встретил оперативников почти деревенской тишиной и темнотой. Клин считался довольно большим городом Подмосковья и насчитывал почти девяносто тысяч населения. И все же по сравнению со столицей он выглядел глухим провинциальным городишкой. Водитель Фарит Ибрагимов, бывалый путешественник, без труда нашел улицу Победы, на которой располагалась больница. Подкатив к воротам, он не стал сигналить, понимая, что в такой поздний час его все равно не пропустят на территорию лечебного учреждения.

Барышников и Акимов вышли из машины и, пройдя через калитку, которую не запирали и на ночь, пошли по пешеходной дорожке, обсаженной с двух сторон пирамидальными тополями. Тусклый свет уличных фонарей едва освещал пространство перед крыльцом центрального корпуса. Поднявшись на крыльцо, Барышников подергал входную дверь. Та оказалась закрытой, и ему пришлось стучать. Спустя долгих десять минут к дверям подошла пожилая женщина в синем халате.

— Читать не умеете или часы сломались? — не открывая стеклянной двери, прокричала она. — Там же написано: часы приема строго с десяти до двенадцати и с четырех до шести.

— Милиция, — Барышников приложил к стеклу красные корочки.

— Вот оно что! — тон женщины мгновенно изменился. Она полезла в карман и зазвенела ключами, отпирая замок. — Проходите, коль милиция.

Барышников и Акимов вошли в вестибюль. В сумраке ночи он выглядел голым и неуютным.

— Нам нужен пациент Рогозин Артем Валентинович, — сообщил Барышников. — В какой он палате?

— Да вы что, совсем ума лишились? — вновь напустилась на них женщина, тут же забыв, что перед ней представители закона. — Беспокоить больного в такой час!

— Вам что, не сообщили, по какому мы вопросу? — удивленно спросил Акимов.

— И кто же мне должен был об этом сообщить? — в свою очередь удивилась женщина.

— Вас как зовут, гражданочка? — вступил в разговор Барышников.

— Я вам не гражданочка, — оскорбилась женщина. — Я ночная дежурная, а зовут меня Степанида Егоровна. Только вам это не поможет, к пациентам я вас все равно не пущу!

— Тогда зовите начальство, — приказал Барышников.

— Начальство все по домам разошлось, — заявила Степанида Егоровна. — Врачам, знаете ли, тоже сон необходим.

— Но ведь кто-то из врачей остается на ночь в больнице? — напомнил Барышников. — Не одна же вы за всем присматриваете?

— Врач дежурный остается, — согласилась Степанида Егоровна. — И младший медперсонал: медсестры, санитарки, из хирургии кое-кто, на случай экстренных ситуаций.

— Вот и зовите дежурного врача, — потребовал Барышников. — И не тяните время, а то ведь мы можем вас и привлечь за отказ сотрудничать со следствием.

— Ох, шустрый какой, всех бы ему «привлечь», — возмутилась Степанида Егоровна. — Ладно уж, стойте здесь, схожу за дежурным врачом.

Она зашагала в сторону подсобных помещений, а Барышников и Акимов остались дожидаться у двери. Дежурный врач появился через несколько минут. Он поспешно прошел через вестибюль и, протянув руку для рукопожатия, представился:

— Живайкин Алексей Александрович, дежурный врач-хирург общей практики, — он поочередно пожал руки оперативников и чуть смущенно произнес: — Прошу простить за холодный прием. Степанида Егоровна у нас с крутым нравом, а я, грешным делом, забыл ее предупредить. Звонок из Москвы поступил как раз в тот момент, когда я готовился к экстренной операции, вот и вышла накладка.

— Ничего страшного, Алексей Александрович, — заверил врача Барышников, представившись сам и представив Акимова. — Мы понимаем, что у вас работы не меньше, чем у милиции.

— Пройдемте в комнату отдыха, — предложил Живайкин. — Там нам будет удобно беседовать да и чайком побаловаться можно.

Они прошли через узкий коридор, выкрашенный до середины стены светло-зеленой краской, а выше — белой, миновали застекленную дверь с табличкой «Ординаторская» и оказались в уютной комнате пять на пять метров, уставленной мягкими креслами и парой диванов. Вдоль одной из стен располагались столы-тумбы и навесные шкафы для посуды. В углу стоял двухлитровый алюминиевый электрический чайник с крышкой. Черный провод тянулся от нижнего края чайника к электророзетке, над которой специально для него заботливая рука прикрутила небольшой крючок. Сняв шнур с крючка, Живайкин проверил объем воды и после этого воткнул вилку в розетку.

— Вторую смену без перерыва, — как бы извиняясь, объяснил он, — поесть некогда. Вот, воспользуюсь представившейся возможностью, хоть с вами посижу, горяченького чаю выпью.

— Нам, собственно, не с вами нужно пообщаться, — начал Барышников. — Мы приехали ради вашего пациента, Рогозина Артема.

— Понимаю, понимаю, но он сейчас спит. Он перенес серьезную операцию, так что силы будет восстанавливать довольно долго, а сон, как известно, лучшее лекарство.

— Операцию? — брови Барышникова удивленно поползли вверх. — Не думал, что все так серьезно.

— Увы, такое случается, — пожал плечами Живайкин.

— Не подскажете, какого рода операция? — поинтересовался Барышников. — Или это врачебная тайна?

— Никакой особой тайны нет, — Живайкин улыбнулся. — На самом деле насчет врачебной тайны слухи слегка преувеличены. Мы имеем право оглашать диагноз как родственникам пациентов, так и представителям власти. Я имею в виду хирургическое отделение. В психиатрии, например, или в онкологии ситуация несколько иная, но у нас, в экстренной хирургии, без огласки никак не обойтись.

— Так что же за диагноз у Рогозина? — переспросил Акимов, вступая в разговор.

— Прободение язвы, — Живайкин перевел взгляд с Барышникова на Акимова. — Вы знаете, что это такое?

— Только в общих чертах, — за двоих ответил Акимов.

