День, начавшийся для капитана Барышникова так паршиво, оказался на удивление результативным. Во-первых, оперативникам удалось установить личность первой жертвы, и это уже было немало. Во-вторых, они установили связь между жертвами, и теперь не было никаких сомнений в том, что оба убийства — дело рук одного преступника. Радоваться этому факту, конечно, не стоило, но искать одного убийцу вместо двух всегда проще, поэтому факт этот поневоле радовал. В-третьих, и это главное, у следствия появились сразу три подозреваемых.

Первым подозреваемым являлся муж Натальи Рогозиной, Артем. После развода, который произошел по инициативе Натальи, Артем продолжал питать надежды на воссоединение семьи. Это подтверждали слова соседей, которые утверждали, что Артем и после развода продолжал время от времени наведываться к бывшей супруге, причем частенько эти визиты заканчивались скандалом. Отсюда следовал вывод: Наталья возобновлять отношения не планировала.

Подтверждала это и подруга Натальи, Элеонора. В оперативном отделе Элеонора провела несколько часов. Следователь Даниличев, к которому капитан Барышников доставил свидетельницу, снова и снова задавал ей вопросы, пока они не потеряли всякий смысл. В итоге дело пополнилось десятью машинописными листами, в которых запечатлелась большая часть жизни Рогозиной, и ни на одном из них не отразилось стремление женщины иметь какие-то отношения с бывшим мужем. А вот относительно Станислава Егорова такую возможность Элеонора не исключала.

По версии следствия, произошло следующее: овдовев, Станислав Егоров решил вернуть расположение бывшей любовницы. Наталья против этого ничего не имела, и, возможно, их отношения перешли на новый уровень. В один из визитов бывшего мужа Наталья сообщила ему, что встречается с другим мужчиной. Не будучи сдержанным от природы, Рогозин пришел в бешенство. Он привязал бывшую жену к кровати и держал ее так три дня, пытаясь выяснить имя соперника. Судя по тому, что Егоров оказался мертв, своего Рогозин добился. Узнав имя соперника, он заманил его в район, в котором проживала Наталья, выследил по пути к ее дому и затащил в пустующий подвал. Там он вдоволь натешился, издеваясь над соперником, а после убил. Затем вернулся и расправился с Рогозиной.

В этой версии не все складывалось гладко, и все же следователь считал ее самой перспективной. Тому были основания. Утром в отделение пришла информация из города Чульман. Оказалось, что Артем Рогозин на вахту не явился. По правилам трудового распорядка вахтовиков доставляли до места работы за счет работодателя. Билеты на самолет бронировались заранее, и в случае неявки по уважительной причине работник обязан был сообщить работодателю о причине отсутствия. В случае нарушения этого правила вахтовику грозило увольнение, поэтому, как правило, таких ситуаций не возникало. Но только не в этот раз. К отлету самолета Рогозин не явился и никаким образом работодателя о причине отсутствия не уведомил. Вывод напрашивался сам собой: совершив свое грязное дело, Рогозин кинулся в бега.

Согласовав свои действия с вышестоящим начальством, следователь получил добро и объявил Рогозина в розыск, на данном этапе ограничившись масштабом в пределах Москвы и Московской области. В квартире Рогозина они нашли вполне приличные фотоснимки подозреваемого, их и разослали по всем отделам и постам ГАИ. А пока ожидали улова из закинутой сети, проверяли другие версии.

О втором подозреваемом сообщил старший лейтенант Акимов. Возвратившись из Первой градской больницы, старлей обнаружил, что капитан Барышников еще не вернулся из ГУМа, куда он должен был направиться сразу после того, как доставит Элеонору в отдел. Полагая, что время не терпит, Акимов сам пошел с докладом к подполковнику Устинову. Там он рассказал о конфликте между врачами Егоровым и Семыкиным и запросил разрешение доставить Семыкина в отдел на допрос. Разрешение он такое получил, взял с собой наряд и поехал на квартиру Семыкина, расположенную в районе Кунцево. Им посчастливилось застать Семыкина дома и без каких-либо эксцессов доставить в отдел. Но на этом везение закончилось. Попав в кабинет следователя, Семыкин замкнулся в себе и наотрез отказался от разговора. Битых два часа следователь Даниличев пытался заставить Семыкина отвечать на вопросы, но все его старания ни к чему не привели. В итоге вместо часовой беседы бывшего доктора пришлось задержать на сорок восемь часов для выяснения обстоятельств дела.

Третьего подозреваемого добыл капитан Барышников. На этот раз беседа с коллегами Рогозиной принесла свои плоды. В ГУМе, где Наталья проработала почти десять лет, о ней отзывались как о хорошем сотруднике. Добросовестная, ответственная, серьезная, пунктуальная — вот те эпитеты, которыми характеризовали ее все, начиная от грузчиков, находящихся у нее в подчинении, и заканчивая администрацией магазина. Но и здесь подруг или хотя бы приятельниц у Натальи не оказалось. Никто из многочисленных девушек-продавцов, кладовщиков, кадровиков и других сотрудников не смог отнести себя к числу ее подруг. Наталья как будто намеренно отгораживалась от окружающих ее людей.

