Утро у капитана Барышникова не задалось с самого начала. Позднее возвращение негативно сказалось на атмосфере в доме. Его жена, в большинстве случаев спокойно относившаяся к частым задержкам мужа, именно в этот раз решила, что такое положение вещей ее не устраивает, и закатила пусть тихий, но скандал. Нет, она не кричала, не топала ногами и не била посуду. Она просто заявила, что «паршивые преступники» Илье дороже, чем собственные дети, и это было обиднее всего.

Высказавшись, она ушла спать, но перед этим выложила подушку и одеяло на кушетку, давая понять, что этой ночью в супружеской постели она Барышникова видеть не желает. Повздыхав, провинившийся муж поплелся в кабинет, устроенный им из темной кладовки. От обиды заснуть удалось лишь под утро, проворочавшись на старом продавленном диване почти до пяти утра. Утром жена не встала его проводить, не приготовила завтрак, а сам он едва успел умыться и выскочить из дома без четверти семь, чтобы появиться на службе раньше начальства.

Погода в этот день также не желала радовать капитана. Майское небо, которому подобало встречать москвичей первыми лучами света и тепла, больше походило на осеннее. Плотные дождевые облака обложили город с севера на юг и с востока на запад, густой туман стелился почти до земли, и вдобавок ко всему не успел Барышников сделать и двадцати шагов, как начал накрапывать дождь. Редкие капли опускались на землю, заставляя прохожих поднимать воротники и глубже кутаться в плащи и куртки. Капитану казалось, что природа заодно с его женой: тоже хочет наказать за вчерашнюю задержку.

По дороге до отдела его автобус сломался. Небритый водитель, чертыхаясь, полез в двигатель, минут пятнадцать там ковырялся, после чего объявил, что автобус идет в парк. Толпа недовольных пассажиров выгрузилась где-то посередине между остановочными пунктами и трусцой засеменила по обочине дороги. Очередной автобус пронесся мимо них, когда до остановки оставалось не меньше трети пути. Естественно, дождаться невезучих пассажиров на остановке городского транспорта он даже не подумал. Пришлось еще пятнадцать минут ждать следующего.

В итоге Барышников попал на работу почти в половине девятого, промокший, в грязных ботинках и в паршивом настроении. Но оказалось, это всего лишь начало ожидавших его в это утро неприятностей. Как назло, его непосредственный начальник, подполковник Устинов, с восьми утра требует к себе оперативника. Об этом, понизив голос до конфиденциального шепота, поведал Барышникову дежурный по части, как только он переступил порог родного отдела.

— Советую тебе поторопиться, — доверительно прошептал дежурный, старшина Сусекин. — Подполковник явно не в духе и ищет, на ком бы отыграться. Неудачный день ты для опоздания выбрал, Илюха, вот что я тебе скажу.

«Неудачный день! Как будто я специально это подстроил, — ворчал про себя Барышников, входя в кабинет. — Хотелось бы посмотреть на того чудика, который по доброй воле устраивает себе такое утро». Понимая, что легче смириться с тем, что его ждет нагоняй, Барышников открыл дверь кабинета. Вопреки ожиданиям, старлея Акимова там не оказалось. Куртка его не висела на рогатой вешалке, портфель, с которым тот не расставался, не лежал на столе, и стул за рабочим столом стоял так, как старлей оставил его накануне вечером. «Странно! Обычно он не опаздывает. Не может же так случиться, чтобы мы оба сегодня пришли позже положенного». Кое-как приведя в порядок внешний вид, Барышников прихватил документы по делу неизвестного и Рогозиной и поднялся в кабинет подполковника.

— Разрешите войти, товарищ подполковник, — постучав и открыв дверь, обратился Барышников к подполковнику.

— Соизволили явиться, товарищ капитан? — язвительно проговорил Устинов. — Что же вы на пороге мнетесь? Входите, мы вас заждались.

Войдя, Барышников увидел, что Акимов сидит за столом напротив подполковника, сжимая в руках портфель. На приход напарника он никак не отреагировал, даже головы не повернул. Барышников прошел к столу и вытянулся по стойке смирно.

— Ладно, ладно, не паясничай, — отмахнулся от него Устинов. — Присаживайся, мы тут с твоим товарищем обсуждаем план оперативно-розыскных мероприятий. Надеюсь, у тебя хорошие новости.

— Новости есть, но я бы не назвал их хорошими, товарищ подполковник, — осторожно начал Барышников.

— Что, напрасно под дождем мок? — кивком подполковник указал на непросохшие волосы капитана. — Встреча прошла не так, как планировалось?

— Встреча? — Барышников бросил быстрый взгляд на Акимова, не понимая, о чем его спрашивает подполковник.

— Я взял на себя смелость доложить товарищу подполковнику о том, что у вас на семь утра запланирована встреча со свидетелем, — бесстрастным тоном проговорил Акимов, все так же не глядя на товарища. — В подробности я не посвящен, поэтому не смог доложить по форме, с кем именно назначена встреча и по какому из двух дел. — Повернувшись к Устинову, Акимов продолжил: — Я говорил вам, что ушел раньше, чем криминалисты предоставили отчет.

— То, что говорил ты, я прекрасно помню, — Устинов исподтишка наблюдал за реакцией Барышникова. — Хотелось бы теперь послушать, что может мне доложить товарищ капитан.