— Это осложнение заболевания желудка или двенадцатиперстной кишки. В случае с Рогозиным — желудка. На стенках желудка образовались язвочки разного размера, в одной из которых произошла перфорация, или, простыми словами, появилось отверстие, через которое содержимое желудка начало вытекать в брюшную полость. Это, в свою очередь, вызвало острое воспаление — перитонит.

— Его оперировали вы? — догадался Барышников.

— Совершенно верно. В тот день я нес ночное дежурство, — подтвердил Живайкин. — Рогозина доставили по скорой со следующими симптомами: резкая, так называемая кинжальная, боль в животе, тошнота, рвота, побледнение кожи. Состояние было крайне тяжелым, и я принял решение о проведении немедленной операции. Надо сказать, мы еле успели. Я провел резекцию желудка, так как ушивание уже не помогло бы. Далее мы провели промывание брюшной полости, влили в него две дозы донорской крови, накачали антибиотиками и перевели в реанимацию. В настоящий момент его состояние не вызывает опасений, но, конечно же, он еще очень слаб.

— Как долго он у вас находится? — задал главный вопрос Барышников.

— Восемь дней, — ответил Живайкин. — Но в сознание он пришел только два дня назад. Все остальное время он приходил в себя лишь на короткие промежутки времени. Примерно от двух до десяти минут. Это вам о чем-нибудь говорит?

— О многом, — переглянувшись с Акимовым, произнес Барышников, а про себя подумал: «Главный подозреваемый со счетов слетел. Что же дальше?»

— По выражению вашего лица вижу, вы рассчитывали на другой ответ, — заметил Живайкин.

— Совершенно верно, — подтвердил Барышников.

— Вы все еще настаиваете на беседе с больным? — Живайкин вновь перевел взгляд с Барышникова на Акимова.

— Теперь это уже не имеет значения, — Акимов невесело улыбнулся. — Все, что нам необходимо было узнать, мы узнали от вас.

— Могу я спросить, в чем вы его подозревали? — осторожно осведомился Живайкин.

— Думаю, это тоже уже не секрет, — Акимов бросил быстрый взгляд на капитана, дождался одобрительного кивка и продолжил: — Его бывшая жена убита в своей квартире два дня назад. Были основания считать, что именно Артем Рогозин причастен к ее гибели.

— Вот оно что! Жуткая история, — ошарашенно протянул Живайкин. — Надо же такое невезение! Сам только-только на волосок от смерти был, а теперь еще это… — Он немного помолчал, прежде чем задать вопрос: — Скажите, вы собираетесь сообщить ему о смерти жены?

— Бывшей жены, — напомнил Акимов.

— Пусть так, — Живайкин нетерпеливо отмахнулся от замечания старлея. — И все же для него известие может стать настоящим ударом, а в его состоянии даже незначительные волнения противопоказаны.

— Предлагаете нам сделать вид, что ничего не случилось? — осторожно предположил капитан Барышников.

— Нет! Конечно нет. Как вы вообще могли такое предположить? — на лице Живайкина отразилось негодование. — Просто хотел бы порекомендовать не волновать моего пациента среди ночи. Я понимаю, вы ехали сюда из Москвы не ради того, чтобы со мной чайку попить, но если есть возможность отложить разговор с Рогозиным до утра, я как лечащий врач был бы вам весьма благодарен.

— Боюсь, мы не сможем выполнить ваши рекомендации, — с искренним сочувствием отказал Барышников. — Если бы речь не шла об убийстве…

— Из ваших слов я понял, что теперь вам известно, что Артем Валентинович непричастен к убийству, так почему не подождать? — Живайкин не терял надежды настоять на своем. — Зачем травмировать человека понапрасну? Ей он уже ничем не поможет, да и похороны, раз он уже не является ее мужем, не его забота.

— Не скажите, Алексей Александрович, — возразил Барышников. — Как раз теперь нам просто необходимо побеседовать с Рогозиным как можно быстрее. Мы ищем преступника, совершившего кровавое злодеяние. Возможно, даже не одно. А ваш пациент может владеть информацией о преступнике, ведь он продолжал общаться с Натальей. В такой ситуации вполне логично предположить, что если незадолго до смерти у Натальи были неприятности или конфликты или произошло еще что-то подозрительное, то она, по старой привычке, поделилась проблемами с бывшим мужем. Чем раньше мы обо всем узнаем, тем больше шансов поймать убийцу.

— Да, да, конечно, — тут же пошел на попятный Живайкин. — Об этом я как-то не подумал. Что ж, пойдемте, я отведу вас к нему.

Вместе с дежурным врачом оперативники поднялись на второй этаж. У палаты под номером семнадцать Живайкин остановился.

— Подождите в коридоре, — попросил он. — Рогозин в палате не один, так что мне нужно подготовить его соседей.

— Не проще вызвать Рогозина сюда? — спросил Барышников.

— Ему еще нельзя вставать с постели, — напомнил Живайкин.

— Хорошо, тогда мы ждем, — согласился Барышников.

Дежурный врач скользнул за дверь, а через минуту оттуда послышались недовольное ворчанье. Что и кто говорил, разобрать было невозможно, да оперативники и не прислушивались. Оба думали о том, какими словами сказать человеку, находящемуся на больничной койке, что его жена не просто умерла, а зверски убита. Как такое вообще можно сказать? «Ничего не поделаешь, — думал Барышников. — Такова наша работа. Милиционеры редко приносят хорошие известия, и люди давно привыкли к этому». Лейтенант Акимов же размышлял о том, что даже самое крепкое алиби не всегда достоверно. «Что, если он все же причастен к преступлению? Он мог намеренно лечь в больницу, чтобы обеспечить себе алиби, а мы сейчас будем распинаться перед ним, сочувствовать и щадить. А он будет лежать, смотреть на нас честными глазами, а в душе потешаться над тем, как ловко нас провел. Нет, все-таки сообщать дурные новости — мероприятие со всех сторон неприятное».

