Судмедэксперт Андрей Краснянский в неполные двадцать девять лет считался лучшим специалистом в своей области, недаром он работал в самом загруженном морге судебно-медицинской экспертизы, расположенном в Тарном проезде. В этот морг со всей Москвы свозили тела людей, умерших насильственной смертью. Огнестрелы, ножевые, утопшие и обгоревшие со следами насильственных действий — все они находили последний приют в стенах Царицынского морга, а Андрей Краснянский копался в их внутренностях, устанавливая причину смерти.

По натуре Краснянский был одиночкой. Ему не требовалась компания ни на работе, ни в быту. Работа в морге требовала от него полной отдачи, внимания к деталям и умения сохранять эмоциональную отстраненность, так необходимую при регулярном столкновении с трагическими, а порой ужасающими происшествиями. Коллеги считали его человеком сосредоточенным, скрупулезным и методичным и давно привыкли к его сдержанности, если не сказать замкнутости. Кое-кто считал, что одиночество служило ему защитной броней, позволяющей выдерживать психологическое давление этой профессии и оставаться в здравом рассудке, но истинной причины его добровольной изоляции не знал никто.

Поначалу коллеги пытались выманить молодого человека из им же созданного кокона. Они приглашали его на обед, предлагали помощь в работе, иногда просто заводили беседу на отвлеченные темы, но Краснянский неизменно оставался в стороне. И мало-помалу его оставили в покое. А почему бы и нет? Работает парень отлично, с коллегами не конфликтует, с начальством вежлив и корректен. А что живет бирюк бирюком, так это его личное дело. К тому же весьма удобно, когда в штате есть трудоголик, не обремененный женой и детьми, ведь ему достаются дежурства в праздничные и выходные дни. Удобно? Еще как.

Теперь, когда коллеги оставили попытки втянуть его в бурную жизнь коллектива или устроить его личное счастье, Краснянский в прямом смысле наслаждался жизнью. В двадцать девять ты еще не приобрел хронических болячек, свеж и бодр по утрам, можешь позволить себе пропустить пару-тройку рюмок за ужином, всю ночь читать специальную литературу, и никто, совершенно никто не станет брюзжать, осуждая твой образ жизни или привычки. Да потому что живешь один! По мнению Краснянского, значение института брака серьезно преувеличивали те, кто в этом браке состоял. Ну что такого важного не может сделать он сам, не имея жены? Сварить макароны или нажарить котлет? Протереть пол мокрой тряпкой? Или, быть может, выстирать пару брюк и пару рубашек? Нет, быть может, он и не отказался бы от того, чтобы умелая женская рука заботилась о домашнем уюте, но только не ценой покоя и независимости! Нет, на это он, Андрей Краснянский, никогда не пойдет.

Но главной причиной, по которой Краснянский не помышлял о женитьбе, являлось то обстоятельство, что, будучи закоренелым холостяком, он может не спешить с работы домой. Как ни парадоксально это звучит, учитывая специфику профессии, работу свою Краснянский обожал. Ему не мешал специфический запах разлагающихся тел, напичканных формалином. Не утомляли рыдания родных и близких, периодически звучащие в стенах морга. Не напрягали глупые приказы вышестоящего начальства.

Все существующие минусы, по мнению Краснянского, не стоили выеденного яйца по сравнению с тем, какое удовлетворение он получал, когда находил то, что не сумели бы заметить девяносто процентов его коллег. Вечный вызов его наблюдательности, способности к анализу, умению мыслить нестандартно, сопоставлять несопоставимое и домысливать немыслимое — вот что привлекало его в работе. Даже в безнадежных случаях ему удавалось предоставить оперативным работникам такой результат, благодаря которому они гораздо быстрее выходили на преступника, посягнувшего на святое — человеческую жизнь.