Только по истечении второго часа бесед с работниками универмага Барышникову улыбнулась удача, причем там, откуда он ее никак не ждал. Он только что закончил опрос грузчиков и вышел в узкий длинный коридор подвального помещения, собираясь выйти во двор и пообщаться с водителями грузовых авто, обслуживающих ГУМ. Особой надежды на успех он не имел, потому что грузчики уже предупредили, что с водителями кладовщики практически не общаются, разве только возникнет какой-то конфликт, и все же Барышников не собирался упускать и ничтожного шанса что-либо узнать. Проходя мимо комнаты технического персонала, он столкнулся с уборщицей.

Женщина опустила на пол ведро с водой и посторонилась, пропуская Барышникова, но тот, вместо того чтобы просто пройти мимо, почему-то остановился. Он внимательно осмотрел женщину с головы до ног: тихая, скромная, довольно молодая для этой профессии. Она повязала волосы платком. Длинная русая коса опускалась по спине ниже пояса, и это сделало ее похожей на Пелагею, сошедшую с известной картины Венецианова «Крестьянка с косой и граблями». Эта картина выставлялась в Государственном Русском музее в городе Ленинграде и чем-то зацепила Барышникова, в этот музей однажды его затащила жена. И вот теперь «Пелагея» стояла перед ним из плоти и крови, и он невольно не мог оторвать от нее взгляд.

То, что Барышников пялится на нее, он понял лишь тогда, когда женщина, кашлянув, произнесла что-то невразумительное и попыталась протиснуться мимо оперативника. Извинившись, Барышников посторонился, и женщина, подхватив ведро, направилась в дальний конец коридора. Шла она медленно, стараясь не расплескать воду, а он смотрел ей вслед, не сходя с места. Что-то мешало ему продолжить путь. Когда женщина остановилась перед дверью кабинета кладовщиков, он вдруг понял, что еще не беседовал ни с одной из уборщиц. Почему он упустил этот момент? Посчитал, что кладовщицы, заведующие товаром, не станут водить дружбу с техническим персоналом? Выйдя из задумчивости, он громко обратился к женщине:

— Простите, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Уборщица вздрогнула от неожиданности и как-то поспешно втянула голову в плечи. Не поворачиваясь к оперативнику, она быстро произнесла:

— Я ничего не знаю.

— Вот как? — Барышникова удивил стремительный ответ. — Но ведь вы даже не спросили, о чем я хочу поговорить.

— О Наталье Рогозиной, разве нет? — в свою очередь удивилась уборщица.

— Вас как зовут? — спросил Барышников. Подсознательно он ожидал, что женщина назовется Пелагеей, и был несколько разочарован, когда понял, что ошибся.

— Настя, — еле слышно ответила уборщица и чуть громче добавила: — Анастасия.

— Анастасия, давайте пройдем в более удобное место для разговора и побеседуем. — Барышников уверенным движением распахнул дверь в помещение для технического персонала и жестом пригласил Анастасию следовать за ним.

В комнату он вошел первым, ничуть не сомневаясь в том, что женщина последует за ним. Он не ошибся, буквально через минуту Анастасия показалась в дверном проеме.

— Входите, — повторил просьбу Барышников. — Много времени я у вас не отниму.

— Но я же сказала, что ничего не знаю!

— Почему вы решили, что речь пойдет о Наталье? — спросил Барышников, заранее зная ответ.

— Потому что вы всех о ней расспрашиваете, — получил он ожидаемый ответ.

— Вас не расспрашивал, — заметил он, — и все же вы об этом знаете. Откуда?

— Так все только об этом и говорят, — пожала плечами женщина.

— Кто лично вам об этом сказал?

— Никто. Я просто слышу, о чем говорят люди, — ответила Анастасия и смутилась.

— Это хорошо, что вы слышите, о чем говорят люди, — заключил Барышников. — Как раз это мне и нужно.

— Я не понимаю, — начала Анастасия. — Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что вы многое слышите.

— Хотите сказать, я подслушиваю чужие разговоры? — Анастасия попыталась возмутиться, но ее лицо залила краска, подтверждая ее собственное предположение.

— Нет. Этого я не говорил, — смягчил тон Барышников. — Просто люди настолько привыкли к вам, что не обращают внимания. Оттого и говорят при вас то, что не стали бы говорить при ком-то другом. Я ведь прав?

Анастасия благодарно улыбнулась и кивнула. Теперь она представала перед оперативником не любопытной кумушкой, которая подслушивает чужие разговоры, а невольным свидетелем человеческой беспечности. По всей видимости, ее это устраивало. Барышников усадил уборщицу на диванчик в углу комнаты техничек, сам сел напротив и, улыбнувшись, произнес:

— Раз уж вы все знаете, Анастасия, прошу у вас помощи. Я здесь уже два часа, и никаких результатов, — он беспомощно развел руками. — Вся надежда на вас, Анастасия.