После непродолжительного ожидания дежурный врач выглянул из палаты и пригласил оперативников войти. Реанимационная палата походила на все советские больничные помещения того времени: узкая, с высокими потолками, окрашенными в казенный белый цвет, который давно пожелтел от времени. Две узкие створки окон, наглухо закрытые и замазанные масляной краской (результат многолетних «обновлений» оконных рам). За окнами незамысловатые решетки из стальной арматуры, окрашенные всё в тот же грязно-белый цвет. На стене неподалеку от входа — большой плакат с символикой красного креста и полумесяца и лозунг-призыв: «Вступайте в общество Красного Креста!» Под ним — простой тетрадный листок с распорядком дня палаты, наклеенный прямо на стену.

В палате стояли всего две кровати, расположенные по обе стороны от окна. На той, что слева, лежал седовласый старик. Длинные нечесаные волосы разметались по подушке, веки чуть подрагивали. При каждом вздохе грудь вздымалась словно в последний раз, извергая из горла затяжной сдавленный хрип. Старик спал, явно находясь под действием обезболивающих и успокоительных средств.

На второй кровати лежал более молодой мужчина, это и был Артем Рогозин. Его худое лицо было восковым, глаза запавшие. Застиранная больничная сорочка в мелкий цветочек была распахнута на груди. На коже виднелись следы от электродов кардиографа. Капельница с физраствором висела на металлической стойке, и ее трубка входила в вену на левой руке больного, перемотанной бинтом. Над изголовьем висел плакат: женский силуэт на фоне арочного окна и предупреждение «Соблюдайте тишину». Мужчина лежал, устремив пустой, безразличный взгляд в потолок. Казалось, на вошедших он не обратил совершенно никакого внимания.

Какое-то время Барышников и Акимов оставались стоять, не решаясь приблизиться к кровати. Воздух в палате был спертый: запах хлороформа и еще чего-то больничного навевал тоску и безысходность. В углу стоял столик с медикаментами, рядом лежала записка врача, написанная неразборчивым почерком. «Наблюдение. Строгий постельный режим», — вытянув шею, прочитал Барышников.

— Артем Валентинович, вот эти люди, о которых я вам только что говорил, — видя нерешительность оперативников, Живайкин сам обратился к больному. — Они хотят с вами побеседовать. Вы в состоянии ответить на их вопросы?

Рогозин перевел взгляд на врача:

— Если это так необходимо…

— Да, Артем Валентинович, это необходимо, — Барышников перехватил инициативу. Он придвинул табурет к изголовью кровати Рогозина, присел и продолжил: — Алексей Александрович сказал вам, что произошло?

— Да, — коротко ответил Рогозин.

— Тогда не буду повторяться. — Барышников на секунду задумался, собираясь с мыслями. Обстановка в палате и беззащитный вид Рогозина выбили его из колеи. — Артем Валентинович, подумайте и скажите: вы знаете кого-то, кто мог это сделать? Быть может, кто-то из окружения Натальи держал на нее зуб?

— Если такой человек существует, мне о нем неизвестно, — поразмыслив, ответил Рогозин. — Она, конечно, вела себя странно, но кто их, женщин, поймет, что для них странно, а что нормально.

— Что значит «странно»? — переспросил Барышников. — Поясните, пожалуйста, в чем проявлялась ее странность?

— С самого начала нашего знакомства она как будто боялась раскрыться. Не могла расслабиться, даже в самые хорошие дни нашего брака, — сухо пояснил Рогозин. — Не представляю, как она все же решилась выйти за меня замуж.

— Она не хотела выходить за вас замуж? — Барышников бросил настороженный взгляд на Рогозина. — Хотите сказать, вы ее заставили?

— Не заставил, но и не уговорил. Она просто передумала и решила выйти за меня, — все тем же сухим, бесстрастным тоном произнес Рогозин. — Точно так же, как передумала быть моей женой.

— Вы не ожидали развода? — предположил Барышников.

— Не то чтобы не ожидал. Я все четыре года, которые мы прожили вместе, ждал чего-то подобного. — Рогозин сделал паузу. — Понимаете, она будто все время чего-то ждала. Чего-то по-настоящему плохого. Вот и дождалась…

— Боюсь, не понимаю, — произнес Барышников. — Но, если у вас есть силы говорить, я бы попытался понять.

Рогозин сглотнул набежавшую слюну и в первый раз с начала разговора перевел взгляд на оперативника. Взгляд этот не понравился Барышникову. Совсем не понравился, но он промолчал. Какое-то время Рогозин изучающе смотрел на капитана, а затем неожиданно рассмеялся. Его смех в больничной палате прозвучал зловеще. Видимо, поняв, насколько он неуместен, Рогозин быстро отвел взгляд и заговорил.

С Натальей они познакомились при совершенно невероятном стечении целого ряда обстоятельств. Рогозина, совершенно неожиданно для него, не очень близкий друг пригласил на празднование своей свадьбы. Не просто пригласил, а в качестве свидетеля. То есть сделал его чуть ли не главным гостем на своем бракосочетании. Свадьбы Артем не любил, и это еще мягко сказано. Он их просто ненавидел, и тому были объективные причины.

Когда-то давно его невеста, на которой он собирался жениться в обозримом будущем, бросила его после того, как нашла ему замену как раз на чьей-то свадьбе. О разрыве она сообщила ему довольно циничным способом, обвинив в несостоятельности и неперспективности как будущего мужа. «Как ты можешь думать о создании семьи, если не в состоянии обеспечить не только жену и детей, но даже себя?» — выкрикивала она, стоя на лестничной площадке в доме Артема. Ее слова слышали не только родители Артема, находившиеся в квартире, но и весь подъезд. Именно после разрыва Артем, учившийся тогда на медицинском, бросил институт и завербовался на Север. С того момента до времени, когда приятель пригласил его свидетелем на свадьбу, прошло почти пять лет, но желание посещать свадьбы не возникло.