Вот и сегодня он пришел на работу ни свет ни заря, чтобы заполнить отчет о вскрытии, которое проводил накануне. Он сидел в тесной каморке, в которой обычно работал с бумагами, и старательно тыкал пальцами по клавишам печатной машинки. Он любил работать с техникой: все этапы вскрытия фиксировал на диктофон. Для этого на личные средства он приобрел сверхмодную вещицу — импортный диктофон с магнитными пленками. Но вот с простой портативной печатной машинкой подружиться ему никак не удавалось. Вечно у него то каретка заедала, то лента никак не хотела пропечатывать нужные буквы. Практически все его коллеги заполняли отчеты вручную, так как это была повсеместная практика. Ему же такая роскошь была недоступна по причине совершенно нечитаемого почерка. Написав пару строк, он и сам всего через сутки не мог разобрать, что наваял. Что же говорить о тех, для кого он их составлял? Вот и приходилось Краснянскому пыхтеть над печатной машинкой и мириться с ее капризами.

В это утро работа шла особенно муторно, поэтому, когда над столом загорелась лампочка, оповещающая о том, что в приемное отделение привезли «новичка», Краснянский с облегчением оторвался от писанины и поспешил навстречу санитарам. У дверей уже суетились сотрудники морга, перекладывая пластиковый мешок с носилок скорой на тележку.

— Здорово, Андрей, — поприветствовал судмедэксперта санитар скорой. — Сегодня опять пришлось вашу работу нам делать.

— Что поделать, если машин не хватает, — пожал плечами Краснянский, забирая из рук санитара сопроводительные документы. — Что тут у нас?

— Неизвестный мужчина сорока — сорока пяти лет. Ножевые, — санитар чуть помедлил, прежде чем добавить: — Исполосовали его нещадно. Уж не знаю, кому он насолил, только смерть его была не из легких. На нем живого места нет. Не представляю, каким извергом нужно быть, чтобы такое с человеком сотворить. Ты уж постарайся, Андрей, чтобы ребятам из уголовки было что предъявить этому недоноску.

— Разберемся, — коротко сказал Краснянский и обратился к санитарам морга: — Везите его сразу в секционную, я им займусь.

Санитары послушно покатили тележку по узкому коридору. Закрыв за работниками скорой входную дверь, Краснянский последовал за тележкой. Перед дверью с надписью «Секционная» санитары замедлили ход, вкатили тележку в помещение, подкатили ее к массивному столу и остановились, ожидая дальнейших указаний. Просторная секционная комната, выложенная от потолка до пола голубым кафелем, сияла стерильной чистотой. В помещении стоял характерный холод, поддерживаемый специальной системой вентиляции и охлаждения, чтобы максимально замедлить разложение тела. На металлических стеллажах лежал ряд инструментов: скальпели, пинцеты, ножи и другие приспособления, предназначенные для проведения судебно-медицинской экспертизы.

— Нужно переложить мешок на стол, — попросил Краснянский, и санитары выполнили указание.

— Доставать будем? — спросил один из санитаров.

— Нет, можете идти, дальше я сам, — судмедэксперт махнул рукой, отпуская санитаров.

Санитары удалились, и Краснянский отогнал тележку от стола и скрылся в небольшой раздевалке. Там он облачился в белый халат, перчатки и маску. Вернувшись в основное помещение, он внимательно осмотрел пластиковый мешок с телом, затем переместил тело на металлический стол. Привычно проверил перчатки, подтянул маску, включил диктофон и приступил к проведению вскрытия. Как всегда, он начал с общего осмотра и регистрации внешних повреждений, особое внимание уделил ножевым ранам, их количеству, глубине и направлению, пытаясь восстановить картину произошедшего.

Краснянский считал, что работа в секционной требует от эксперта предельной концентрации: каждое движение должно быть точным, поскольку результаты экспертизы станут основанием для следствия и суда, поэтому работал без спешки. Он тщательно фиксировал обнаруженные повреждения, брал пробы тканей для дальнейших лабораторных исследований, а также оценивал состояние внутренних органов и возможные следы насилия, которые могли остаться скрытыми при внешнем осмотре. Для лучшей концентрации он дважды проговаривал вслух то, что считал наиболее важным:

— Колото-резаные раны в количестве десяти штук, различной глубины. Углы погружения лезвия сверху вниз с отклонением влево. Вероятно, нападавший был выше ростом или при нанесении ударов стоял на возвышении. Перехожу к вскрытию грудины.