— Но чем я могу вам помочь? — в голосе уборщицы послышалась заинтересованность.

— Расскажите мне все, что знаете про Рогозину… Вы ведь знаете, что с ней произошло? — Дождавшись утвердительного ответа, Барышников продолжил: — Такие вещи нельзя оставлять безнаказанными, и в ваших силах помочь найти виновного.

Поначалу Анастасия лишь повторяла то, что Барышников уже слышал от других: какая Рогозина была ответственная, как хорошо выполняла свою работу, как хвалило ее начальство, но потом, осмелев, перешла на более личные воспоминания. Пару раз на рабочий телефон Наталье звонил мужчина. В разговоре Наталья обращалась к нему «дорогой». Однажды она назвала его по имени, сократив имя до уменьшительно-ласкательного. Барышников предположил, что это было имя «Стасик», и уборщица с ним согласилась. Последний такой разговор состоялся у Натальи за три дня до ее убийства, то есть в четверг.

Еще Анастасия вспомнила, как несколько раз заставала Рогозину и одного из грузчиков в подсобном помещении. Нет, ничего предосудительного! Они просто ругались. Как-то раз Анастасия услышала обрывок фразы, в которой Рогозина грозилась «все рассказать» директору. О чем шла речь, Анастасия не знала, но с того памятного разговора этот грузчик старался обходить Наталью стороной. А в пятницу, перед выходными, когда Наталья неожиданно не пришла на работу, Анастасия видела, как этот грузчик копался в ее столе, и вид у него при этом был такой злой, что уборщица поспешила ретироваться. Она никому ничего не сказала, потому что испугалась, как бы грузчик не понял, что она все видела, и не перенес свою злобу с Натальи на нее.

Услышав имя грузчика, капитан Барышников понял, что уже беседовал с ним и не заметил в его поведении ничего подозрительного. Однако он решил пообщаться с ним повторно. Он поблагодарил уборщицу и пошел разыскивать Григория Пашкова, грузчика, на которого указала Анастасия. На складах Пашкова не оказалось, в курилке, куда грузчики набивались в перерывах между работой, его тоже не было. Кто-то сказал, что Пашков пошел в столовую перекусить, но и там Барышников найти его не смог. Спустя двадцать минут поисков он выяснил, что Пашков отпросился у бригадира грузчиков, сославшись на головную боль, и ушел домой. Его поспешный уход усилил подозрения Барышникова. Он вызвал наряд и отправился на квартиру к Пашкову.

Грузчика они застали буквально в дверях. Парень с дорожной сумкой за плечами выходил из квартиры. Увидев оперативника в сопровождении наряда милиции, он сник и без сопротивления позволил отконвоировать себя в участок. В комнате для допросов Пашков просидел три часа, ожидая своей очереди для допроса. За это время он успел так себя накрутить, что к тому времени, как освободился следователь Даниличев, он готов был на стенку лезть оттого, что не знал, что его ожидает.

В комнате для допросов стоял затхлый запах, сотканный из запаха табака, старой штукатурки и пота. Пашков тер ладони о колени, прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся из-за двери. Ему казалось, будто время и остановилось, и летело с бешеной скоростью. Он никак не мог решить, что хуже: неизвестность или сама встреча со следователем.

Мысли метались: что могло насторожить оперативника? Неужели кто-то что-то наплел? То он приходил к выводу, что кто-то видел, как он копался в столе кладовщицы. И тут же сомневался в своих предположениях: нет, не может быть, в тот день склад был пуст, это точно. Тогда что? Что заставило проклятого милиционера обратить на него внимание? Пашков пытался вспомнить все, что происходило на прошлой неделе: с кем он говорил, с кем встречался, и в каждом действии, в каждом слове тех, с кем он работал на протяжении трех лет, теперь чудился подвох. Он мял в руках кепку, липкий пот впитывался в плотную ткань, но ладони тут же снова потели. Звук открывающейся где-то двери заставлял его сердце делать бешеный скачок и замирать, когда он понимал, что пришли снова не за ним.

Когда наконец открылась дверь его допросной, Пашков вздохнул чуть ли не с облегчением. Следователь Даниличев прошел к столу, положил перед собой картонную папку и, сложив на ней руки, перевел взгляд на Пашкова. Он смотрел на него так долго, что Пашков начал ерзать на стуле, тягостное состояние неизвестности вновь охватило его. Ему казалось, что он готов признаться в любом проступке, в котором его решит обвинить этот строгий взгляд, лишь бы все закончилось. А Даниличев не спешил. Он намеренно тянул время, желая довести подозреваемого до определенного состояния. По опыту он знал, что такая тактика позволяла облегчить допрос, и собирался воспользоваться этой тактикой по полной программе. В этот день он уже провел несколько бесплодных часов допроса и не желал повторения.

— В чем дело? — первым не выдержал Пашков. — Меня притащили сюда без всяких объяснений! Разве вам не положено сообщать, за что вы арестовываете человека?