И все же по какой-то причине он не стал отказываться. И даже начал готовиться к торжественному мероприятию, а подготовка включала в себя покупку приличного костюма и подарка для новобрачных. И тут возникает второе совершенно невероятное обстоятельство. Костюм для свадьбы Артем собирался шить на заказ, но закрутился с работой и пропустил все возможные сроки. Пришлось ему идти в магазин за готовым костюмом. А куда идти москвичу за костюмом, если не в ГУМ?

Третьим невероятным обстоятельством оказалось то, что именно в тот день Наталья выполняла обязанности продавца в ГУМе, в отделе готовых костюмов. Она не работала там штатным продавцом, она вообще не работала продавцом, а занимала должность кладовщика, но в тот день ее поставили на замену не вышедшего на работу продавца, да и то потому, что заболевших продавцов оказалось настолько много, что администрации магазина пришлось снимать с основных мест работы практически половину сотрудников. Там они и встретились, и в этом не было бы ничего особенного, если бы Артем вдруг не решил пригласить Наталью составить ему компанию на предстоящем торжестве. И если бы не то обстоятельство, что Наталья, сторонящаяся любых отношений с мужчинами и питающая неприязнь к свадьбам почти такую же, какую питал к ним сам Артем, его предложение не приняла.

Так все и началось, и уже через четыре месяца они сами стояли в зале дворца бракосочетаний и произносили клятвы хранить друг другу верность «в горе и в радости». С того дня потекла их семейная жизнь, но Артем чувствовал, что его жена несчастна. Он не знал, почему Наталья согласилась выйти за него замуж, как не знал и того, почему она вздрагивает от каждого шороха, от каждого звонка в дверь их скромного жилья. Почему она выходит из дома только по необходимости, не посещает людные места, и даже чтобы сходить в кинотеатр на просмотр нового фильма, ему приходится уговаривать ее чуть ли не месяц.

Еще его удивляло, что Наталья категорически отказывается общаться с соседями и ему делать это запрещает. За четыре года совместной жизни они ни разу нигде не отдыхали, несмотря на то что зарплата Артема это позволяла. Они никогда не приглашали к себе гостей, и даже единственная подруга Натальи, Элеонора, проживающая в том же доме, никогда не заходила к ним в те дни, когда дома бывал Артем. Такое вынужденное затворничество не могло не сказаться на их отношениях. Все четыре года брака Артем пытался переломить ситуацию, но добился лишь того, что в один прекрасный день Наталья заявила, что больше не желает с ним жить.

Несмотря ни на что, жену Артем по-настоящему любил, по крайней мере, так он сказал оперативникам. Развод переживал болезненно и до последнего надеялся, что Наталья вновь передумает и разрешит ему вернуться. Для этого он и приходил время от времени к бывшей супруге. Хотел наладить отношения. Но его визиты только усугубляли ситуацию, потому что почти все заканчивались скандалом, однако Артем надежды на воссоединение семьи не терял.

— Скажите, Артем, вам известно, что у Натальи был серьезный роман еще до вашего знакомства? — выслушав историю Рогозина, осторожно поинтересовался капитан Барышников.

— Нет, об этом мне неизвестно, — как-то сразу сжавшись, произнес Рогозин. — Моя жена была не слишком откровенной и уж о прошлом мне точно не рассказывала.

— А после развода она не говорила, что у нее появился другой мужчина? — задал новый вопрос Барышников.

— У кого? У Наташи? Бред! — Рогозин недовольно поморщился. — Надо же такое выдумать! Не было у нее никого. Я это точно знаю.

— Откуда вы можете об этом знать? Вы ведь не караулили целыми сутками у нее под дверью? — чуть более язвительно, чем следовало, спросил Барышников. Категоричность Рогозина пришлась ему не по душе.

— Знаю, и все, — отрезал Рогозин.

— Хотелось бы услышать более точный ответ, — настаивал Барышников.

— Мне тоже хотелось бы знать, что вы предпринимаете для поимки убийцы моей жены, — с вызовом в голосе произнес Рогозин. — Кроме того, конечно, что сидите здесь и рассуждаете о том, была ли моя жена потаскухой или нет!

— Этого я не говорил, — возразил Барышников, сдерживая нарастающее раздражение. — Мы просто пытаемся понять, как так вышло, что за четыре года брака вы ни разу не поговорили с женой по душам.

— Это вас не касается! — вскипел Рогозин. — Наша жизнь — это только наше дело, вам ясно?

— Хорошо, пусть так, — почувствовав неприязнь Барышникова, Акимов перехватил инициативу. — Наталья не говорила вам о своих прошлых связях, вы не принимали в доме гостей, не водили дружбу с другими семейными парами, и она не рассказывала вам, чего так боится. И все же вы были уверены, что она чего-то ждет. Чего-то плохого. Откуда такая уверенность?

— А чем еще можно все это объяснить? — Рогозин переключил внимание на Акимова и до конца беседы общался только с ним.

На Рогозина оперативники потратили еще минут двадцать, но так ничего вразумительного от него и не добились. Разговор пришлось прервать, этого настоятельно потребовал дежурный врач. «Пациенту нужно отдыхать», — отрезал он и выпроводил оперативников из палаты.

Весь обратный путь из Клина до Москвы оперативники проехали в полном молчании. Барышников молчал, из-за того что чувствовал недовольство собой. Как-то так получилось, что разговор с Рогозиным пошел не по плану, и это выводило Барышникова из себя. Рогозин ему не понравился. Капитан не смог бы объяснить, что именно так его взбесило: то ли речи Рогозина о жене, в которых чувствовалось явное превосходство, то ли его отношение к правоохранительным органам, мягко говоря, не слишком уважительное. Так или иначе, беседой Барышников остался недоволен, отчего желания обсуждать ее с напарником не возникало.