Он аккуратно разрезал ткани и продолжил:

— Легкое вскрыто острием… проникающее ранение значительной силы. Это не случайное движение. Целенаправленные удары.

Проверив межреберные структуры, он задержал взгляд на одном из ребер:

— Здесь след вторичного удара. Нанесен уже на стадии глубокой кровопотери.

На минуту прервал работу, чтобы размять затекшую шею, и вновь склонился к телу, аккуратно извлек пробы тканей:

— Гистология уточнит время наступления повреждений и характер кровоизлияний…

Так он работал больше четырех часов, переходя от общего к частному. Спина у него затекла, в руках и ногах появилось покалывание, голова начинала привычно кружиться, но он продолжал свое дело. Когда работа была закончена, Краснянский аккуратно уложил инструменты на поднос, стянул перчатки и прошел к умывальнику. Руки мыл тщательно, трижды намылив и трижды смыв мыльную воду. Затем вернулся к столу, взял диктофон, быстро сменил пленку и начал диктовку.

— Результаты вскрытия: на теле выявлены множественные колото-резаные раны в области грудной клетки, из которых наиболее значимой является проникающая рана легкого с повреждением крупного сосуда, что, вероятно, стало непосредственной причиной смерти вследствие острой внутренней кровопотери.

Говорил он медленно и четко, проверяя самого себя. Такая скрупулезность в прошлом не раз выручала Краснянского, и если ему и хотелось закончить работу поскорее, внешне это никак не проявлялось.

— Наряду с колото-резаными ранами отмечаются многочисленные следы побоев: на коже туловища, верхних и нижних конечностей выявлены гематомы различной давности и степени выраженности, характерные при нанесении побоев. Повреждения мягких тканей сопровождаются признаками травматического отека и частичной деформацией кожных покровов, что свидетельствует об интенсивном воздействии, предшествовавшем смертельному ранению. Дополнительные повреждения ребер свидетельствуют о повторных ударах, нанесенных на поздних этапах травматического воздействия. Отобраны пробы тканей для гистологического исследования, позволяющего уточнить время возникновения повреждений и возможное воздействие токсинов или патологических изменений.

В горле пересохло, Краснянский нажал кнопку паузы, прошел в подсобное помещение, где он и его коллеги держали на такой случай графин с кипяченой водой. Налив полный стакан, он осушил его до дна и снова вернулся к работе.

— Предварительное заключение: смерть наступила в результате геморрагического шока, вызванного проникающим ножевым ранением грудной клетки с повреждением легочной ткани и сосудов. Необходимо дополнительное лабораторное исследование для уточнения точного времени смерти и сопутствующих факторов. Конец записи.

Убирая диктофон в карман, Краснянский бросил последний взгляд на тело:

— Да, серьезно тебя обработали, — отступая от сухого изложения фактов, произнес он. — Видно, ты перешел дорогу не тому парню. Вопрос в том, удастся ли оперативникам отыскать твоего мучителя? Что-то мне подсказывает, что сделать это будет не так уж просто.

Вздохнув, Краснянский вновь надел перчатки и взял шланг, подключенный к водопроводной трубе. Обмывание тела после проведения вскрытия являлось обязательной процедурой. Прежде чем начинать зашивать сделанные судмедэкспертом разрезы, необходимо было смыть кровь и другие жидкости. Приведение тела в надлежащий вид в Царицынском морге входило в обязанности санитаров, но Краснянский всегда делал это сам. Из уважения к человеческой жизни он вроде как извинялся перед покойным за то, что пришлось распотрошить его. Включив воду, он пустил струю на тело. Спустя десять минут отложил шланг и, перевернув тело, продолжил процедуру. И тут его внимание привлекло нечто странное. Он вновь отложил шланг и склонился над телом. На спине, в области поясницы, краснела гематома удивительно ровной прямоугольной формы, а в центре этой гематомы выделялся размытый рисунок.

— А это уже интересно, — протянул Краснянский. Перекрыв воду, он поспешно вышел из секционной.

* * *

— Ну, ну, Фисонька, не капризничай! Пойдем домой, ты уже сделала пи-пи! Ну же, кисонька, иди к маме Симе.

