Два дня спустя я встречаю Тоню в аэропорту. Широко улыбаясь, она бросается мне в объятия.
– Ух ты! – Отступает на шаг, удивленно изучая меня взглядом. – Пахнет так, будто ты выпил все, что было в доме.
Но вместо нотации она снова улыбается.
На улице дождь, летний воздух пропитан сладким ароматом цветущих деревьев.
– Видел бы ты это, Бен! Город! Огни! – восклицает Тоня, когда мы выезжаем на шоссе. – Небоскребы! Их офис на двадцать первом этаже. Двадцать первом!
Она показывает цифру пальцами, ее глаза широко распахнуты от восторга.
Могу себе представить. Я счастлив, что она счастлива; кажется, будто все происходит в каком-то другом мире. Но тут я вспоминаю, что это обман.
– Фокус с беременностью удался на ура, – рассказывает Тоня. – В рукописи был какой-то момент, который они хотели поправить, а я о нем понятия не имела. Пришлось списать забывчивость на беременность и роды, бла-бла-бла…
Она радостно смеется.
– Видел бы ты их физиономии! Они так извинялись, будто хотели сквозь землю провалиться. Можно использовать этот предлог еще много месяцев. Ну на случай, если мы что-нибудь упустим.
Настроение у меня мгновенно падает.
Месяцев?
Она говорит так, словно речь идет о сущих пустяках.
– У нас контракт на две книги, – продолжает Тоня. – А там что-нибудь придумаем. Например, я на десяток лет впаду в писательский блок.
Она правда считает, что это сработает?
– Десяток лет? – бормочу я. – Тоня…
Как бы мне ни хотелось провести с ней остаток жизни, мне казалось, что трюк с нью-йоркским издательством – одноразовый.
– Они сказали, деньги придут на наш банковский счет в течение десяти рабочих дней.
Тоня даже не замечает моей оторопи. Она вытаскивает из сумки зеркальце и, продолжая говорить, поправляет помаду на губах.
– Как только мы их получим, сможем переехать на Восточное побережье. И нам не придется жить у твоих родителей. Снимем что-нибудь. Симпатичный коттедж.
Тоня продолжает щебетать, пока я, сидя за рулем, внутренне сжимаюсь по мере приближения вывески с сарганом. Раз она говорит так, будто мы уже вместе, тогда…
Как быть с Лиззи?
– Тоня, – говорю погромче.
Она поворачивается ко мне, хлопая невинными глазами и наклонив голову.
Все и так достаточно плохо. Лиззи нуждается в профессиональной помощи. Последние два дня я совсем дошел до ручки, размышляя о том, чем все это закончится.
– Что будет с Лиззи? – спрашиваю я наконец.
Тоня продолжает глядеть на меня, пока я перевожу взгляд с нее на дорогу и обратно. Она ничего не говорит, не отводит глаз, и я вижу, как ее лицо постепенно превращается в застывшую маску.
– Мы это обсуждали, Бен, – отвечает она. – Я тебе сказала, – Тоня подчеркивает каждое слово, – что нам придется избавиться от нее.
– Тоня…
– Хватит! Забудь это имя. Ты знаешь, что должно произойти.
Когда я в следующий раз кошусь на нее, Тоня по-прежнему смотрит на меня, но в ее глазах нет никаких эмоций – один холодный расчет, от которого у меня по спине бегут мурашки.
Спорить с ней бессмысленно. Когда она впервые вернулась в бунгало из города, сразу после рождения Маккензи, то привезла книги из библиотеки. И показала мне статьи, где говорилось о необратимых повреждениях мозга в результате осложнений при родах. Теперь ее слова вспыхивают у меня в голове ослепительными алыми молниями. Я и так преступник, потому что пособничал ей. Преступник, потому что солгал, кто она такая, когда мы заполняли данные для свидетельства о рождении. Потому что был с ней в банке, когда она клала деньги на счет Лиззи – теперь уже свой.
– Она же овощ, Бен. Это уже не Лиззи. Больше нет. Кому-то придется занять ее место, чтобы позаботиться о ребенке. – Тоня кивает на Маккензи на заднем сиденье, впервые за всю поездку упоминая о ней. – Если не хочешь сесть в тюрьму, а собираешься зажить счастливой жизнью, которой достоин – мы оба достойны, – то будь уже мужчиной! – восклицает Тоня и отворачивается, глядя в окно. – Она должна исчезнуть.