Старший лейтенант Акимов молчал по другой причине. Он не воспринял негативное отношение Рогозина к милиции как личную обиду. Не зацикливался он и на высокомерном отношении Рогозина к жене, к которой, анализируя его же собственные высказывания, он относился как к душевнобольной. Вместо этого он пытался извлечь из беседы максимум пользы, а все, что он мог из нее узнать, — это о странной нелюдимости Натальи, ее страхах и фобии и импульсивности, благодаря которой она выскочила замуж спустя четыре месяца после знакомства с Рогозиным.

Мотор машины монотонно гудел, навевая сон. Акимов откинулся на сиденье и закрыл глаза, но не уснул, а продолжил размышлять.

Человек не рождается с фобией боязни людей. Она приобретается. И приобретается обычно одним из двух способов: либо в результате травмирующего события, либо вследствие жестокого воспитания в детстве. Наталья Рогозина боялась. Боялась, судя по словам ее мужа, буквально всего: звонков в дверь, людей, даже кинотеатра. Такой страх — это не банальное стеснение или робость. Так как же она приобрела эту фобию?

Кто она была до встречи с Рогозиным? Что произошло в ее жизни, что заставило ее согласиться выйти замуж спустя четыре месяца, несмотря на отсутствие стремления к каким бы то ни было отношениям? Рогозин сказал, что она была холодна, отстраненна, что он любил ее, но она, похоже, никогда не любила его. Это была не жена — это была узница. Узница в собственном доме.

И тут Акимов вспомнил деталь, которую почти упустил. Они установили, что у Натальи была единственная подруга — Элеонора. Это же подтверждали слова Рогозина. И вот что странно: Рогозин сказал, что Элеонора никогда не заходила к ним, когда дома был Артем. Почему? Потому ли, что Рогозин не одобрял этой дружбы? Или потому, что сама Наталья не желала его видеть в обществе других людей? Или… или потому, что Элеонора знала что-то такое, что Рогозину знать не стоило?

Странность номер два — импульсивность. Женщина, боящаяся людей, боящаяся жизни, вдруг в один момент встречает малознакомого ей мужчину в магазине и через четыре месяца выходит за него замуж. Это было похоже на побег. На отчаянную попытку спрятаться от чего-то или от кого-то. А может быть, это была попытка спрятаться вместе с кем-то? Вместе с Рогозиным? Уйти от одиночества, а вместе с ним и от памяти прошлого?

И затворничество. Четыре года подряд — ни гостей, ни отдыха, ни жизни в социуме. Это ненормально даже для робких людей. Это выглядело как сознательное уединение, как если бы Наталья старалась скрыться от мира или скрыть что-то от мира.

Акимов открыл глаза и посмотрел на Барышникова. Капитан сидел на переднем сиденье автомобиля, скрестив руки на груди, челюсти его были сжаты. «Сказать ему? Нет, пожалуй, не стоит. Барышников явно не в настроении слушать мои теории. До утра это подождет, — вглядываясь в лицо напарника, решил Акимов. — Жаль, что нельзя сделать этого сейчас. Мнение опера с таким опытом мне бы не помешало».

Акимов чувствовал, что причина убийства Натальи Рогозиной — не банальная поножовщина на почве ревности, неразделенной страсти или семейной ссоры. Это было что-то большее. Что-то, что крылось в тени ее прошлого, в событиях ее жизни, произошедших до встречи с Рогозиным, о которых Артем ничего не знал. И именно там, в этой неизвестной части жизни Натальи, лежала разгадка ее смерти. Странности в поведении жертвы никогда не возникают просто так. Они — это следы, оставленные судьбой, ведущие назад, к истокам трагедии. И Акимов намеревался найти эти следы, несмотря ни на что.

В Москву машина въехала, когда стрелки на часах показывали четверть второго. Как только за окном замелькали дома, водитель Фарит Ибрагимов включил в салоне свет и обратился к капитану Барышникову:

— Ну что, Илья-агай, развезти вас по домам?

— Давай сначала в отдел, Фарит, — скомандовал Барышников. — Хочу узнать, нет ли подвижек с Семыкиным. Высадишь меня, а потом Серегу домой забросишь.

— А ты как добираться собираешься? Метро закрыто, — нахмурился Ибрагимов.

— Как-нибудь доберусь, — отмахнулся Барышников.

— Я могу подождать, — вклинился Акимов. — Узнаем, что там с Семыкиным, потом вместе и по домам.

Ибрагимов одобрительно кивнул и прибавил газ. Барышников с минуту раздумывал. Было видно, что он собирается отказаться от предложения Акимова, но в последний момент передумал.

— Идет, — согласился он. — Вместе так вместе.

Когда машина остановилась у ОВД Хамовники, оперативники вышли из нее. Немного размявшись с дороги, оба направились к центральному входу в здание. Увидев Барышникова, дежурный по части расплылся в улыбке.

— На ловца и зверь бежит, — довольно улыбаясь, проговорил он. — А я собирался вам звонить, товарищ капитан.

— Вот как? Есть новости? — оживился Барышников.

— Задержанный Семыкин десять минут назад потребовал к себе следователя, — подтвердил догадку Ильи дежурный. — Сказал, что созрел для разговора.

— Тогда почему ты собирался звонить мне, а не следователю Даниличеву? Это же его дело, — удивился Барышников.

— Уже звонил, — дежурный понизил голос почти до шепота. — Даниличев сказал, что доверяет это дело тебе, — дежурный подмигнул Барышникову.

— Допрос подозреваемого? — переспросил Барышников. — Интересно!

— Да, да, по правилам задержанного должен допрашивать следователь, — нетерпеливо согласился дежурный. — И Даниличев тоже знает, что вам вести допросы позволяется только на начальном этапе дела, при задержании и все такое. Но он сказал, что большого нарушения не будет, если ты побеседуешь с ним сейчас, пока он согласен говорить, а уж потом, если в его словах будет что-то стоящее, он проведет допрос завтра с утра. С протоколом и всеми сопутствующими допросу атрибутами.

— Иными словами, Даниличеву лень ехать в отдел в ночь-полночь и он делегирует эту честь мне, — проворчал Барышников. — Ладно, черт с тобой, все равно я как раз ради Семыкина сюда и приехал. Ведите его в допросную, я только воды глотну и приду.