— Я хотел встретиться с дворником, предъявить ему рисунок подозреваемого, — сообразив, что к чему, без запинки начал Барышников. — Вчера наш художник составил портрет со слов школьника, которого опрашивал товарищ старший лейтенант. Рисунок не слишком информативный, поэтому результат оказался нулевой. Но сейчас это не самая главная проблема.

— Вот как? И какова же, на твой взгляд, наша самая главная проблема? — продолжая язвить, спросил Устинов.

— Вчера в двадцать три ноль-ноль судмедэксперт Царицынского морга Краснянский представил мне устный отчет о вскрытии. К полудню он обещал передать нам полный письменный отчет, но того, что он сообщил, достаточно для разработки новых направлений оперативно-розыскных мероприятий, — отчеканил Барышников.

Догадавшись о том, что напарник решил прикрыть его перед начальством, он постарался завладеть вниманием подполковника настолько, чтобы тот и думать забыл о ранней встрече, которую якобы запланировал Барышников. По опыту он знал, что с подполковником лучше не хитрить. Опоздал ли, облажался ли в работе, вступил ли в конфликт со свидетелями или подозреваемыми — лучше сообщить Устинову правду. В отличие от многих своих коллег, Устинов на дух не переносил вранья, не поощрял увертки и на корню пресекал любого рода доносы и кляузы. «Лучше горькая правда», «Повинную голову меч не сечет», «Доносчику первый кнут» — любимые присказки Устинова, поэтому все, кто проработал с подполковником хотя бы полгода, даже не пытались с ним хитрить. Видимо, за тот короткий срок, что Акимов служил в Октябрьском РОВД, такой простой истины он не усвоил, и теперь уже Барышникову приходилось изворачиваться, чтобы и на вранье не попасться, но и товарища не подвести.

Как и предполагал Барышников, ему удалось завладеть вниманием Устинова.

— Краснянский? Хороший работник, — мимоходом похвалил Устинов. — И что он тебе сообщил в столь поздний час?

— Вам известно, что он производил вскрытие и Натальи Рогозиной, и неизвестного с улицы Толстого? — решил уточнить Барышников.

— Теперь известно, — коротко ответил Устинов. — Продолжай.

— Во время вскрытия его заинтересовал характер ранений, и он, несмотря на то что не имел в наличии орудия убийства, решил провести более тщательный анализ этих ран, — начал Барышников. — Он убежден, что в обоих случаях было использовано одно и то же орудие убийства.

— Двойное убийство? — Устинов нахмурился. — Он не может ошибаться?

— Такая вероятность крайне мала, — заверил Барышников. — И еще одно: по его мнению, Наталью Рогозину удерживали в квартире около трех суток. Этот вывод подтверждают результаты криминалистических исследований. Остатки пищи на тарелках, следы пота на простынях, другие естественные выделения — все это говорит о том, что жертва провела в постели более пятидесяти часов.

— И что же, никто из соседей ничего не слышал? — Устинов перевел взгляд с Барышникова на Акимова: — Вы опросили всех жильцов этого дома?

— Так точно, товарищ подполковник, — Барышников ответил за двоих. — С Рогозиной мало кто общался. Нам до сих пор не удалось выяснить ее место работы.

— А муж? Помнится, в прошлом рапорте фигурировал муж, — напомнил Устинов.

— Сегодня должен прийти ответ из Якутии, но в любом случае так скоро, как хотелось бы, нам с Рогозиным пообщаться не удастся. В связи с этим хочу просить разрешения еще раз пройтись по соседям Рогозиной, — Барышников вновь перевел разговор на интересующую его тему. — Возможно, нам удастся установить связь между ней и неизвестным.

— Хочешь предъявить его фото? — Устинов хмыкнул. — Что ж, в сложившихся обстоятельствах попытаться стоит.

Дальше разговор перешел на уточнение деталей, разработку порядка действий и других оперативных мероприятий. До конца встречи Устинов об опоздании не заговаривал, но Барышников смог облегченно вздохнуть, лишь когда дверь в кабинет подполковника закрылась за его спиной. До кабинета оперативники шли в полном молчании, но, оказавшись за закрытыми дверьми, Акимов сразу обратился к Барышникову.

— Я что-то сделал не так? — глядя прямо в глаза товарищу, спросил он.

— Не стоило говорить про назначенную встречу, — честно ответил Барышников.

— Я думал, напарники должны прикрывать друг друга, — озадаченно произнес Акимов.

— В других отделах — да, но не здесь, — Барышников, как мог, коротко объяснил ситуацию с пунктиком подполковника, после чего добавил: — Мне, конечно, приятно сознавать, что за меня есть кому заступиться, но я предпочитаю делать это сам.

— Понял, — Акимов пожал плечами. — Больше не повторится. А подполковнику я объясню, что был не прав.

— Не нужно, — возразил Барышников. — Что сделано, то сделано. Просто придется выделить время для встречи с дворником. А сейчас у нас много других дел.

— Какое будет задание для меня? — поинтересовался Акимов. — Ждать информации из Якутии?

— Нет, с этим делом справится дежурный. Мы с тобой поедем в дом Рогозиной и покажем фото неизвестного ее соседям. Как знать, быть может, этот день исчерпал лимит неприятностей и теперь нам повезет.

Как ни странно, слова капитана Барышникова оказались пророческими. Спустя всего час они сидели в гостиной жилицы с первого этажа, пили горячий чай с вишневым вареньем и слушали увлекательный рассказ, который представлял картину преступления с совершенно иной стороны.