Невысокая полноватая дама в светло-бежевом пальто ручной вязки стояла возле неухоженного газона и призывно манила к себе нелепое создание, которое можно было назвать «кисонькой» лишь с натяжкой. Здоровенная особь, судя по имени, женского рода, выглядела так, точно прошла полный курс химиотерапии, причем десять курсов подряд. Ее кожа, абсолютно лишенная растительности, отдавала всеми цветами радуги, отчего животное выглядело еще фантастичнее. На морде Фисоньки навечно закрепилось свирепое выражение, так как лишенная растительности верхняя губа, разделенная, как и у всех кошек, вертикальной бороздой, практически не прикрывала желтоватые клыки, а левый глаз, подбитый в «дикой» молодости камнем хулигана, имел злобный прищур. Размерами Фисонька больше походила на среднерослого дога, повадками же напоминала скорее хитрую шимпанзе. Однако дама боготворила питомицу и, казалось, не замечала ни наглого поведения, ни отталкивающего внешнего вида.

— Иди ко мне, красавица, — увещевала она злобное существо. — Пора мыть лапки и обедать.

При слове «обед» Фисонька повела левым ухом и начала разворачиваться мордой к даме, но тут из подвального окошка высунулась острая серая мордочка и спутала даме все планы. Учуяв добычу, Фисонька изогнула спину, громко мяукнула и помчалась через весь газон к подвальному окну. И, хоть бежала она резво, острая серая мордочка не стала дожидаться ее приближения, а мгновенно скрылась в недрах подвала дома. Но Фисоньку неудача не остановила. Добежав до окна, она ткнулась мордой в стальную решетку из проржавевшей арматуры и впилась в нее зубами, пытаясь прогрызть себе лаз. Ахнув, хозяйка Фисоньки засеменила следом. Подобравшись к питомице, она схватила охотницу двумя руками и попыталась оттащить от окна. Обозлившись, Фисонька набросилась на хозяйку. Истошно мяукая, она принялась царапать руки дамы, при этом продолжая впиваться зубами в решетку.

— Да что же это творится! — причитала владелица злобной кошки. — И когда только в ЖЭКе озаботятся истреблением поганых крыс! Ну же, Фисонька, не упрямься. Поломаешь зубки, чем колбаску жевать станешь?

Кое-как хозяйке все же удалось утихомирить строптивицу. Ловким движением, ставшим уже привычным, дама набросила на кошку махровое полотенце, которое в пылу схватки умудрилась вытащить из вязаной сумки, и, спеленав Фисоньку как младенца, прижала сверток к груди.

— Так-то лучше, — отдуваясь, произнесла дама. — А теперь домой. Маме Симе пора пить таблетки.

Дама засеменила к подъезду, нежно поглаживая Фисоньку по загривку. Та еще немного побуянила и успокоилась. Довольная поведением питомицы, дама принялась нашептывать ей на ушко всякие нежности. Она вошла в подъезд, путь предстоял неблизкий, так как дама проживала на последнем, пятом этаже. Когда-то, когда Серафима Петровна была молода и стройна, взбежать на последний этаж для нее не составляло труда, но теперь, когда лучшие годы остались далеко позади и пенсионный рубеж перевалил за второй десяток, ноги уже не так охотно слушались хозяйку.

Серафиму Петровну это не слишком огорчало. Она считала, что прожила прекрасную, насыщенную жизнь и, хоть не сумела нажить детей и внуков, обездоленной себя не чувствовала. Когда-то Серафима Петровна вращалась в высоких кругах, так как имела докторскую степень по истории искусств, и считалась экспертом по художникам-портретистам двадцатого века. Директора картинных галерей, музеев и просто любители Матисса и Пикассо выстраивались в очередь, чтобы получить от Серафимы Петровны консультацию по тому или иному вопросу. И Серафима Петровна сияла! В ее голове хранилась информация объемом не меньше чем половина Ленинской библиотеки — этим обстоятельством дама гордилась безмерно.