Дежурный улыбнулся еще шире, довольный тем, что свалил проблему с больной головы на здоровую.

— Будет сделано, товарищ капитан, — козырнул он. — А я вам чайку презентую. Хороший чай, крепкий. Мне жена в термосе заваривает. Очень удобно, и греть не нужно.

Он достал из тумбочки литровый термос и протянул Барышникову. Тот с благодарностью принял термос и вместе с Акимовым прошел через вертушку. Оказавшись в кабинете, Барышников достал стаканы и разлил пахучий напиток. Протянув один из стаканов Акимову, он спросил:

— Пойдешь в допросную со мной или поедешь домой?

— В допросную, — отпив глоток крепкого чая, заявил Акимов.

— Тогда условимся так: я задаю вопросы, ты наблюдаешь, запоминаешь, а при необходимости записываешь то, что он будет говорить, — проинструктировал Барышников. — Если возникнет какой-то вопрос, который ты захочешь задать Семыкину, напиши его на листке и отдай мне. Такой расклад тебя устраивает?

— Вполне, — так же лаконично ответил Акимов.

— Тогда пошли, — Барышников отставил пустой стакан в сторону. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.

Захватив со стола папку с бланками протоколов допроса, Барышников вышел из кабинета. Допросные комнаты находились в подвальном этаже отделения милиции. Для того чтобы попасть туда, нужно было пройти по узкому коридору, завернуть за угол, спуститься на восемь ступеней вниз и снова повернуть, чтобы оказаться в еще более узком коридоре. Здесь, по двум сторонам его, располагались двери, ведущие в отдельные комнаты. Перед одной из дверей стоял дежурный милиционер, несущий вахту при задержанных. Опершись спиной о стену, он увлеченно ковырял спичкой в зубах и никак не отреагировал на появление оперативников.

— Наш подопечный здесь? — подходя вплотную, спросил Барышников.

— Так точно, — не вынимая спички изо рта, ответил дежурный и распахнул перед оперативниками дверь.

Барышников вошел в небольшое унылое помещение со слабым освещением. Две люминесцентные лампы, мигавшие с раздражающей периодичностью, лишь слегка подсвечивали комнату. Стены были выкрашены в грязно-серый цвет, и Барышников с неожиданным раздражением подумал, что их окраска казалась особенно подходящей для места, где люди рассказывали о совершенных злодеяниях. На стене под окном виднелись потеки от старой протечки, образовавшие странные фигуры, похожие на фантастических животных.

Мебель здесь использовали по минимуму: прямоугольный металлический стол с поцарапанной поверхностью да три деревянных стула, один из которых давно требовал починки. На столе лежала стопка бланков протоколов допроса с красным штампом в углу. Видимо, дежурный в качестве благодарности позаботился и об этом. На полу виднелись следы от затушенных сигарет, несмотря на табличку на стене: «Курить запрещено».

Семыкин уже ждал их, сидя на стуле. Он был мужчиной лет шестидесяти пяти, лысеющим, с темными кругами под глазами. Его коричневый костюм, дорогой, но давно вышедший из моды, был помят, на рубашке виднелись пятна, да и в целом он выглядел неопрятно. Барышников понимал, что после стольких часов, проведенных в камере, он не может выглядеть свежим и бодрым, но догадывался, что причина неряшливого вида бывшего доктора вовсе не в его пребывании в камере.

На первый взгляд Семыкин производил впечатление человека сломленного жизнью, но в его глазах горело что-то неожиданное для задержанного: не страх и не озлобленность, а какой-то странный блеск, похожий на облегчение. Дежурный милиционер дождался, пока Барышников и Акимов устроятся на стульях, после чего вышел из комнаты, оставляя их наедине с задержанным.

Барышников занял место напротив Семыкина. Акимов устроился сбоку и достал из кармана блокнот и авторучку в металлическом корпусе с кнопкой на колпачке (довольно дорогой аксессуар, которым старлей по-мальчишески гордился). Капитан открыл папку с документами дела и принялся не спеша листать бумаги. Это был прием, который часто использовали следователи при допросе: пусть задержанный поволнуется, пусть гадает, что о нем в этих бумагах написано.

Наконец Барышников поднял глаза на Семыкина:

— Я капитан Барышников. Это старший лейтенант Акимов. Дежурный сказал, что вы готовы говорить. Должен вас предупредить: все, что вы скажете, будет записано и оформлено в виде протокола, который вам необходимо будет подписать. Вы это понимаете?

Семыкин кивнул, не переставая смотреть на капитана тем же странным взглядом.

— Я понимаю, товарищ капитан, — произнес он голосом, удивительно спокойным для человека, находящегося под подозрением в совершении преступления. — Я все понимаю. Именно поэтому я и попросил следователя.

— Хорошо, — Барышников откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. — Тогда начнем с самого начала. Расскажите мне, что произошло в ночь с одиннадцатого на двенадцатое мая. Где вы были и что делали?

Семыкин сделал глубокий вдох, и Барышников заметил, что его руки, лежащие на столе, слегка дрожат.

— Я был дома, — начал Семыкин. — Я весь вечер был дома. Но то, что мне нужно вам рассказать… это не совсем то, что вы думаете. Я хочу вам сказать про Егорова. Про то, почему он умер. Про то, кто его убил. Но прежде всего я должен рассказать вам кое-что о себе. О том, что я скрывал все эти годы.

Барышников и Акимов обменялись быстрыми взглядами. Акимов опустил глаза и приготовился писать в блокноте.

— Я слушаю, — произнес Барышников. — Не спешите. Рассказывайте по порядку.

Семыкин будто и не услышал Барышникова. Он погрузился в собственный мир настолько глубоко, что не мог мыслить здраво. Начал он еле слышно, но постепенно голос его окреп.