Элеоноре Тулайкиной, эффектной женщине лет тридцати двух — тридцати пяти, беседа с оперативниками явно доставляла удовольствие. Только утром она вернулась с отдыха, поэтому-то оперативникам и не удалось побеседовать с ней раньше. Легкий вязаный пуловер кремового цвета выгодно оттенял приятный загар, полученный на крымском курорте, и хозяйка квартиры прекрасно это осознавала. Она усадила гостей по обе руки от себя, то и дело подливала чай из изящного фарфорового чайника и говорила без остановки.

С Натальей Рогозиной она приятельствовала еще до того, как та вышла замуж за «мужлана Темика», как выразилась Элеонора. О муже убитой она отзывалась с пренебрежением, и капитан Барышников полагал, что такое отношение сложилось у Элеоноры лишь потому, что Артем Рогозин зарабатывал на жизнь неэлитным трудом шахтера. Брак Рогозиной продлился четыре года, прежде чем благополучно распался, и в этом Элеонора тоже винила Артема.

— Ну как, посудите сами, можно жить с человеком, у которого словарный запас равняется тридцати фразам? — вопрошала она оперативников. — А эта несмываемая угольная пыль на его коже? Да в таком виде не то что в театр или ресторан, в приличный кафетерий не войдешь. Конечно, Наталья пыталась привить ему хорошие манеры, но если уж ты мужлан, то в какой костюм ни рядись, мужланом ты и останешься.

— Так вы утверждаете, что жили Рогозины не слишком дружно, верно? — вклинившись в небольшую паузу между излияниями Элеоноры, Барышников попытался перевести разговор в интересующее оперативников русло. — Они часто ругались?

— Часто? Что, по вашему мнению, значит часто? — Элеонора закатила глаза. — О! Это такой сложный вопрос. Для кого-то надутые раз в год губы любимой женщины — уже часто.

— Ну а для Артема Рогозина?

— Для Темика? Не знаю. Мне всегда казалось, что ссоры с Натальей доставляли ему удовольствие.

— Поясните, — попросил Барышников.

— По крайней мере, во время ссор Наталья обращала на него внимание. — Элеонора отвлеклась от разговора, чтобы в очередной раз наполнить чашки.

— Получается, все остальное время она с ним не общалась? — отодвигая чашку, спросил Барышников.

— Ну почему же? Она его обстирывала, кормила, содержала квартиру в идеальной чистоте. Разве этого мало? — Элеонора театрально вздохнула. — Не представляю, как у нее на все хватало времени! И, главное, ради чего? Вот мой Гошик никогда не заставляет меня опускаться до удовлетворения его низменных потребностей.

— Гошик — это ваш муж? — догадался Барышников.

— Ну не любовник же? Неужели вы думаете, что я согласилась бы на роль содержанки? — Элеонора звонко рассмеялась. — Никогда и ни за что! Я знаю, чем заканчиваются такие отношения, и Наталья — живой тому пример!

Произнеся эту фразу, Элеонора испуганно зажала рот рукой. Глаза ее расширились, и она впервые с начала разговора стала похожа на нормального человека.

— Простите! Я не подумала, как прозвучат мои слова, — растерянно проговорила она. — Надо же было такое ляпнуть! Живой пример! Это после того, как кто-то лишил ее жизни!

— Бывает, — старлей Акимов успокаивающе похлопал Элеонору по руке. — Людям не сразу удается осознать факт смерти близкого.

— Почему вы сказали, что Наталья — пример того, что происходит с содержанками? — намеренно пропустив слово «живой», поинтересовался Барышников.

— Не знаю, стоит ли об этом вспоминать, — неуверенно произнесла Элеонора. — Тело Натальи, как говорится, остыть не успело, а я собираюсь сплетничать. Как-то это нехорошо.

— Ваша подруга умерла насильственной смертью, — напомнил Барышников, — так что любая информация может помочь нам выйти на убийцу.

— Ну, если вы так ставите вопрос, — протянула Элеонора и начала рассказ.

Жизнь Наталью Рогозину не баловала. В раннем возрасте она потеряла родителей. Глупо так… и совершенно неожиданно. В самый разгар летних школьных каникул они всей семьей отправились на отдых в деревню под Горький, где проживали родители отца. Там решили покататься на лодке, но во время сплава по реке она перевернулась… По какому-то высшему замыслу до берега удалось добраться только десятилетней Наталье. После похорон родителей Наталье пришлось остаться в глухой деревеньке с незатейливым названием Рыжково.

В Москву она вернулась, едва дождавшись восемнадцатилетия. Надо отдать должное старикам-опекунам, которые на скромную пенсию умудрились сохранить за внучкой столичное жилье. Наталья устроилась санитаркой в ближайшую больницу и поступила в медицинский институт. Но и здесь что-то не заладилось. Проучившись три года, она поняла, что не тянет программу. В ближайшем будущем ей грозило отчисление за неуспеваемость. Дожидаться позорного провала девушка не стала и в возрасте двадцати двух лет ушла из института на вольные хлеба.

Именно в этот период жизни Рогозина познакомилась с Элеонорой, которая приехала из Горького покорять столицу. Она не собиралась поступать в театральный и становиться актрисой, как сообщила родителям при отъезде. На самом деле она мечтала найти богатого и влиятельного мужа. Изначально Элеонора планировала ютиться у дальних родственников в пригороде, но быстро поняла, что ее амбициозные планы идут вразрез с пуританским представлением родственников о том, как подобает себя вести девушке. И тогда она отправилась на поиски работы, чтобы иметь возможность платить за отдельное жилье.