Впрочем, и теперь, спустя двенадцать лет после ухода на заслуженный отдых, Серафима Петровна имела острый ум и крепкую память. Единственной слабостью женщины стало превреднейшее создание, а именно — кошка Фисонька. Она появилась в квартире бывшей сотрудницы Третьяковки совершенно случайно. Два года назад, свежим апрельским утром, она прогуливалась по набережной Москвы-реки и заметила в воде нечто странное. Темно-серый холщовый мешок лежал на ледяном насте и шевелился. Серафима Петровна спустилась вниз, к самой воде, и поняла, что в мешке находится какая-то живность. Будучи от природы человеком участливым, уйти и оставить живое существо на произвол судьбы Серафима Петровна уже не могла. Отыскав длинную палку, рискуя провалиться под уже хрупкий лед, она подтянула мешок к берегу.

Раскрыв мешок, Серафима Петровна отшатнулась, так напугал ее вид спасенного создания. И было отчего испугаться: невероятно крупных размеров кошка оказалась совершенно лысой да к тому же с подбитым глазом. Пару минут дама и кошка испытующе глядели друг на друга, и вдруг истерзанное животное потянулось и лизнуло холеную руку дамы. После такого проявления любви Серафиме Петровне ничего не оставалось, как взять кошку себе. И вот теперь, по прошествии двух лет, уже ничто не могло заставить стареющую женщину отказаться от Фисоньки, скрашивающей ее одинокую старость.

Пока Серафима Петровна ковыляла по ступенькам, преодолевая один пролет за другим, Фисонька, пригревшись в полотенце, мирно задремала и даже начала довольно урчать, но, как только хозяйка приблизилась к площадке третьего этажа, кошка вдруг встрепенулась. Высунув хитрую мордочку из теплого гнездышка, она сердито зашипела.

— Что случилось, детонька? — встревоженно поинтересовалась хозяйка, привыкшая к тому, что ее подопечная мирно сопит, пока не окажется в квартире. — Проголодалась? Ничего, скоро получишь свою порцию любимого лакомства. Потерпи, красавица.

Но Фисонька терпеть явно не собиралась. Она вся подобралась, ощерила пасть, и будь у нее на коже хоть один волосок, он непременно встал бы дыбом. Кошка принялась вырываться из теплого кокона, выпрастывая одну лапу за другой, что привело ее хозяйку в еще большее беспокойство. Дело в том, что на четвертом этаже жила соседка, которая жутко ненавидела животных в целом и Серафимину Фисоньку в частности.

Все два года женщине удавалось благополучно избегать конфликтов с Натальей, хоть та и высказывала недовольство, упрекая ее за якобы ужасный запах, идущий из квартиры, и громкие вопли Фисоньки. Но пару месяцев назад Серафима Петровна столкнулась с той на лестничной площадке, и Наталья с такой гадливостью отпрянула в сторону, пропуская соседку с уродливым созданием на руках, что Серафима Петровна поклялась себе, что больше никогда не позволит той хоть глазком взглянуть в сторону ее питомицы. Фисонька же, как назло, вырвалась из рук хозяйки и бросилась под ноги Наталье. Та в ужасе ринулась к своей квартире, а Фисонька бросилась за ней. Растерянная Серафима Петровна добрых пять минут размышляла, что же предпринять: ворваться в квартиру вслед за питомицей или дождаться, пока хозяйка квартиры вышвырнет ее вон? Дилемма разрешилась сама собой: свободолюбивое животное показалось на пороге, Серафима Петровна сграбастала ее в охапку, чуть ли не бегом взлетела на пятый этаж и заперлась у себя в квартире. Долгих десять минут она ждала, что Наталья поднимется следом и устроит соседке скандал, но та почему-то так и не пришла.

— Фисонька, умоляю, не нарывайся на скандал, — пытаясь вновь укутать кошку полотенцем, просила дама, но кошка продолжала сопротивляться. Тогда Серафима Петровна решила как можно скорее миновать опасный участок пути и прибавила ходу. Кошка продолжала шипеть, а оказавшись на четвертом этаже, как-то вдруг жалобно замяукала. Серафима Петровна припустила быстрее и, миновав четвертый этаж, уже собиралась вздохнуть с облегчением, как ее строптивая питомица исхитрилась и выскользнула из рук. Оказавшись на свободе, она прямым ходом бросилась к двери Натальи, с разгону распахнула дверь и влетела в чужую квартиру.