— Вы не арестованы, а задержаны, — мягко пояснил Даниличев и замолчал, будто этим было все сказано.

— И в чем разница? — выкрикнул Пашков и нервно сглотнул.

— Вы не знаете? Странно, — протянул Даниличев.

— Что в этом странного?

— Первый раз у нас? — не отвечая на вопрос, поинтересовался следователь Даниличев.

— Конечно первый. А вы думаете, я каждую неделю провожу в милиции? Решили, что взяли рецидивиста? Небось, ждете награды от начальства? — нервное напряжение заставляло Пашкова быть грубым. Он понимал, что такое поведение ему не на пользу, но поделать с собой ничего не мог.

— Кричать не стоит, — тихо заметил Даниличев, наблюдая, как Пашков сжимает и разжимает кулаки, лежащие на коленях. — Сядьте ровно. Говорить будете, когда спрошу.

Пашков прикусил губу и старательно отвел глаза в сторону.

— Давайте тогда уже спрашивайте, раз притащили, — буркнул он.

Следователь некоторое время листал документы в папке, будто изучал их, хотя папка была заполнена лишь пустыми бланками. Подняв глаза, он резко спросил:

— Почему вы ушли с работы?

— Голова разболелась.

— Почему же не пошли в медпункт? Там бы вам дали таблетку. — Даниличев следил за реакцией Пашкова.

— Решил дома отлежаться.

— Отлежаться или сбежать? — следователь строго смотрел на задержанного.

— С чего бы мне сбегать?

— Это вы мне скажите: чем вас так напугал визит капитана Барышникова? — вопросом на вопрос ответил Даниличев.

— Никто меня не пугал, и сбегать я не собирался, — настаивал на своем Пашков.

— Значит, говорите, уезжать не собирались, — начал Даниличев, вновь неторопливо перелистывая в папке бланки. — А как тогда объясните, что вас с дорожной сумкой застали дома, да еще после того, как на складе появился наш оперативник и объявил об убийстве гражданки Рогозиной?

Пашков растерянно заморгал:

— Так я… я же сказал, у меня голова разболелась. Работать не мог, вот и отпросился.

— Голова, говорите, заболела, — задумчиво произнес следователь. — А сумку зачем собрали? Таблетки туда складывали?

Пашков не ответил, и следователь продолжил:

— Вы нервничаете, Григорий, — с неожиданной мягкостью произнес он. — С чего бы вам нервничать? Думаю, вы нервничаете, потому что боитесь сболтнуть лишнего. Мой вам совет: чем быстрее вы все расскажете, тем вам же будет лучше. Признайтесь, и я постараюсь вам помочь.

Пашков опустил голову, сжал пальцы так, что побелели костяшки.

— Я ни в чем не виноват, — упрямо повторил он. — И признаваться мне не в чем.

— Видите ли, — спокойно продолжил Даниличев, — когда человек действительно не виноват, он обычно спокоен. А вы запаниковали до такой степени, что ушли с работы, не дожидаясь окончания рабочего дня, а примчавшись домой, быстренько собрали вещички с явным намерением сбежать из города. О чем это может говорить, как думаете?

— Ни о чем это не говорит, — стоял на своем Пашков. — Я знаю, чего вы от меня ждете. Хотите, чтобы я признался в убийстве, но я ее не убивал! Я не убийца! Не знаю, кто вам чего наплел, только это неправда. Я — мирный человек и ни с кем не конфликтую.

— Вот как? — холодно произнес Даниличев. — А как насчет ссор с Рогозиной? Свидетели утверждают, что вы неоднократно с ней ругались.

— Не ругался я с ней, — возразил Пашков, — врут ваши свидетели.

— Это вряд ли, — возразил Даниличев. — Тут у меня черным по белому написано, что вы на повышенных тонах вели с ней разговоры в подсобке.

— Ну, спорили пару раз, — нехотя признал Пашков. — Она всем нервы мотала, не только мне. И что теперь? Убивать за это?

Следователь наклонился вперед:

— Не только спорили. Свидетели видели, как вы в ее столе копались.

Пашков замешкался с ответом. Всего на долю секунды, но Даниличев это заметил.

— Ерунда это! Она сама меня, небось, отправила, — дрогнувшим голосом начал Пашков. — Накладные велела принести или еще что-то. Она часто так делала, когда лень было самой за ними тащиться.

— Увы, эта версия отпадает, — сообщил следователь. — В тот день Рогозиной на работе не было.

— Тогда тем более все понятно, — с явным облегчением в голосе проговорил Пашков. — Я просто забрал свои накладные. Хотел узнать, оформлены ли они. Мы за лишние рейсы доплату получаем, вот я и посмотрел. Это ведь не преступление?

— Сдается мне, накладные тут ни при чем, — в голосе Даниличева зазвучали стальные нотки. — Сдается мне, в столе Рогозиной вы искали компрометирующие вас бумаги. А когда не нашли, поехали к ней домой. Три дня вы ее пытали, требуя отдать компромат, а потом убили. За что вы ее убили, Пашков? Что такого она про вас знала, что вы решились на убийство? Ведь вы не закоренелый преступник, Пашков! Так почему вы это сделали?