Поразмыслив, Элеонора решила, что, раз уж ей суждено какое-то время выполнять грубую, неквалифицированную работу, пусть она обеспечит хотя бы нужные связи на будущее. Вот так она и оказалась у дверей женской консультации при гинекологической клинике, причем в одно и то же время, что и Наталья Рогозина. Увидев Наталью, робко сжимающую в руках дамскую сумочку, Элеонора каким-то шестым чувством поняла, что это ее судьба. Она легко и непринужденно завела разговор, еще не осознавая, что ей нужно от девушки. Но узнав, что та является владелицей двухкомнатной столичной квартиры, Элеонора испытала такое воодушевление, что участь Натальи была решена.

Услышав, что Элеонора приехала из Горького, Наталья обрадовалась. Еще бы! В недружелюбной столице она встретила практически землячку. И сразу же пригласила девушку в гости, чем та не преминула воспользоваться. В тот день об устройстве на работу обе напрочь забыли, а спустя три дня Элеонора поселилась у Натальи. Еще через год Элеонора нашла себе мужа, но дружбу с Натальей поддерживала все это время. Именно она уговорила девушку поменять свою «двушку» на однокомнатную квартиру в более престижном районе, как раз в том доме, где проживала сама Элеонора. Так девушки вновь стали жить практически под одной крышей, поэтому все перипетии жизни Рогозиной Элеонора знала, как никто другой.

Оперативники терпеливо слушали долгий рассказ Элеоноры, надеясь почерпнуть из него что-то, что поможет сдвинуть расследование с мертвой точки, и их надежды оправдались. Начав говорить, Элеонора уже не могла остановиться.

— Понимаете, я ведь потому Наталью сюда и перетащила, что поняла, как сильно она завязла в этих бесперспективных отношениях, — заливалась соловьем Элеонора. — Мыслимое ли дело — три года путаться с женатым мужиком и все еще надеяться, что он бросит жену и останется с тобой на всю жизнь! Нет, в такие сказки верят только дуры!

— Наталья встречалась с женатым мужчиной? — Барышников попытался остановить словесный поток, но Элеонора будто его не слышала.

— Конечно, поначалу он казался весьма перспективным, — гнула свою линию Элеонора. — Тридцать лет, а уже ведущий специалист в своей области. Денег он зарабатывал немного, но ведь его карьера только начинала строиться. У врачей все долго происходит, ведь им только образование получать сто лет! Но жена! Жена, понимаете? Ее-то как со счетов сбросишь? А в нашем районе полно приличных мужчин, вот я и подумала: если Наталья встретит приличного мужика, то сразу бросит своего Стасика.

— Погодите, Элеонора, не спешите, — Барышников решительно оборвал Элеонору, и та наконец услышала его и замолчала. — Давайте договоримся, — воспользовавшись паузой, настойчиво проговорил Барышников, — с этого момента вы будете отвечать на мои вопросы кратко и по существу. Если после моих вопросов вам будет что добавить, мы с удовольствием вас выслушаем, но пока…

— Ох, простите! Что-то я и вправду разболталась, — без тени смущения заметила Элеонора. — Просто смерть Натальи выбила меня из колеи, а тут еще приходится говорить такое про покойника!

— Забудьте об этом! — отрезал Барышников. — В данный момент важно установить все нюансы ее жизни, чтобы понять, кто мог совершить преступление. Считайте, что вы содействуете поимке преступника и все, что вы скажете, принесет пользу вашей подруге.

— Вы правы, — легко согласилась Элеонора. — Наталья мертва, и никакая грязь к ней уже не пристанет… Так что вас конкретно интересует?

Барышников с облегчением выдохнул и начал задавать вопросы. Спустя сорок минут перед оперативниками открылась полная картина прошлого Натальи Рогозиной. Каким образом Наталья познакомилась с будущим любовником, Элеонора уже не помнила, но знала точно, что встречались они не меньше трех лет, а расстались ровно десять лет назад, в 1965 году. Станислав Егоров работал тогда в городской больнице имени Пирогова. Специализация его была связана с лечением глазных болезней, более точного названия его профессии Элеонора не знала. Встречались любовники все время на квартире Натальи, но иногда выходили в свет. Пару раз ездили на отдых в подмосковный санаторий, названия которого Элеонора не помнила.

По словам подруги, Наталья была без ума от Стасика, так она его называла. Она готова была сделать для него все, чего бы он ни попросил. Никакие доводы подруги на Наталью не действовали. Она просто сохла по нему, а тот пользовался этим и кормил девушку обещаниями долгих три года. Но потом, в один прекрасный день, Наталья вдруг решилась и сама бросила неперспективного ухажера. И даже на переезд согласилась. Причины такой перемены Элеонора так и не узнала, да не слишком-то и хотела знать. Главное, что подруга решительно перечеркнула отношения с Егоровым.

Пять лет Наталья ни с кем не встречалась, а потом вдруг выскочила замуж за Артема Рогозина. Об этом Элеонора узнала постфактум и повлиять на решение подруги уже не могла. Впрочем, к тому времени Наталье стукнуло тридцать, и ждать принца Элеонора смысла не видела. К тому же она надеялась, что замужество заставит Наталью окончательно выбросить из головы Стасика.