— Ах! — только и смогла произнести Серафима Петровна. Она вся сжалась, предвкушая скандал, но из квартиры не доносилось ни звука.

Постояв в нерешительности пару минут, Серафима Петровна спустилась вниз и приблизилась к открытой двери.

— Наташенька, — ласково позвала она.

На ее зов откликнулась лишь Фисонька. Она выглянула из кухонного проема и жалобно мяукнула. «Странно, — подумала Серафима Петровна. — Почему соседка не выходит? И почему дверь открыта?» В их доме все закрывались на замки; времена, когда соседи не отгораживались друг от друга толстыми дверьми, давно прошли, и то обстоятельство, что дверь соседки оказалась нараспашку, даму сильно озадачило. «Не мое дело, — поразмышляв, решила Серафима Петровна. — Просто заберу Фисоньку и уйду». Она принялась звать кошку, но та выходить не собиралась. Напротив, будто приглашала хозяйку войти. Она терлась об угол, ведущий в кухню, затем делала пару шагов к хозяйке, призывно мяукала и бежала обратно.

— Что ты хочешь мне сказать? — вполголоса спросила Серафима Петровна, разумеется, не надеясь услышать ответ. — Не наше это дело, понимаешь? Пойдем домой, детка. Пойдем!

Но кошка упорно продолжала свои манипуляции, при этом она громко мяукала. И тут до Серафимы Петровны дошло, что, будь хозяйка в квартире, она давно бы уже вышла. Ну не стала бы Наталья так долго терпеть безобразия Фисоньки! Не стала бы, и все тут! «Вероятно, Наталья куда-то вышла, а дверь закрыть забыла, — дошло до Серафимы Петровны. — Нужно быстренько забрать Фисоньку и уйти. А дверь прикрыть». Решившись, Серафима Петровна перешагнула порог чужой квартиры. Ступая на носочках, она прошла до угла кухни и протянула руки к питомице. Фисонька послушно запрыгнула на руки хозяйки.

Серафима Петровна облегченно вздохнула и развернулась, чтобы уйти. И тут краем глаза она уловила нечто из ряда вон выходящее. Скосив взгляд, она настороженно осмотрела кухню. Стандартная по тем временам мебель: навесной шкаф, холодильник «Орск», деревянный стол и два табурета. Только вот стол оказался перевернут и две ножки из четырех вырваны из пазов. Табуретки тоже валялись на полу, а из шкафа-пенала кто-то выкинул все кастрюли.

— Что за ерунда… — еле слышно прошептала Серафима Петровна.

Она бочком выскользнула в коридор, дошла до порога и остановилась. Сердце защемило от тревожного предчувствия. Серафима Петровна вернулась в квартиру и направилась в комнату. Дверь в комнату оказалась закрыта, дама толкнула ее, и она распахнулась. Глухой удар о стену прозвучал в ушах Серафимы Петровны как взрыв, но она не вздрогнула. Глаза неотрывно смотрели на хозяйскую кровать. Там, в самом центре, лежала Наталья. Неподвижный взгляд устремлен в потолок, руки закинуты за голову, запястья туго перетянуты обрывками простыни, и все, на что падал глаз, было залито кровью.

— Батюшки святы! — прошептала Серафима Петровна любимую присказку двоюродной бабки и зажала рот рукой.

Пятясь, она вышла из квартиры и тихонько прикрыла дверь. Фисонька, лежа на руках хозяйки, выполнив свою миссию, умиротворенно урчала. Не соображая, что делает, Серафима Петровна на автопилоте поднялась на пятый этаж, нашарила в кармане пальто ключ, отперла дверь и вошла в квартиру. Там она выпустила Фисоньку из рук, прошла на кухню и тяжело опустилась на табурет. Только теперь до нее начал доходить смысл того, что довелось увидеть в квартире соседки. Серафиму Петровну начала бить нервная дрожь. Она сжала кисти рук, пытаясь ее унять, но дрожь не проходила. Тогда Серафима Петровна дотянулась до стола-тумбы, извлекла из его недр «обморочную» бутылочку с клюквенной настойкой, откупорила резиновую пробку и прямо из горлышка сделала солидный глоток. Напиток заставил женщину закашляться, но возымел благоприятное действие. Руки хоть и продолжали трястись, но уже не так интенсивно, а мозг начал соображать чуть лучше.