— Да вы что! По-вашему, я зверь, чтобы из-за пары лишних рейсов…

Пашков осекся, а Даниличев, поняв, что стоит чуть надавить, и подозреваемый расколется, неожиданно рявкнул:

— Говори, за что ты ее убил? А также не забудь рассказать, зачем тебе понадобилось убивать ее приятеля. Быть может, дело вовсе не в накладных? Быть может, ты имел виды на Наталью, а она тебе отказала? Тогда в приступе ревности ты зарезал и ее, и ее любовника?

Пашков отшатнулся, чуть не свалившись со стула:

— Любовника? Не знаю я ни про какого любовника.

— Где ты был в ночь на понедельник? Говори, — наседал Даниличев.

— Нигде не был.

— Но где-то же ты должен был находиться?

— Дома был.

— Весь вечер и всю ночь?

— Да.

— Кто может это подтвердить?

— Никто.

— Так, значит, ты был один?

— Один.

— Выходит, алиби у тебя нет! — Даниличев удовлетворенно кивнул и откинулся на спинку стула. — Что ж, мне все ясно. Интересно, ясно ли тебе, Пашков, как сильно ты влип? Пожалуй, тебя не сможет спасти даже чистосердечное признание. Хотя попытаться стоит. Так как, Пашков, будем говорить или намолчим себе на смертный приговор?

Затравленным взглядом Пашков какое-то время смотрел на следователя, затем низко опустил голову и произнес:

— Ладно, я расскажу, из-за чего мы ругались, но имейте в виду, ни к каким убийствам я отношения не имею и признаваться ни в чем не стану!

Говорил Пашков минут двадцать. Говорил медленно, с натугой. И чем дольше он говорил, тем яснее становилось, что к убийству Рогозиной он непричастен. Суть ссор с Рогозиной сводилась к следующему: время от времени водители занимались приписками. Сдавали накладные на рейсы, которые не выполняли, расписывая доставленный товар на два, а то и на три путевых листка. Кладовщики, заваленные бумажной работой, не всегда проверяли путевые листы и подписывали их не глядя. Делала так и Рогозина. Но с некоторых пор она стала более внимательно просматривать путевые листы Пашкова. В этом он был сам виноват, потому что слишком часто подсовывал ей липовые путевые листы. В конце концов Рогозина начала сравнивать все его листы с накладными на доставленный товар и выяснила, что Пашков ставит себе количество рейсов почти в три раза больше, чем делает реально.

Первый раз Рогозина просто предупредила Пашкова, чтобы тот прекратил мошенничать. Он отмахнулся от нее и продолжил делать то, что делал. Второй раз Рогозина разорвала липовые путевые листы, и Пашкову просто нечего было сдать в бухгалтерию. Тогда-то они в первый раз пособачились. Пашков решил с путевыми завязать, но привычка получать лишние деньги так прочно укоренилась в нем, что спустя пару недель он снова принялся за свое. Поняв это, Рогозина снова поругалась с водителем и на этот раз пригрозила, что доложит наверх о его махинациях. Пашков ей поверил. Он злился, но ничего поделать не мог, потому что знал: как только об этом узнает начальство ГУМа, его с волчьим билетом выгонят с работы.

В тот день, когда Рогозина неожиданно не пришла на работу, Пашков действительно копался в ее документах. Он хотел выяснить, всех ли водителей прищучила Рогозина или «повезло» только ему. Выяснить это не удалось, и он решил, что легче смириться, чем наживать себе неприятности. Он даже собирался поговорить с Рогозиной по душам, чтобы она не держала на него зла и перестала относиться к нему как к последнему негодяю. Сделать этого он не успел по понятным причинам. Когда в складских помещениях ГУМа появился капитан Барышников, Пашков попросту запаниковал. Он решил, что правда о накладных и путевых листах всплывет и в милиции не станут разбираться, а просто свалят всю вину на него. Для начала он ушел с работы, чтобы не мелькать перед глазами оперативника. Оказавшись дома, он все больше впадал в панику и в конце концов решил взять отпуск за свой счет и уехать на неделю к матери в Вольск. Тем более что в последнем письме она жаловалась на здоровье. Пашков решил, что ни у кого не вызовет подозрений, если он воспользуется ее письмом как предлогом для отъезда.

* * *

Подполковник Устинов собрал оперативников и следователя по делу о двойном убийстве в семь вечера. На то, чтобы выслушать рапорты о проделанных оперативно-розыскных мероприятиях, ушло почти сорок минут. По ходу рапортов Устинов задавал короткие вопросы, пытаясь вникнуть в суть дела. Когда все детали дела были изложены, подполковник какое-то время сидел без движения, затем встал, прошелся по кабинету и, вернувшись к столу, высказался:

— Итак, у нас на руках три подозреваемых. Один играет в молчанку. Местонахождение второго неизвестно, а третий, по вашим же словам, несмотря на явный мотив и возможность совершения преступления, не подходит на роль убийцы по внутренним качествам. И что прикажете докладывать наверх?