— Хотите сказать, что и через пять лет после расставания Наталья все еще могла вновь сойтись с Егоровым? — уточнил Барышников.

— Честно? Не знаю, может, и могла. Я ведь говорила, что он пару раз появлялся на ее новой квартире?

— Нет, этого вы не говорили, — вступил в разговор молчавший до этого Акимов. — Расскажите об этом поподробнее.

— Да рассказывать особо нечего, — Элеонора жеманно повела плечами. — Примерно через месяц после переезда Натальи я столкнулась со Стасиком во дворе. Не то чтобы столкнулась, просто увидела, как он выходит из подъезда. Естественно, я сразу помчалась к Наталье, чтобы устроить ей нагоняй. Она заверила меня, что Стасик просто хочет помочь ей с работой. Понимаете, она решила начать совершенно новую жизнь, а для этого ей требовалось сменить работу. Потом я видела его еще лишь раз, где-то через неделю. После этого Наталья начала работать в ГУМе, а туда не так просто устроиться, тем более на должность кладовщицы. Видимо, Стасик и правда помог, хотя мы с ней об этом больше не заговаривали.

Акимов достал из внутреннего кармана куртки пачку фотоснимков и, взглядом попросив разрешения у капитана, выложил на стол фото неизвестного, найденного в доме на улице Толстого.

— Посмотрите, Элеонора, вам знаком этот человек? — попросил Акимов.

Элеонора бросила на фото взгляд и, отшатнувшись, прикрыла рот рукой. Расширенными от ужаса глазами она смотрела на Акимова и не могла вымолвить ни слова.

— Так вы его узнаёте? — выдержав паузу, повторил вопрос Акимов.

— Как? — Элеонора прочистила горло, прежде чем продолжить. — И его тоже?

— Что вы имеете в виду? — уточнил Акимов.

— Да Стасика! Его тоже убили? — Глаза Элеоноры наполнились слезами. — Ох, нехорошо это — поливать грязью покойников. Ну почему? Почему вы мне сразу не сказали, если знали все про Стасика?

— А мы и не знали, — заверил ее Акимов.

— Боюсь, вам придется проехать с нами, Элеонора, — поднимаясь, проговорил капитан Барышников. — Дело получило новую окраску, и без визита в отделение милиции теперь никак не обойтись.

* * *

В приемном отделении ГКБ № 1 имени Николая Ивановича Пирогова, или попросту в Первой градской, именуемой так после слияния в 1959 году трех больниц в единое целое, царила суматоха, сравнимая разве что с суматохой на городском рынке в базарный день. То и дело к больнице подъезжали машины скорой помощи, дюжие санитары выкатывали каталки, перегружали из машин пациентов и скрывались за распашными дверями. Тут же, по аллеям, усаженным липами, прогуливались выздоравливающие. В цветастых фланелевых халатах и кожаных шлепанцах, они неспешно шли по дорожкам, сидели на скамейках и просто стояли на свежей, только-только взошедшей после долгой зимы траве. Опершись о стволы все тех же лип, они с непонятным снисхождением следили за родственниками вновь прибывших, которые с потерянным видом толклись у подножия лестницы.

Между выздоравливающими и родственниками быстро, как молнии, проносились медсестры и санитарки. Первые в белых, вторые в серых халатах, по которым, собственно, их и можно было отличить друг от друга. Все происходило в интенсивном ритме, свойственном крупному медицинскому учреждению с огромным потоком пациентов.

К десяти утра движение на территории уже достигало своего пика. Из административного корпуса выходили ординаторы с толстыми папками историй болезни, торопливо пересекали внутренний двор и растворялись в дверях терапевтических и хирургических отделений. Следом за ними на крыльце появлялись молодые интерны, едва удерживающие кипы бумаг, которые «срочно затребовал кто-то из вышестоящих». В приемном отделении раздавались короткие команды, звон телефонных аппаратов, шум колес каталок. Все это сливалось в гул, характерный для огромной больницы, ежедневно пропускавшей через себя сотни пациентов.

К полудню на территории суматоха немного успокаивалась. По аллеям проходили родственники пациентов: кто-то нес пакеты с домашней едой, кто-то ограничивался классической авоськой апельсинов или парой-тройкой свежих газет. От корпуса реанимации и лабораторных зданий тянул легкий запах эфирных препаратов, смешивавшийся с весенним воздухом. В окна палат заглядывало солнце, играло на белых шторах и отражалось в блестящих стеклах больничных корпусов.

Где-то в стороне, ближе к зданию бывшего храма Святой Марии Магдалины, можно было услышать звон настенных часов, обозначавший начало очередного врачебного обхода. В кабинетах шумели вентиляторы, а в коридорах, выложенных мозаичной плиткой еще довоенной кладки, звучали гулкие шаги врачей и позвякивание стеклянных шприцев о подносы дежурных медсестер. Так проходил обычный день в Первой градской больнице середины 1970-х годов, где каждый человек, от профессора до санитара, был частью отработанного до мелочей механизма.

Старший лейтенант Акимов чувствовал себя в этой суете как инородное тело в глазу младенца. Он приехал сюда сразу после беседы с подругой Натальи Рогозиной, Элеонорой. Из ее рассказа оперативники выяснили сразу два существенных факта: место работы покойной и имя неизвестного, убитого на улице Толстого, а также его предполагаемое место работы. На правах старшего по званию капитан Барышников распределил обязанности, и Акимову выпало выяснить все о неизвестном. Самым простым способом сделать это Акимов посчитал визит в больницу, где, по словам Элеоноры, Станислав Егоров работал десять лет назад.