— Надо сообщить в милицию, — вслух произнесла Серафима Петровна. — Нельзя допустить, чтобы она вот так лежала там…

Телефонного аппарата у Серафимы Петровны не было, но опорный пункт милиции находился буквально в двух шагах от дома, поэтому, собравшись с силами, Серафима Петровна вновь вышла из квартиры и заковыляла вниз. Проходя мимо двери Натальи, она отвернулась и ускорила шаг и, только добравшись до опорного пункта, выдохнула.

Робко войдя в тесное помещение, она осмотрелась. Грязное зарешеченное окно, узкая скамья вдоль стены, над скамьей массивный стенд, на котором вперемежку наклеены отпечатанные листы с черно-белыми фотографиями. Угрожающего размера надпись в верхней части стенда гласила: «Их разыскивает милиция». «Странно, — подумала Серафима Петровна. — Если сами же разыскивают, для чего клеить?» Но в данный момент этот вопрос ее мало волновал, всплыл скорее автоматически. Что ее действительно беспокоило, так это дежурный милиционер, строго поглядывающий на нее сквозь стекло смотрового окошка. Под его пытливым взглядом Серафима Петровна совсем стушевалась. Она остановилась возле скамьи, дальше ноги ее не несли.

— Вы по какому вопросу, гражданочка?

Дежурный не выдержал первым, но его гортанный голос лишь сильнее напугал женщину. Схватившись за сердце, она рухнула на скамью. Дежурный взволнованно нахмурился и, нажав какую-то кнопку, прокричал вглубь помещения:

— Старшина, срочно сюда, тут женщине плохо!

С минуту в тесной дежурке стояла напряженная тишина, затем звякнули ключи, глухо хлопнула внутренняя дверь, и в коридор неторопливо вышел старшина. Широкоплечий, с тяжелой походкой, он двигался уверенно, будто уже сто раз сталкивался с внезапными обмороками посетителей. Но, завидев бледную женщину на скамье, он посуровел, в глазах мелькнуло озабоченное выражение.

— Что тут у тебя, Пеньтихин? — спросил он, обводя взглядом дежурного за стеклом и оседающую на скамейке Серафиму Петровну. — Опять граждан пугаешь?

— Да вот, женщина… — растерянно доложил дежурный. — Я только и успел спросить, с чем пришла, а она сразу за сердце и вот…

Старшина приблизился, склонился над женщиной, чуть понизив тон, произнес:

— Дышите ровнее, гражданочка. Не тревожьтесь. Вам воды? Или врача вызвать?

Серафима Петровна силилась что-то ответить, губы ее дрогнули, однако старшина так ничего и не услышал.

— Воды, — коротко приказал старшина дежурному. Тот мигом исчез за перегородкой.

Пока ждали возвращения дежурного, старшина сел рядом, осторожно оперся рукой на край скамьи. Он молчал, но его спокойное присутствие подействовало на Серафиму Петровну сильнее любых слов. В маленьком помещении, пропахшем табаком и по́том, ей вдруг стало почти по-домашнему уютно. Дыхание женщины постепенно выравнивалось. Она закрыла глаза, стараясь собраться с силами, и после минутной паузы прошептала:

— Ох, не могу…

Старшина тяжело вздохнул, такие сцены для него были не в новинку, но ему вдруг до боли стало жаль эту немолодую женщину.

— Может, расскажете? — мягко, без нажима произнес он. — Вы ведь не просто так здесь оказались. Не на огонек заглянули, верно?

В этот момент вернулся дежурный, неся кружку с водой. Серафима Петровна послушно взяла ее дрожащими руками и сделала маленький глоток. Бросив благодарный взгляд на дежурного, она вернула кружку.