От бессилия мне хочется кричать. Когда я вижу указатель с сарганом и сворачиваю на проселок, ведущий к бунгало, страх наваливается на меня с такой силой, что сердце едва не выскакивает из груди.
Когда машина въезжает на лужайку перед бунгало, я почти уверен, что у меня паническая атака. Я чувствовал нечто подобное все последние дни, и тревога не отпускает, даже когда я достаю люльку с Маккензи с заднего сиденья и мы с Тоней поднимаемся на крыльцо.
Стоит мне зайти в дом, и к горлу подкатывает тошнота. Очень скоро здесь совершится новое преступление, а я не знаю, как этому помешать, и не знаю, переживу ли его, но точно знаю, что Тоня – да.
Когда мы оказываемся на кухне, я сразу замечаю незнакомый клочок бумаги на столе.
– Этого здесь не было! – говорю, ставя люльку на пол и подходя взять клочок.
Там полная чушь, разрозненные слова и фразы. Я разбираю несколько предложений, но это скорее цитаты из какого-то фэнтези.
– Что такое? – бормочу себе под нос.
– Бен! – зовет меня из гостиной Тоня.
Когда я вхожу, она читает другой клочок; на диване лежат еще два, и один – на деревянном журнальном столике.
Откуда они взялись? К нам что, кто-то вломился?
Тоня поднимает на меня глаза. Они горят восторгом, как в тот момент, когда она прочитала первую рукопись Лиззи.
– Кое-кто у нас приходит в себя, – говорит Тоня с усмешкой. Но она не злится. Нет, она… восхищена. – Идет к спальне и распахивает дверь. – С ума сойти…
Делаю шаг к ней – и, ошеломленный, оглядываю комнату.
Повсюду валяются клочья бумаги. Книги сняты с полок, из них вырваны страницы, пустые места исписаны и исчерканы вручную. Лиззи сидит на постели, корябая что-то на очередном обрывке.
– Она потеряла рассудок. Окончательно, – шепчу я.
При этом зрелище мое сердце сжимается, а потом быстро стучит в панике, когда Тоня подбирает с пола еще один клочок.
– Кажется, она по памяти записывает свою фэнтези-сказку, которую когда-то начинала. Вот только… – Она хмурит брови. – Тут сплошные ужасы, Бен. Да, похоже, она потеряла разум.
Перепутанный, я стараюсь не встречаться с Тоней глазами. Похоже, теперь у Лиззи точно нет шансов.
У меня подкашиваются колени. Хочется немедленно сбежать; я не готов к тому, что будет дальше. Не хочу знать, какой жуткий план Тоня вынашивает для Лиззи.
Вот только когда я поднимаю на нее взгляд, Тоня улыбается. Одну за другой она подбирает бумажки и тщательно прочитывает каждую.
– А знаешь что? Это хорошо, – бормочет она.
Брови у меня ползут вверх.
– Ч-что?
– Очень хорошо! – восклицает Тоня громче. – Оказывается, она не так уж и бесполезна. – Поворачивается к Лиззи и гладит ту по волосам. – Знаешь, Тоня, это очень, очень хорошо, – повторяет она.
Тоня?
Лиззи не отвечает.
Меня снова начинает мутить. Она называет Лиззи Тоней. Так не должно быть.
– Просто прекрасно, – продолжает Тоня. – Сможешь написать больше? Гораздо, гораздо больше? – Она треплет Лиззи по голове, слово щенка. – Хорошая девочка! Я привезу тебе еще бумаги и всего прочего… Это великолепно!
Тоня переводит глаза на меня. Я сразу вижу: она что-то задумала. Еще никогда мне не становилось так муторно от осознания, что ее план включает нас обоих и распространяется на много лет вперед. По крайней мере, от ее следующих слов я испытываю некоторое облегчение.
– Бен, похоже, у нас тут курица, несущая золотые яйца. – Тоня улыбается. – Думаю, имеет смысл подержать ее еще.