Отправляясь в городскую больницу, Акимов и представить себе не мог, что в обеденный час приемный покой встретит его такой суетой. В душе он настроился на спокойную беседу с администрацией больницы и быстрое получение нужной информации. Теперь же, стоя посреди вестибюля, заполненного до отказа, он чувствовал, что надежда его таяла как снежный ком под лучами южного солнца. За это время он дважды пытался заговорить с сотрудниками больницы, чтобы выяснить, где располагается административный корпус, но пока его попытки не увенчались успехом. Наконец ему удалось протиснуться к окну регистратуры. Сунув в окошко удостоверение, он грубовато произнес:

— Оперуполномоченный Акимов. Мне срочно нужно связаться с вашим начальством!

На седовласую женщину средних лет тон Акимова впечатления не произвел. Она устало отодвинула удостоверение в сторону и, продолжая заполнять какие-то бланки, бросила:

— В центральном корпусе.

— Я понимаю, что администрация располагается в центральном корпусе, — не скрывая раздражения, заявил Акимов. — Поэтому и хочу знать, какой из корпусов считается центральным и как туда пройти.

— Это не наш корпус, — все так же вяло отреагировала женщина.

Теряя терпение, Акимов сунул руку в окошко и сгреб ладонью бланки, которые так старательно заполняла женщина. Это возымело действие: женщина подняла глаза и возмущенно произнесла:

— Мужчина, вы что себе позволяете!

— Где я могу увидеть главного врача? Отвечайте, или я вынужден буду забрать вас в отделение, — суровым тоном пригрозил Акимов.

— Вы что там все с ума посходили в вашей милиции? — пугаться угроз женщина явно не собиралась. — Сказано же: администрация в центральном корпусе. От крыльца налево до здания с колоннами. Там боковой вход со стороны морга. Теперь понятно?

— Теперь понятно, — как-то сразу успокоился Акимов. — Благодарю за сотрудничество.

Он не стал дожидаться ответной фразы, развернулся и вышел из приемного покоя. Пройдя указанным маршрутом, Акимов оказался перед дверью со скромной надписью «Только для персонала больницы» и, решительно открыв дверь, вошел внутрь. Оказавшись в узком коридоре, он огляделся: в коридор выходили четыре двери, одна из которых была приоткрыта. Туда-то и направился старлей.

В комнате два на два метра, с выкрашенными в синий цвет стенами, находилось что-то вроде картотеки. Две стены от пола до потолка занимали стеллажи с ячейками, забитыми картонными папками мышиного цвета. Спиной к двери стоял невысокий лысоватый мужчина в синем халате и черных нарукавниках. Он энергично перелистывал страницы одной из папок и что-то бурчал себе под нос. Акимов вежливо постучал костяшками пальцев о косяк, привлекая внимание мужчины. От неожиданности тот подпрыгнул на месте и выронил папку. Бумаги, вложенные в папку, веером рассыпались по полу.

— Простите, что напугал, — виновато произнес Акимов. — Это вышло не специально.

— Зачем же так подкрадываться? — сердито буркнул мужчина и склонился, собирая бумаги обратно в папку.

— Мне нужно увидеть кого-то из администрации, — Акимов достал удостоверение, собираясь продемонстрировать его мужчине.

— Пройдите через двор и поднимитесь по наружной лестнице на второй этаж, — даже не взглянув в сторону Акимова, сообщил мужчина.

— Большое спасибо за содействие, — поблагодарил Акимов и развернулся, собираясь уходить, но тут мужчина вдруг одумался. Он выпрямился, отложил папку в сторону и обратился к Акимову:

— А вы, собственно, по какому вопросу?

— Я из милиции, оперативный отдел, — Акимов нехотя повернулся и предъявил-таки удостоверение.

— Уголовный розыск? — пробежав глазами по строчкам в удостоверении, мужчина удивленно приподнял брови. — И что же понадобилось уголовному розыску у нас в больнице?

— Это конфиденциальная информация, — сухо заявил Акимов.

— Тайна следствия? Понимаю, — закивал мужчина. — Кто-нибудь из недовольных родственников заявил, что хирург прирезал пациента? Не больно-то верьте всему, что они говорят. Убитые горем утраты, они просто ищут, на ком выместить гнев.

— А вы, оказывается, знаток человеческих душ, — усмехнувшись, произнес Акимов.

— Должность обязывает, знаете ли, — слова старлея мужчина принял за чистую монету. — Мне в таких делах приходится разбираться по долгу службы. Почти как вам.

— Выходит, мы коллеги? — все еще продолжая улыбаться, заметил Акимов.

— Вроде того. Вроде того, — охотно подтвердил мужчина и добавил: — Позвольте представиться: Крошенинников Геннадий Петрович, секретарь комиссии по контролю качества медицинской помощи Первой градской больницы. Как видите, я вас не обманул.

— Оперуполномоченный Акимов Сергей Валентинович, — в свою очередь представился Акимов и полюбопытствовал: — И давно вы занимаете эту должность?

— Двадцать четыре года, — с гордостью сообщил Крошенинников. — До этого я работал в городском архиве, но там работа скучная, никакого творчества.