— Я ведь потому и молчал. Все думал, думал, думал… Если бы я был дома, все совсем иначе бы повернулось. А здесь… Не так-то просто удержать все в памяти. А тут меня осенило! Я вспомнил и теперь хочу все рассказать.

— Похвальное желание, — Барышников бросил взгляд на наручные часы, стрелки приближались к двум, и это не прибавило капитану настроения. — Только пока непонятно, что именно вы собираетесь рассказать. Минуту назад вы сказали, что в ночь с одиннадцатого на двенадцатое были дома, а сейчас говорите, что там вас не было. Как это понимать?

— Нет, нет, я говорил не про ту ночь, о которой вы спрашиваете. Я говорю про настоящее время, — поспешно поправил Семыкин. — Если бы я сейчас мог оказаться дома, вот о чем я твержу. Ведь у меня все записано. Ну, не совсем все, надо же мне когда-то и спать. Понимаете? Сон необходим любому человеку.

— С этим не поспоришь, — согласился Барышников, — и спать вам никто не запрещает. Нам с лейтенантом тоже не помешало бы вздремнуть часок-другой, так что переходите сразу к сути дела. Идет?

— Так я и перехожу! Тетрадь! Моя тетрадь, — торжественно возвестил Семыкин. — В ней ключ ко всему. Понимаете?

— Все еще нет. И вряд ли пойму, если вы не начнете говорить яснее, — заметил Барышников. — Что за тетрадь и что в ней записано?

— Все, что делал, с кем встречался и кого лечил Стас Егоров последние пять лет, — выдал Семыкин и перевел взгляд на Барышникова. Во взгляде его светилось торжество.

— Так! Интересно, — растягивая гласные, произнес Барышников. — И каким же образом в вашей тетради появились эти записи?

С минуту Семыкин в недоумении смотрел на Барышникова, пока до него не дошло, что главного он еще не сообщил. Глубоко вздохнув, Семыкин начал рассказывать.

— Вы должны знать, — начал он, и в его голосе явно звучала горечь, — что пять лет назад со мной поступили крайне несправедливо. Я проработал хирургом-офтальмологом в больнице имени Пирогова тридцать пять лет. Тридцать пять лет! Я восстанавливал людям зрение. Я делал операции, которые другим казались невозможными. Ко мне ехали со всех концов Советского Союза и не только. Благодарные пациенты буквально заваливали мой кабинет букетами. Да что там! В иной день в кабинете цветов было больше, чем у иной примадонны. И вдруг, ни с того ни с сего, администрация решает, что я достиг преклонного возраста и должен освободить место для молодых кадров.

Семыкин сжал кулаки, и даже в слабом свете ламп было видно, как его лицо покраснело.

— Как вы думаете, кому отдали мою должность? Стасу Егорову! Моему бывшему ученику. Парню, который еще вчера был обычным, ничем не примечательным врачом, всего лишь моим ассистентом. И вот он уже заведующий отделением хирургии глаза. За что такая честь? И честь ли? Нет! Просто он сумел произвести впечатление на нужного человека.

— Кого именно? — спросил Барышников, просто чтобы поддержать разговор, так как история с назначением Егорова в общих чертах была ему известна.

— Зампреда исполкома Моссовета, — ответил Семыкин с горечью. — Высокопоставленного чиновника. Этот чинуша попал в аварию, а Егоров оказался в нужное время в нужном месте, только и всего! Не спорю, операция требовалась серьезнейшая, и Егоров сумел провести ее успешно. Чиновник, который мысленно распрощался со своим глазом, был на седьмом небе от счастья, когда Егоров сообщил ему, что тот будет видеть. И вот, чтобы выразить свою благодарность, чинуша намекнул администрации больницы, что неплохо было бы поощрить такого перспективного молодого врача.

Акимов старательно записывал слова Семыкина в блокнот, также не подавая вида, что знает эту историю.

— Администрация, не долго думая, решила, что лучший способ поощрить Егорова — это дать ему должность заведующего отделением офтальмологии, — продолжал Семыкин. — Мою должность. После тридцати пяти лет работы, после всего, что я сделал для этой больницы, меня выставили с позором, как изношенное оборудование, которое больше не нужно.

— И как вы отреагировали? Вы пытались поговорить с Егоровым или с членами администрации? — спросил Барышников.

— Я сделал все, что мог, — вспыхнул Семыкин. — Сначала я пошел к главврачу. Я сказал, что это несправедливо, что это проявление кумовства и коррупции. Что высокопоставленный чиновник использует государственную больницу как инструмент для выражения личной благодарности. Главврач посоветовал мне держать крамольные мысли о чиновниках Москвы при себе. Тогда я пошел выше. Я пошел к парторгу, не зря же я двадцать пять лет состоял в партии. Я и ему все рассказал, но и он не пожелал меня понять и помочь устранить несправедливость. Знаете, что он мне ответил? «Администрация уже приняла решение. Смирись, если не хочешь остаться без пенсии». Вот что он сказал. Каково было бы вам получить такой ответ? Можете не отвечать, я его знаю. Грозить потерей средств к существованию — это верх цинизма. Если бы не семья, я бы еще поборолся. Я бы до самого Брежнева дошел, но вывел эту шваль на чистую воду. Но от меня зависело благополучие семьи, и я был вынужден уйти.

Семыкин сделал паузу, он тяжело дышал, каждое последующее слово давалось ему со все бо́льшим трудом.

— Но перед уходом я свалял дурака. Вспоминать о том, как глупо я поступил, как низко пал, не слишком приятно, но необходимо. Вы все равно станете проверять мои слова, и кто-то из бывших коллег обязательно расскажет вам красочную историю о том, как я, брызгая слюной, грозился расправиться с Егоровым, — сдавленным голосом поведал Семыкин. — Да, я грозил ему всеми карами, которые только мог придумать, но на самом деле ничего такого я не планировал. Во мне говорили оскорбленное достоинство и уязвленная гордость.

