Четыре дня спустя я отвожу Тоню в аэропорт. Выглядит она сногсшибательно.
– Пожелай мне удачи. – У стойки регистрации она целует меня так страстно, что я почти верю: у нас все получится. Пока Тоня не добавляет: – Разберемся с ней, когда я вернусь.
Моего хорошего настроения как не бывало.
Вернувшись ближе к вечеру домой, я еще долго стою на крыльце, держа люльку с ребенком, не в силах зайти внутрь. Это бунгало было нашим райским уголком. Теперь оно кажется мне тюрьмой.
У меня мелькает безумная мысль: отвезти Лиззи в город, в больницу, рассказать, что произошло, и принять все последствия. То, что Тоня имеет в виду под «избавиться от нее», пугает меня до смерти.
Наконец я сдвигаю засов на двери и вхожу внутрь.
Каждый раз, когда я переступаю порог, у меня трясутся поджилки, ведь я ожидаю увидеть Лиззи мертвой. Но когда заглядываю в спальню, она на месте: сидит, раскачивается из стороны в сторону, обхватив одной рукой колени, а другой рукой рисует на простыни какие-то узоры.
Она больше не реагирует ни на меня, ни на Тоню. Только услышав писк Маккензи, слегка поворачивается в ее направлении. В моменты относительных просветлений я даю ей подержать ребенка. Лиззи берет ее и что-то нашептывает, какое-то слово, которое я долго не мог разобрать. Кажется, она повторяет одно и то же: «Цветочек».
То, что Тоня собирается сделать с Лиззи, меня пугает. «Избавиться от нее» явно не означает «отвезти в больницу».
Несколько часов я пребываю в мрачном настроении. В доме так тихо, что это меня убивает. Терпеть не могу тут находиться, когда Тони нет. Чувство вины пожирает меня изнутри, стоит подумать о Лиззи и ее состоянии.
Потом вина сменяется паранойей.
Сначала я думаю, что произойдет, если Тоня меня бросит. Вдруг она не вернется из Нью-Йорка? Я останусь с Лиззи и ребенком сам по себе, и расплата ляжет целиком на меня.
Но тут я понимаю, что Тоня никогда этого не сделает. Она меня любит. Она пожертвовала своими чувствами, позволив мне жить с Лиззи, пока мы придумывали свой план. К тому же Тоня не сможет изображать из себя Лиззи, если я не буду на ее стороне.
Захожу на кухню и вытаскиваю из шкафчика бутылку виски. Наливаю себе стаканчик, потом еще, и довольно скоро напряжение спадает.
Но следом за расслаблением приходит ужас, от которого мои мысли замыкаются в мертвую петлю.
Мы не можем избавиться от Лиззи. Это невозможно. Это просто… ужасно. Так нельзя.
Я убеждаю себя, что ничего плохого не случится, если я отвезу Лиззи к врачу. В конце концов, она может никогда полностью не оправиться, ведь так? Я должен это сделать. Это правильно.
К моменту, когда приканчиваю еще стаканчик виски, я уже полностью убежден, что должен отвезти Лиззи в город. Вваливаюсь в спальню и тяну ее за руку.
– Пойдем, Лиззи.
Ее глаза перебегают на запястье, за которое я ее держу, потом, в панике, на меня, и она пробует выдернуть руку.
– Нам надо ехать. Надо попасть в город. Немедленно! – настаиваю я и тяну ее сильнее, пытаясь поднять с кровати, но она начинает отбиваться, издавая странные приглушенные звуки, будто животное, загнанное в угол.
Никакими силами мне не удается поднять ее, и вскоре я сдаюсь.
Лиззи плачет. Я приношу ребенка, и она смотрит на него, пока пустота в ее глазах постепенно не превращается в нежность, когда я даю ей подержать Маккензи.
И как я в это вляпался?
Спустя некоторое время забираю у нее девочку, кладу в люльку и выхожу из дома.
Бунгало душит меня. Впервые мне становится жаль Лиззи – из-за того, что произошло во время родов. И я не смогу исполнить то, что собирается предложить Тоня. Никогда в жизни.
На этот раз я не закладываю дверь засовом, даже не запираю. Несу ребенка с собой к озеру – от бунгало дотуда каких-то две минуты ходьбы, – ставлю люльку в паре метров от берега и захожу в воду, как был, в одежде. Погружаюсь с головой и с кашлем выныриваю. Надо было захватить с собой виски, потому что я пьян, но пьян недостаточно. У меня не получается выкинуть из головы жизнерадостную улыбку Тони и ее пугающие слова: «Мы должны избавиться от нее». Я не могу забыть окровавленную постель, на которой родилась Маккензи. Не могу забыть животные стоны, которые издает Лиззи, когда я прикасаюсь к ней.
Я не могу распутать узлы, которые мы завязали.
Снова погружаюсь в воду, мечтая, чтобы какая-нибудь гигантская рыба-людоед меня сожрала.
Тоня как-то рассказала мне местную легенду. Оказывается, в озере обитает большая популяция саргана, а этот вид редкий. Сарганы – уродливые твари, порой достигающие веса в 140 килограммов. Чудовища с острыми зубами, как на дурацкой вывеске у поворота с главной дороги.
За этим стоит целая история.
Как гласит легенда, столетия назад на озере стояла индейская деревня с парой десятков обитателей. Другое племя напало на них: женщин изнасиловали, мужчин перебили, скот зарезали. Победители два дня пировали и веселились, а потом, пьяные, ночью пошли купаться в озере. Больше их никто не видел. Но в озере еще долго вылавливали обрывки их одежды.
Сарганы, говорили местные, защищают озеро и тех, кто живет кормясь от него. Но сарганы не нападают на людей и не едят их. Разве что в легендах.
А жаль! Пускай бы прямо сейчас какой-нибудь кровожадный сарган разорвал меня своими острыми зубами и положил всему конец.
Я снова погружаюсь и задерживаю дыхание под водой. Мне хотелось бы утонуть. Выпей я больше и заплыви подальше, может, так и вышло бы.
Воздух в легких заканчивается, и я всплываю на поверхность. Кашляя и отплевываясь, слышу какой-то слабый звук.
Это ребенок. Маккензи. У нее едва открываются глаза, но она улыбается мне из люльки. По крайней мере, мне так кажется.
Прислушиваюсь к ее беспомощному писку и перестаю сдерживаться. Слезы так и брызжут из глаз. Задираю лицо к ночному небу и рычу как дикий зверь.
Это я позволил Тоне взять надо мной верх. И буду дальше позволять ей делать что она хочет. Потому что главное, чтобы мы были вместе – я, она и Маккензи. Все остальное не имеет значения.
Лиззи? Ей просто не повезло. Я не хотел причинить ей боль, но так уж вышло. Иногда в жизни приходится чем-то жертвовать.