— А здесь вы можете творить? — подавив усмешку, поддержал разговор Акимов.

— В некотором роде — да, — подтвердил Крошенинников. — Вот скажите мне: какое главное умение в вашей профессии?

Прежде чем ответить, Акимов задумался. «И правда, каково главное умение оперативника? — подумал он и тут же ответил на свой вопрос: — Расположить к себе свидетеля. Только так удается выудить полезную информацию». Но вслух он сказал другое:

— Думаю, в нашем деле главное — уметь отсеивать ложь от правды.

— Вот! — радостно воскликнул Крошенинников. — И в нашем деле это умение — главное! Ведь если не уметь распознавать, кто из убитых горем родственников лжет, а кто говорит правду, могут пострадать отличные врачи. И кто тогда, скажите на милость, будет нас лечить? Одни посредственности и лентяи, которые бегут от сложной работы. Вы со мной согласны, товарищ оперуполномоченный Сергей Валентинович Акимов?

— Полностью и безоговорочно, — на этот раз Акимов не стал скрывать улыбку. Секретарь Крошенинников начинал ему нравиться. — А вот скажите, Геннадий Петрович, за годы вашей работы в должности секретаря комиссии вам не доводилось вести разбирательство по поводу работы доктора Станислава Егорова?

— Егорова? Как же, как же, случалось, — на лице Крошенинникова появилась улыбка с налетом грусти. — Вот про таких врачей я вам и говорил. Когда врач берется за безнадежные случаи, без жалоб и разбирательств ему не обойтись.

— А он брался?

— Разумеется, — уверенно проговорил Крошенинников. — Доктор Егоров довольно амбициозен. Он считается специалистом экстра-класса, и, надо признать, не без оснований. Многие годы ему не давали возможности проявить себя, но лет пять назад он провел блестящую операцию одному из глав города и после этого сразу вышел на новый уровень. Теперь ему поручают самые сложные, а порой и безнадежные случаи. Знаете, сколько в Москве офтальмологов, которые в сорок лет заведуют отделением ведущей больницы?

— Думаю, вы меня просветите, — невольно улыбнувшись, произнес Акимов.

— Разумеется, — без тени улыбки ответил Крошенинников. — Всего один!

— Так, значит, Егоров — офтальмолог, занимающий пост заведующего отделением глазных болезней?

— Офтальмолог-хирург, — торжественно поправил Крошенинников.

— При таком положении у него должно быть много завистников, — осторожно осведомился Акимов.

— Не без этого, — хохотнул Крошенинников. — В медицине ведь как в спорте: если старт неудачный, считай, что соперников тебе уже не догнать. Но доктор Егоров оказался исключением из правила, что вызывает еще больше зависти. И это неудивительно. Как не завидовать тому, кто за пятнадцать лет хирургической практики ничего сложнее фурункула не оперировал, а тут вдруг в тридцать пять — сразу в заведующие отделением? Про фурункул это я образно, вы ведь понимаете.

— Постойте, как это — в тридцать пять? Разве десять лет назад он не был ведущим специалистом? — вспомнив слова Элеоноры, уточнил Акимов.

— Какое там! — Крошенинников замахал руками. — Говорю же, ему поручали лишь самые простейшие операции.

— Тогда как вышло, что ему доверили ту операцию?

— Зампреда исполкома Моссовета? О! Это удивительная история. Хотите, расскажу?

— Прошу вас. — Акимов мельком взглянул на часы, но решил, что время терпит.

— Ну, слушайте, — от удовольствия Крошенинников аж руки потер, так ему хотелось поделиться давней историей. — История на самом деле удивительная! В тот день Егоров работал в приемном отделении как дежурный врач. Когда персонала не хватает, а хирургам хочется немного подзаработать за сверхурочные часы, они идут в приемное отделение. Вот и Егоров пошел. И надо же было такому случиться, что именно в этот день зампред попал в автомобильную аварию! Когда его привезли, его левый глаз буквально висел на сухожилиях, вывалившись из глазницы. Его принял Егоров, осмотрел и понял, что тому требуется срочная операция. Счет шел в прямом смысле на секунды, иначе зампреду грозила слепота на один глаз. Так вот! Не дожидаясь одобрения больничного начальства, Егоров заказал операционную и сам провел операцию! Узнав об этом, главврач больницы рвал и метал, грозил Егорову всеми возможными карами, если вдруг у зампреда что-то пойдет не так. Но уже через сутки стало ясно, что Егоров с задачей справился на отлично. Он сохранил зампреду зрение, а тот в благодарность помог Егорову с продвижением по службе. Сами понимаете, когда такое высокое начальство рекомендует «отнестись к сотруднику с особым вниманием», вам ничего не остается, как выполнить эту рекомендацию. Так Егоров стал заведующим офтальмологическим отделением.

Закончив рассказ, довольный Крошенинников выдохнул, ожидая комментариев от оперативника. Тот не заставил себя долго ждать. Для начала он некоторое время восхищался историей, удивлялся тому, как непредсказуема человеческая судьба, а после, как бы невзначай, спросил:

— Наверное, тому, кто занимал этот пост до Егорова, такие изменения пришлись не по вкусу?