— С Пашковым еще стоит поработать, — сказал Даниличев. — Проверить его слова насчет путевых листов, предъявить его фото соседям Рогозиной и ее подруге Элеоноре. Он утверждает, что никогда не был в доме Рогозиной, но если окажется, что его там видели, можно будет ставить под сомнение и его заверения о том, что конфликт с кладовщицей был исчерпан.

— Стоит поработать, так ты считаешь, Саша? — с сарказмом изрек подполковник. — И сколько же времени ты на него собираешься убить? День? Два? Неделю? И все это время настоящий убийца будет разгуливать на свободе или, чего доброго, решит еще кого-то на тот свет отправить. Как в таком случае мы будем выглядеть? Чего молчишь, Барышников? Это ведь твой улов.

— Пашкова мы взяли, потому что на него указывали явные улики, — устало ответил Барышников. — Как раз те, о которых вы упомянули: мотив и возможность совершить преступление. К тому же он был застигнут в тот момент, когда собирался скрыться из города. И все же при более детальном рассмотрении его кандидатура не подходит на роль двойного убийцы.

— Я согласен с капитаном, — негромко, но уверенно проговорил старлей Акимов. — В квартире Пашкова не найдено ничего, что указывало бы на его причастность к убийствам. Нет ни окровавленной одежды, ни каких-то других следов крови жертв, а ведь Пашков никогда не привлекался, и заметать следы научиться ему было негде. Преступления слишком кровавые, чтобы в его доме не осталось следов. Должен же он был где-то отмываться, а кровь — такая субстанция, которую сколько ни отмывай, она все равно где-нибудь да останется.

— Быть может, ему повезло, — не сдавался следователь Даниличев. — То, что крови нет в квартире, не означает, что он не мог отмыться в другом месте. Нужно установить, был ли он знаком со второй жертвой, Станиславом Егоровым, проверить еще раз квартиру. Выяснить, нет ли у Пашкова другого жилья, дачи например, или женщины, с которой он имеет связь.

— И каков же в случае Пашкова мотив убийства Егорова? — голос Барышникова звучал напряженно. Со следователем Даниличевым он работал не первый год и недолюбливал того за поспешность выводов и узость мышления.

— Мотив найдется, когда вы как следует над ним поработаете, — парировал Даниличев. — Вы и половины положенной работы не сделали, а хотите, чтобы я назвал вам мотив.

— Ну хватит, Саша, — одернул следователя Устинов. — Все мы делаем все возможное. Скажи лучше, когда ты заставишь говорить Семыкина?

— Пусть посидит ночь в КПЗ, — Даниличеву с трудом удалось скрыть недовольство вмешательством Устинова. — Сейчас он еще не понимает, насколько серьезные неприятности ему грозят, но завтра, думаю, до него дойдет, что шутки кончились. У нас еще нет данных о связи Семыкина с Рогозиной, об этом должны позаботиться оперативники.

— Позвольте напомнить, товарищ подполковник, что алиби Семыкина еще не проверялось, — в пику Даниличеву заметил Барышников.

— Почему? — удивился Устинов.

— Запланировано на завтра, — поспешил ответить Даниличев. — Проверка алиби Семыкина, а также его связи с Рогозиной запланирована на завтрашний день.

— Что ж, работайте, — Устинов махнул рукой, отпуская собравшихся.

Даниличев покинул кабинет первым. Следом за ним вышел Акимов, Барышников чуть задержался. Когда в кабинете остались только он и подполковник, капитан прикрыл дверь и произнес:

— Могу я с вами поговорить, товарищ подполковник?

— Неофициально? — догадался Устинов. — На правах давнего друга?

— Так точно, — подтвердил Барышников.

— Тогда к чему все эти «так точно» и «товарищ подполковник»?

— Так разрешение еще не получено, — улыбнулся Барышников.

— Ладно, Илья, выкладывай, что там у тебя на уме, — потребовал Устинов.

Барышников вернулся к столу, занял кресло напротив подполковника и, сцепив пальцы в замок, положил руки перед собой на стол. Устинов нахмурился. Он знал, что это верный признак того, что Барышников находится в крайнем замешательстве.

— Не думаю, что на Пашкова стоит тратить время и ресурсы, — чуть помедлив, выдал Барышников.

— Это я уже понял, — мягко произнес Устинов. — Также я понял, что у вас со следователем на этот счет разные точки зрения. Однако я не понимаю, почему ты настаиваешь на своем? Ведь чего проще взять и проверить все то, о чем говорил Даниличев. Резон в его доводах есть однозначно. Пашков может оказаться не таким простаком, каким себя выставляет. Нам ли с тобой об этом не знать? Вспомни дело Череватова.