— Спасибо, мне уже лучше, — слабым голосом проговорила она.

— Вот и славненько, — старшина потер руки. — Значит, все в порядке?

— Нет, не в порядке, — ответила Серафима Петровна. — У меня такое… Даже не знаю, с чего начать.

— Начните с главного, — посоветовал старшина. — По опыту знаю, что это самый действенный способ избавиться от волнения.

— Моя соседка лежит в своей квартире мертвая, — выпалила Серафима Петровна. — Думаю, ее убили.

Слова Серафимы Петровны произвели эффект разорвавшейся гранаты. Дежурный отпрянул, старшина крякнул и нахмурил брови.

— Убили? Вашу соседку? — зачем-то повторил он слова женщины. — Вы уверены, гражданка?

— Ну… Я… Думаю…

— Так! Вот как мы поступим, — растягивая гласные, начал старшина. — Сейчас мы пройдем в кабинет, и там вы все расскажете старшему оперуполномоченному. Он как раз по таким делам специализируется.

— Может, лучше я вам все расскажу? — робко попросила Серафима Петровна. — Все-таки мы с вами уже не чужие, мне было бы легче…

— Простите, вас как звать-величать? — спросил старшина, а сам незаметно подал знак дежурному, и тот скрылся за стеклянной перегородкой.

— Язикова Серафима Петровна, — поспешно представилась женщина. — Простите, совсем забыла про хорошие манеры. Такое потрясение!

— Серафима Петровна, — старшина старательно подбирал слова. — Вы сказали, что ваша соседка убита. Как вы это определили? Как вы вообще узнали, что она мертва?

— Да все Фисонька, — начала женщина. — Я ей все твердила: Фисонька, не хулигань, пойдем домой, пообедаем и спать ляжем. А она, строптивица, совсем от рук отбилась, вот и влетела к Наталье в квартиру. А уж когда я за ней пришла, тогда соседку и увидела. Теперь, наверное, до самой смертушки ее лицо перед мысленным взором стоять будет.

— А что же Фисонька? — спросил старшина.

— А Фисоньке хоть бы что! Лежит себе на одеялочке, посапывает. И аппетит у нее не пропал, и сон крепче крепкого. Вот уж у кого нервы железные, — лепетала Серафима Петровна. — Правда, в жизни ей тоже с лихвой досталось. Да… Побила ее жизнь, что и говорить. Она потому людей и не любит, что они ее с малолетства подводили.

— И где же сейчас Фисонька? — задал новый вопрос старшина. — Почему же вы ее с собой не привели?

— Что вы, что вы! Она и здесь все разгромит, — замахала руками Серафима Петровна. — Ее в незнакомые места водить опасно.

— Потому она и соседку вашу убила, что в незнакомое место попала? — осторожно осведомился старшина.

— Кто? — опешила Серафима Петровна. — Фисонька?

— Ну да. Как я понял с ваших слов, она пришла к соседке и учинила там погром, отчего та и умерла, — выдал старшина сжатый пересказ истории Серафимы Петровны.

— Да вы что! И как только у вас язык повернулся такое сморозить! Чтобы моя Фисонька людей убивала?!

— Не волнуйтесь так, гражданочка, мы во всем разберемся, — старшина попытался утихомирить женщину. — Если ваша внучка Анфиса никого не убивала, мы так и запишем.

— Внучка? Вы сказали «внучка»? — Серафима Петровна какое-то время не мигая смотрела в глаза старшины, а потом громко, с юношеским задором захохотала.

В таком состоянии и увидел ее старший оперуполномоченный Илья Барышников, когда старшина привел женщину в его кабинет. Переглянувшись со старшиной, Барышников не стал задавать вопросов. Вместо этого пригласил женщину в кабинет и предложил стул. Все еще смеясь, Серафима Петровна заняла место напротив капитана, но когда за ее спиной хлопнула дверь, возвещая о том, что старшина ушел, смех мгновенно прекратился. Глядя в серьезное лицо капитана, Серафима Петровна вспомнила все, что с ней случилось, и залилась слезами.