— И вы не пытались воплотить свои угрозы в жизнь, так я понимаю? — вставил слово Акимов. — Вы просто ушли и забыли про Егорова? Допустим, я вам верю, но при чем тут тетрадь с записями о нем?

— Я как раз собираюсь переходить к этому вопросу, — Семыкин чуть замялся, подбирая слова. — Да, я ушел, но про Егорова не забыл. Я жил в двух шагах от больницы. Усидеть дома я не мог, обида съедала меня заживо. И тогда я начал ходить в больницу. Сначала я приходил туда якобы навестить старых коллег или на консультацию. На самом деле я хотел видеть, как работает Егоров. Я хотел найти что-нибудь, что могло бы доказать администрации, что они ошиблись, выбрали не того. Хотел стать свидетелем того, как мой недруг ошибется, подведет больницу, и тогда, может быть, я бы смог вернуться. А потом я втянулся. Когда следишь за человеком изо дня в день, это входит в привычку. Больницы мне было уже мало, и я начал ездить к его дому, а потом стал следовать за ним всюду. Я не говорил об этом никому. Ни разу за все время я не попался, но теперь пришло время признаться. Вот я и признаюсь.

— Хотите сказать, все эти годы вы следили за Егоровым? — удивленно спросил Барышников. — Все пять лет?

— Ну да. А чем мне еще занять время? — на лице Семыкина отразилось искреннее недоумение. — Он лишил меня работы, я же хотел всего лишь вывести его на чистую воду.

— Получилось? — спросил Барышников.

— Поначалу я не мог нарыть ничего серьезного, — отозвался Семыкин. — Егоров работает как профессионал. Операции проводит хорошо. Пациенты им в целом довольны. Как ни крути, а я хорошо его обучил. Но… — он помолчал, подбирая слова, — но иногда у него случались сбои. У меня в тетради зафиксировано несколько случаев, когда результаты операций оставляли желать лучшего. Когда пациенты жаловались на проблемы, на осложнения, на то, что они не полностью удовлетворены результатом.

— Это же естественно для любого хирурга, — заметил Барышников. — Не все операции проходят идеально.

— Да, естественно, — согласился Семыкин. — Но есть разница между врачебной ошибкой и небрежностью или вовсе халтурой. Когда пациент после простой операции по удалению катаракты начинает видеть хуже, чем до операции. Когда вместо заявленного результата пациент получает такие осложнения, которые приводят к потере глаза, а хирург заявляет, что операция прошла идеально. Вот о чем я говорю.

Акимов поднял глаза от блокнота.

— Но это не преступление, — сказал он.

— Нет, — согласился Семыкин. — Это не преступление. Это просто плохая работа. Но это вызвало у меня вопросы, и я решил проверить истории болезни некоторых недовольных пациентов. В больнице у меня остались связи, и я получил эти истории. Не спрашивайте, кто мне помог. Просто помогли, и все.

— И вы что-то обнаружили? — забыв про блокнот, Акимов внимательно слушал Семыкина.

— Да! Я сверил записи в своей тетради и обнаружил следующее: в трех последних случаях в те дни, когда Егоров проводил операции, к нему в больницу приходила женщина! Молодая, чуть младше самого Стаса. Она не входила в больницу, даже на территорию не заходила. Они встречались в парке напротив и вели себя как… как влюбленные? Нет, скорее как люди, которых связывает особенные отношения. Ну, вы меня понимаете… интимная связь.

Барышников наклонился вперед.

— Это была Наталья Рогозина? — спросил он.

— Я не знаю ее имени, — ответил Семыкин. — Но я видел эту женщину несколько раз. Я видел ее в больнице, с Егоровым. Но не это важно, а важно то, что неудачные операции у Стаса случались именно после этих встреч! Об этом я и хотел вам рассказать.

— О том, что Егоров встречался с женщиной? — переспросил Барышников.

— Да нет же, нет. О том, что произошло полгода назад, — перебил Барышникова Семыкин. — Примерно в то время эта женщина появилась в больнице впервые. И тогда Егоров сделал операцию, удалил пациенту глаз, который можно было спасти. Понимаете, о чем я? Он удалил человеку здоровый глаз, и тот при всех грозил, что засудит врача, а если не удастся, он расквитается с ним по-своему. Вот! Понимаете теперь?

Барышников и Акимов переглянулись. Два заявления — одно перспективнее другого! Ради этого стоило помариновать Семыкина в «обезьяннике».

— Давайте вернемся к женщине, — попросил Барышников. — Можете описать, как она выглядела?

— Разумеется, — чуть высокомерно ответил Семыкин.

Чем больше он говорил, тем больше оперативники убеждались, что речь идет о Наталье Рогозиной. Даже фотоснимок предъявлять не пришлось.

— Итак, вы несколько раз видели ее с Егоровым в больнице, — повторил Барышников. — Не вспомните, когда это было в последний раз?

— Три недели назад, — без запинки ответил Семыкин. — Я видел, как они шли к парку с разных сторон. Егоров шел от больницы, а она от автобусной остановки. В парке они уединились в укромном уголке и долго о чем-то беседовали… Вы хотите с ней поговорить? Хотите узнать, появлялся ли тот пациент у Егорова? Ведь это он его убил, я убежден, что он. Теперь вы понимаете, что я невиновен? Поговорите с той женщиной, и все сразу встанет на свои места.

— Поговорить с ней мы не сможем, — негромко произнес Барышников. — Эта женщина мертва. Убита так же, как и Егоров.

После слов капитана в допросной комнате воцарилась гробовая тишина. Даже жужжание люминесцентных ламп казалось теперь не таким громким.

— Вы полагаете, что Егоров причастен к ее смерти? — медленно спросил Семыкин и сам же опроверг свои слова: — Нет, не то! Вы думаете, их убил один человек. Боже, как же все запуталось!

— Мы полагаем, — ответил Барышников твердо, — что в чем-то вы правы. Между Егоровым и Рогозиной была связь. Близкая связь, которая и привела к их гибели. Осталось определить, что именно заставило убийцу расправиться с ними.