Барышников нахмурился и тяжело вздохнул. Все связанное с Череватовым было больной темой. Первое дело, над которым работал Барышников под руководством подполковника Устинова, — в нем капитан, тогда еще лейтенант, отличился не с лучшей стороны. Он до сих пор помнил это дело до мельчайших деталей, и всякий раз, когда речь заходила о Череватове, сердце его заливала горечь от поражения, которое он потерпел.

Все начиналось довольно просто: в дежурную часть поступил звонок о нападении на женщину. Барышников тогда был на дежурстве и в составе опергруппы выехал на место происшествия. Прибыв на место преступления, оперативники обнаружили женщину в крайне тяжелом состоянии, с признаками физического насилия. Она находилась в своей квартире, кто-то проломил ей череп, и женщина была без сознания. Машина скорой помощи приехала практически одновременно с опергруппой. Не дожидаясь криминалистов, старший опергруппы приказал всем максимально точно запомнить расположение предметов относительно тела и позволил бригаде санитаров забрать женщину в больницу. По дороге она скончалась, так и не придя в сознание.

На поквартирном опросе Барышников опрашивал соседа пострадавшей из квартиры, расположенной напротив. Оказалось, это он вызвал милицию, потому что услышал крики соседки. По его словам, из квартиры он не выходил, а лишь наблюдал в глазок. Выйти и оказать помощь он побоялся, так как его правая рука находилась в гипсе после травмы, полученной на работе. Сосед был так расстроен случившимся, так искренне хотел помочь следствию, что у молодого и неопытного Барышникова и мысли не возникло, что перед ним преступник. Он благодарил соседа за помощь, хвалил за то, что тот вызвал милицию и скорую помощь, и клятвенно обещал поймать преступника.

Это и был Иван Череватов. Подвела его всего одна деталь. Мелкая и незначительная. Если бы не отличная память Барышникова, оперативники никогда бы на него не вышли, ведь фотоснимки криминалисты сделать не успели, а без связи с позой пострадавшей эта деталь теряла всякий смысл. Деталью был простой носовой платок (пожалуй, слишком большой для носового платка), изготовленный из белого шелка, что было так нетипично для советского быта. Платок лежал у изголовья кровати под правой рукой жертвы. К углу платка была приколота золотистого цвета английская булавка, и Барышников это заметил. Поначалу никто, даже старший опергруппы, не обратил внимания на эту деталь. Отчасти потому, что считали, что этот предмет просто упал на пол, не обязательно даже в этот день. Отчасти потому, что никто, кроме Барышникова, не беседовал с соседом Череватовым. Да и он не сразу сообразил, на что указывает этот платок.

А указывал он на то, что в момент убийства Череватов находился в квартире жертвы. Когда Барышников с ним беседовал, на его травмированной руке был надет точно такой же платок, но в тот момент молодой оперативник не обратил на это внимания. Когда же Череватова вызвали в отдел, чтобы уточнить детали, платка уже не было. Вместо него Череватов воспользовался светлым шарфом, поэтому Барышников, присутствующий на допросе, снова не придал этим двум платкам значения. Расследование затянулось, и оперативники уже готовы были сдать его в архив как безнадежное, но помогли случай и упорство молодого лейтенанта.

Барышников никак не мог смириться с поражением и продолжал в свободное от службы время ходить в дом жертвы и вести беседы с соседями. В одно из таких посещений он застал в квартире убитой ее подругу, проживающую в соседнем районе. Она подвизалась присматривать за цветами погибшей и в тот день как раз пришла, чтобы полить растения. В разговоре с Барышниковым она упомянула о телевизоре и сказала, что не понимает, почему милиция его забрала. Барышников знал, что никакого телевизора в квартире не было, и начал разбираться. Все, что знала подруга о купленном телевизоре, это то, что его жертве продал кто-то из соседей. Но кто? И почему его не оказалось в квартире?

Барышников вновь пошел по соседям, пытаясь выяснить, кто продал телевизор, но никто ничего о покупке соседки не знал. Зашел оперативник и к соседу Череватову. Вот тут его поведение впервые показалось странным: он явно нервничал и что-то скрывал, а в комнате у него стоял телевизор точно такой же марки, что, по словам подруги, приобрела жертва. Но сам этот факт невозможно было связать с убийством, ведь марок телевизоров в стране насчитывалось не так уж много, и данная модель считалась самой ходовой. Барышников был вынужден уйти от Череватова ни с чем, но думать о нем не перестал. И вот глубокой ночью, когда оперативник в тысячный раз прокручивал в памяти все события, встречи и разговоры последнего месяца, он вспомнил про платок. Потянув за эту ниточку, Барышников распутал весь клубок. Когда Череватова взяли, он хоть и не сразу, но сознался в содеянном и рассказал, что же произошло.

Будучи вдовой инвалида-орденоносца, участника войны, женщина получала большую пенсию, и почтальон приносил ее на дом. За несколько месяцев до убийства Череватов уговорил соседку купить у него подержанный телевизор. Чтобы коротать одинокие вечера, женщина решилась взять по сходной цене предмет роскоши у соседа. Выложить за черно-белого друга сто двадцать, а то и двести целковых женщина не решалась, поэтому сумма в семьдесят рублей показалась ей роскошной. Пообещав, что расплатится с первой же пенсии, женщина уговорила Череватова перенести к ней телевизор до расчета.