— Семыкину-то? Ну разумеется! Он ведь тридцать пять лет в нашей больнице отработал, всегда на хорошем счету, всего сам добился, и вдруг такое! Его ведь не просто в должности понизили, его на пенсию отправили. Так сказать, на заслуженный отдых, а ведь ему едва шестьдесят исполнилось. Ох, он тогда взбесился! Всех грязью поливал, а Егорову прямо в лицо заявил: тебе это с рук не сойдет, я тебе обещаю!

— Вот как? Угрожал, значит? — Акимов внутренне весь подтянулся. — Обещал расправиться с Егоровым?

— Ну да! Сказал, что не успокоится, пока не сживет Егорова со свету.

— Интересно, — протянул Акимов.

Видимо, Крошенинников что-то прочел во взгляде оперативника или до него наконец дошло, что говорит он с представителем закона, потому что настроение у него изменилось в один миг. Он нервно сцепил пальцы рук и быстро-быстро заговорил:

— Да ерунда это все! Семыкин так, со злости это ляпнул. Никто из персонала, кто слышал перебранку, в серьезность его намерений не поверил. Семыкин, он ведь мужик спокойный, без выкрутасов. Семья у него, опять же…

Поняв, что своей суетливостью только усугубляет ситуацию, Крошенинников умолк. Молчал и Акимов, мысленно анализируя полученную информацию. Когда пауза затянулась до неприличия, Крошенинников снова заговорил:

— Не поймите меня неправильно, я ведь ничего плохого ни про Егорова, ни про Семыкина не хотел сказать, — голос Крошенинникова звучал виновато. — Мне просто захотелось поболтать, вот и все. Работа у меня в основном с бумагами связана, пообщаться с живым человеком доводится не так уж часто, вот я и обрадовался. Нашел свободные уши, как говорится. Забудьте все, что я вам тут наболтал, договорились?

— Возможно, вы не так уж не правы, — прервал молчание Акимов.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Крошенинников.

— Не могли бы вы описать внешность Егорова? — попросил Акимов. Он еще не знал, как отнестись к рассказу Крошенинникова, но понимал, что в любом случае фотоснимок погибшего Егорова ему предъявить все равно придется, поэтому хотел подстраховаться, прежде чем пугать человека нелицеприятным снимком.

— Что-что? — Крошенинников растерянно заморгал. — Описать внешность доктора Егорова? Это еще зачем?

— Узнаете в свое время, — пообещал Акимов, — а сейчас просто сделайте то, о чем я вас прошу.

С минуту Крошенинников вглядывался в лицо оперативника, видно, пытаясь проникнуть в мысли Акимова, затем устало вздохнул и приступил к описанию внешности доктора. Когда он дошел до щербин на коже, покрывающих его лицо, Акимов полез в портфель, выудил оттуда снимки жертвы с улицы Толстого и предъявил их Крошенинникову.

— Посмотрите внимательно, этот человек — доктор Егоров? — мягко спросил Акимов.

Неосознанно Крошенинников зажмурился, точно маленький мальчик, который не желает выполнять требование строгого наставника. Акимов настойчиво вложил снимок в руку Крошенинникова и повторил просьбу:

— Взгляните! Это очень важно.

Крошенинников вынужден был открыть глаза и посмотреть на снимок. Отвечать ему не пришлось, Акимов все понял по выражению его лица. Забрав снимки, он вновь убрал их в портфель и спросил:

— Где я могу найти больничное начальство?

— Что… — не отвечая на вопрос, начал Крошенинников. Он поперхнулся, откашлялся и начал снова: — Что с ним случилось?

— Его убили, — просто ответил Акимов. — Вчера рано утром его тело обнаружили в подвале жилого дома.

— Какой ужас… — еле слышно прошептал Крошенинников. — Кто это сделал?

— Это мы и пытаемся выяснить, — ответил Акимов и задал очередной вопрос: — Скажите, у Егорова есть семья? Жена, дети?

— Нет… нету… — все еще находясь в шоковом состоянии от трагичной новости, промямлил Крошенинников.

— Разве у него не было жены? — вспоминая рассказ Элеоноры, повторил вопрос Акимов.

— Была, но, кажется, она умерла, — припомнил Крошенинников. — Детей, насколько я знаю, у них не было.

— А родители Егорова живы?

— Об этом вам лучше справиться в отделе кадров. Все личные дела сотрудников хранятся там, — машинально ответил Крошенинников и вновь перешел к интересующей его теме: — Я тут много чего наговорил… Не хотелось бы, чтобы у вас сложилось неправильное представление. Дело в том, что на самом деле я не думаю, что Семыкин может оказаться причастным к тому, что случилось с Егоровым.

— Об этом не беспокойтесь. Если Семыкин непричастен, никто не станет предъявлять ему обвинения, — заверил Акимов.

— Но проверять все равно станете? Ох, как нехорошо получилось, — Крошенинников явно расстроился. — Если бы я знал, что случилось, ни за что не стал бы трепать языком.

— Мы все равно узнали бы об угрозах в адрес Егорова, — попытался утешить собеседника Акимов. — Вы сами сказали, что тому было много свидетелей. Не вы, так кто-то другой рассказал бы нам об этом.

— Уж лучше бы кто-то другой, — искренне заявил Крошенинников.

— Теперь ничего не поделаешь, — пожал плечами Акимов. — Так как, говорите, мне пройти в административный корпус?

Крошенинников вышел из кабинета, жестом предлагая следовать за ним. Он вывел оперативника из здания, указал на дверь, расположенную в боковой стене внутреннего дворика, и не прощаясь ушел.