Счастье длилось недолго, уже через три дня телевизор перестал показывать. С этого и начался конфликт, который закончился для женщины плачевно. Череватов требовал деньги, так как отдал соседке работающий телевизор. Она же наотрез отказывалась выплачивать требуемую сумму, так как считала, что тот нарочно подсунул ей неисправный телевизор.

В тот день Череватов караулил у дверного глазка, ожидая, когда к соседке придет почтальон и принесет пенсию. Он решил во что бы то ни стало забрать у женщины причитающуюся ему сумму и для этого выбрал день визита почтальона. Как только почтальон ушел, Череватов вышел на лестничную клетку и позвонил в звонок. Не ожидая подвоха, соседка открыла дверь. Вломившись в квартиру, Череватов начал требовать деньги. Завязалась драка, в которой женщина сорвала с больной руки Череватова платок.

В приступе ярости Череватов схватил нож, который лежал на комоде в комнате, и ударил им женщину в грудь. Затем еще и еще, пока та не упала на пол. Опомнившись, он понял, что натворил. Сначала он хотел забрать деньги, чтобы все подумали, что произошло ограбление. Но затем эту мысль отмел. Вместо этого он забрал телевизор, чтобы ничего не указывало на него. Вернувшись домой, он позвонил в скорую и милицию. И только после этого сообразил, что в спешке оставил в квартире свой платок. Череватова осудили, а Барышников из этого случая вынес для себя следующее: нельзя сбрасывать со счетов даже тех, на кого подозрение падает меньше всего.

И все же слова подполковника Устинова не заставили его передумать. Отогнав от себя мысли о Череватове, Барышников взглянул прямо в глаза подполковнику и произнес:

— Пашков не убивал ни Рогозину, ни тем более Станислава Егорова. Он мошенник, это бесспорно, но он не убийца. На данном этапе следствия нужно направить все силы на розыск бывшего мужа Рогозиной. Если опираться только на мотив и возможность, как в случае с Пашковым, он более подходящий кандидат на роль убийцы.

— А что ты скажешь по поводу Семыкина? На него стоит тратить время и ресурсы?

Барышников почувствовал в вопросе подполковника подвох, но все же ответил:

— Семыкин уже у нас. Проверка его алиби — дело времени. А Артем Рогозин находится неизвестно где, и чем дольше мы тянем время, тем дальше он может уйти.

— Вот что я тебе скажу, Илья, — чуть помедлив, заговорил Устинов. — Ты судишь слишком прямолинейно, опираешься скорее на ощущения, чем на факты. Мое видение ситуации несколько иное, потому как я сужу непредвзято. Я не общался ни с одним из подозреваемых, и для меня они все равноценны. У каждого из них можно найти мотив, из-за которого он совершил преступление. Хороший мотив, крепкий. А вот у кого из них была возможность совершить преступление, выяснять вам с Акимовым. Подводя итог нашему разговору, скажу так: пока ты не предоставишь мне неопровержимые доказательства того, что кто-то из этих троих, или все трое, не имел возможности совершить преступление, ни о каких поблажках речь идти не может. Тебе придется проверять алиби Семыкина, Пашкова и параллельно искать сбежавшего Рогозина. Это понятно?

Ответить Барышников не успел. На столе подполковника зазвенел телефон внутренней связи. Он жестом остановил Барышникова, готового начать возражать, и поднял трубку. Некоторое время он слушал собеседника, затем бросил короткое «отлично» и положил трубку на рычаг.

— Что ж, Илья, считай, что тебе повезло, — заявил он, глядя на подчиненного. — Только что поступила информация о местонахождении Артема Рогозина. Акимов ждет тебя внизу. Отправляйтесь к Рогозину. Быть может, на этот раз вам повезет.

Барышников встал, козырнул и вышел из кабинета. Подполковник Устинов смотрел ему вслед и думал о том, как быстро летит время. Еще совсем недавно его протеже носил лейтенантские погоны и боялся лишний раз высказать свое мнение, чтобы не попасть впросак. Теперь же он смело оспаривает не только решения следователя, но и решения самого подполковника. «Что это? Самоуверенность или опыт, накопленный за шесть лет работы в уголовном розыске столицы? — размышлял он, продолжая смотреть за закрывшуюся за капитаном дверь. — Да, время неумолимо меняет людей. Кого-то в лучшую, кого-то в худшую сторону. Ясно одно: в таком деле, как борьба с преступностью, людей, уверенных в себе, способных принимать трудные решения, должно быть больше. И все же не наносит ли вред моя протекция?» Так и не найдя ответа, подполковник Устинов вздохнул и потянулся к телефонной трубке. Надо было приниматься за текущие дела, и Устинов решил, что вернется к размышлениям позже.